Я с большим интересом прочел, или, вернее, перечел, две ваши книги, “Чистая поэзия” и “Молитва и поэзия”, затрагивающие глубочайшие проблемы духа и самовыражения. Это труды поистине сократические — они ставят больше вопросов, чем дают ответов, но вопросы так хорошо сформулированы, что от них невозможно отделаться простыми отговорками. Никто не любит, когда его “расспрашивают” в такой резкой и вольной манере, и раздраженное замешательство людей, подверженных предрассудкам, вполне объяснимо и сродни тому раздражению, которое испытывали собеседники старого ловца душ. По существу вы тысячу раз правы, и я даже не понимаю, о чем, собственно, идет спор. Поэзия, как гласит расхожая истина, — это продукт “поэтического дара”, больше отвечающий нашему воображению и чувствам, нежели рассудку. Это не означает, что разум, вкус и, главное, чувство меры не играют в творчестве никакой роли, но они отходят на второй план, служа ему опорой и контролируя его. Поэзия выражает определенную потребность созидания, она воплощает в словах наши представления о мире и наши взгляды на ту или иную вещь. Поэтому воображение должно питаться живым и сильным представлением — пусть не очень отчетливым и несовершенным — о предмете, который она хочет облечь в поэтическую форму. Кроме того, необходимо, чтобы мы испытывали желание по отношению к этому предмету, чтобы нас подстегивали тысячи мелких разрозненных прикосновений и призыв откликнуться самовыражением на впечатление. Произведение искусства есть результат совместных усилий воображения и желания.

Слово “вдохновение” можно употреблять в трех различных значениях.

Первое — самое широкое, близкое к понятию “призвание”. Способность творить, соединять воображение с желанием, находить точные слова — это природный дар: “Nascuntur poeta”[5]. “Если бы не тайный голос неба...” Вы приводите, и можно приводить еще и еще, бессчетное множество примеров. В таких случаях принято говорить, что на поэта “снизошло”. Словно кто-то внезапно вдохнул в нас жизнь, пробудив наши дремлющие дарования, и разжег в нас творческий огонь, наделяя нас даром речи. Но никто не может раздуть пламя, если у него нет дров, если они не припасены заранее.

Второе значение относится к реальному вдохновению, на которое проливают свет исследования П. Жусса. Поэт ищет вдохновения с помощью некоего ритмического возбуждения, повторов и чтения нараспев, напоминающего манеру муэдзинов. Вот он, потирая руки, прогуливается взад-вперед, отбивает такт, что-то бормочет себе под нос. И постепенно с помощью этого постоянного раскачивания между полюсами воображения и желания начинает пробиваться родник слов и идей. Все способности напряжены, внимание сконцентрировано до предела, чувства приведены в состояние боевой готовности: память, опыт, фантазия, терпение, отвага, подчас даже героическая, вкус, сверяющий результат и намерение, разум, который все время наблюдает, взвешивает, требует, подсказывает, обуздывает, подталкивает, отделяет, клеймит, соединяет, размещает и наводит повсюду порядок, внося свет и гармонию. Разум действует не сам по себе, а лишь наблюдает за нашими действиями. Если вы хотите понять природу вдохновения, взгляните на оратора: его воодушевляет одобрение публики и, напротив, расхолаживает непонимание. Или на негодующего человека во власти великой страсти. Его переполняют слова и идеи, но тайная, хладная мудрость, стынущая под кипящей лавой идей, подсказывает ему, что сказать, а о чем — умолчать, что предложить и в какой последовательности. Возвращаясь в свое естественное состояние, он поражается собственному красноречию. Даже на совете руководителей слушают того, кто защищает свое мнение убежденно и уверенно. Поздравим его и скажем: “Вы нашли верное слово, убедительный факт, вас посетило истинное вдохновение”. Оратор, как и поэт, — это человек, который по желанию может ввести себя в экстаз. Чувства рождаются не из тьмы, а из горнего света.

Одним словом, поэзия не может существовать без чувства или, если угодно, без движения души, управляющего словами. Стихотворение — это не безжизненный, хорошо отлаженный часовой механизм, иначе лучше было бы заниматься версификацией на тему жизненных неурядиц или игры в бильярд. Даже разум не может работать в полную силу без импульса желания.

Второе значение слова наводит на мысль, что вдохновение задевает способность души, которую схоласты именуют “вожделеющей” и “раздражительной”. Так же как слову предшествует дыхание[6], выражению должен предшествовать душевный порыв, который у человека претворяется в слова, а у животных — в щебет. Но в этом дыхании и желании уже есть свой строй и свой разум.

Слово “вдохновение” имеет еще одно, более узкое значение, и выражение “чистая поэзия”, употребленное вами, вполне оправданно. Говорят, что привычка — вторая натура. То есть в обыденной речи мы употребляем слова не для того, чтобы раскрыть значение предмета, а для того, чтобы его обозначить. Таким образом, мы употребляем слова, чтобы иметь возможность пользоваться предметами. Слова в этом случае представляют собой образчик грубого, подручного и урезанного смысла и становятся расхожей монетой. Но поэты употребляют слова совсем иначе. Они используют их не в утилитарных целях, а создают из тех звуковых оболочек, которые слово предоставляет в их распоряжение, изображение одновременно внятное и приятное. Привычка сообщает естественной природе вещей иную суть, то есть практическое, утилитарное значение слова становится его врагом — врагом, которого нужно запутать, сбить с толку и усыпить, как некогда флейта Гермеса усыпила жестокого Аргуса. Вот для чего нужны ассонансы и аллитерации, чередование слогов, упорядоченность ритмов и вообще вся просодия. Как только приоткрывается повседневная и подневольная часть души, отныне покоренная и захваченная, душа свободно следует вперед бесконечно легким и быстрым шагом, обходя предметы, обретшие свой первозданный смысл:

Я говорю о бесконечно легких и быстрых шагах, поскольку наше упрямство, наше невежественное любопытство, наша непокорность Божьей деснице увлекают нас с пути истинного, порочат целомудрие этого образа, возникающего не перед нами, но рядом с нами, грозя разрушить чары внутреннего стража и вернуть словам их вторую натуру — собственническую и эгоистичную. Говоря о “чистой вещи”, я не хочу сказать, что она не служит нашим повседневным целям, но скорее в своем полном значении она представляет собой образ некой Божественной сущности, различимый и сладостный, и слово во всей его полноте, слово по преимуществу, слово — корень и ключ дарует нашему разуму совершенное понимание, но всегда вместе с той фразой, что увлекает нас за собой. Мы понимаем (в поэтическом смысле слова), что же происходит на самом деле.

Именно в этом смысле поэзия соединяется с молитвой, поскольку она высвобождает чистую сущность вещей, сотворенных Богом и свидетельствующих о Нем.

Но и в этом смысле она все же бесконечно ниже молитвы, ибо человек создан для одного Бога, а не для вещей, и если он сподобится приблизиться к Богу, то лучшим путем к Нему будет самый прямой.

1927