...Благодаря заботам моего друга я вновь среди вас, мои канадские собратья, вновь у вашего семейного очага. Я хочу сказать вам несколько слов о французской песне, о песне, что, как доброе старое вино, столь часто согревала сердца первопроходцев и, если можно так выразиться, золотила своей наивной нежностью уста их пращуров, о песне, ставшей достоянием простецов и храбрецов. Нередко позабытая в шуме больших городов, в Канаде она сохранила очарование и неприкосновенность национального сокровища.

ХVII и ХVIII века — свидетели создания и процветания французской нации в Канаде — были для нашей поэзии не слишком счастливым временем. Конечно, мы обязаны Расину, Андре Шенье и прежде всего Лафонтену чистыми и отточенными интонациями нашей поэтической речи, достигшей величайших высот утонченности и учтивости. Но уже тогда некоторые знаменитые наши писатели чувствовали, что поэзия — это не только средство выразить метания и вспышки духа, не только искусство красноречия или политических дискуссий, галантности и сатиры. Уже во времена Мольера сердце во весь голос заявляло о своих правах, требуя того, что захватывало бы и могло заставить человека вслушиваться и откликаться всем существом, не только услаждать праздное любопытство завсегдатаев салонов, но будить доблесть на поле боя, под куполом синего неба, вызывая слезы женщин и улыбки детей. Нескладному сонету Оронта герой мольеровского “Мизантропа” не колеблясь предпочел старинную песенку о короле Генрихе, и, дерзну сказать, я вполне одобряю его выбор. История литературы, написанная людьми недалекими и предвзятыми, содержит удивительные пробелы и чудовищные несправедливости, сильно искажающие ее. До смешного преувеличенное место занимают в ней вещи, лишенные всякой ценности, например романы Стендаля, и замалчивается такое мощное направление литературы, как приключенческая литература от Огюста Маке, Эжена Сю, Эркман-Шатриана до Поля Феваля и Жюля Верна. Это направление — одно из интереснейших явлений в литературе ХIХ века, сравнимое лишь с расцветом средневекового героического эпоса. А в ХVIII веке к поэтам причисляют Вольтера и Жана Батиста Руссо[8](о Господи, я чуть не добавил сюда Корнеля), отмеченных полным отсутствием всякого чувства и воображения. Но почему-то осталось незамеченным, что эта эпоха подарила Франции чудесное, несравненное соцветие народных песен. Стало уже хорошим тоном восхищаться немецкими романсами и шотландскими балладами, но в научных трактатах мы не найдем ни единой строчки об этих сокровищах свежести, веселья, мечты и чувства, не говоря уже об изумительном, сочном, идущим от нашей почвы языке песен, чей ритм звенит в нашей памяти и вызывает слезы умиления. Сердце ребенка, как и сердца взрослых, упорствует и остается глухим к витиеватой и напыщенной декламации, к псевдогероическому многословию, жеманным и надуманным оборотам, которыми нас пичкают с детства. Но когда мы слышим рефрен из песенки “На Северном мосту”, или “Рядом с моей блондинкой”, или “Кавалер де Грие”, наша душа трепещет, взор проясняется и перед нами раскрываются божественные врата мечты, фантазии и “прекрасной любви” — по слову Данте. Вместе с безвестным певцом мы взрослеем, возвращаясь в детство. Голоса отцов и голоса мальчишек и девчонок, залезающих нам на колени, чтобы послушать нас, мешаются с нашими. Прошлое оживает, музыка сама собой пронизывает слова, лишенные условности и исходящие из глубины нашего сердца, мы воспринимаем их, почти не замечая, как мы поем, да, именно так, мы, французы, — другие по сравнению с англичанами или турками, нравится им это или нет. В песне звучат наши мечты, наша любовь, наши разговоры наедине с Богом, с природой, с юной нежноликой девушкой, которую нам хочется взять за руку. Вон виднеется колокольня Санлиса, а вот Арденнский лес, вон башни Нормандии и Бретани, а вот дорога, по которой проходили святой Людовик и Жанна д'Арк, а Вийон и Верлен карабкались по склону холма, чтобы посмотреть на них. А вот еще бескрайний, густой лес, огромная река, по которой поднимались вверх героические спутники Кавелье де Ла Салля[9]и отца Маркетта[10]с веслами в руках и мушкетами наперевес. В американскую пустыню нас привели не только крест и шпага, но и соловьиный голос, определенный тембр, определенный нюанс музыкальной окраски, подобный нашим старинным гобеленам, неотделимый от французской речи. Храните, берегите это сокровище, дорогие канадские братья. В один прекрасный день механическая музыка или суровый американский джаз заставят вас позабыть живое слово отцов, и этот день станет грустным событием для Новой Франции, лежащей между Монреалем и Акадией: я от всего сердца надеюсь, что он никогда не наступит.

Поэтому, что бы ни говорили педанты, французская песня жива. Ее не удалось задушить даже во время кровавой революционной диктатуры и единовластия корсиканца, — именно тогда появились такие шедевры, как “Кадеруссель” и “Месье Дюмолле”, а во времена Реставрации — песни непокорных: “Король Дагобер” и “У меня есть хороший табачок”. И в сборнике песен Беранже можно найти столько прекрасных произведений, перемежающихся слабоумными антиклерикальными виршами. Рефренами Пьера Дюпона[11]справедливо восхищался Бодлер. Позднее появились развлекательные шлягеры Гюстава Нодо и веселые мелодии из оперетт. И ныне французские крестьяне и горожане идут сражаться против завоевателей, запевая “Мадлон”[12]вперемешку с “Марсельезой”[13]. Поймите, дорогие канадцы, что поэзия и музыка, равно как и живопись, не должны быть уделом лишь образованных и праздных литераторов, которых Рембо называл “сиднями”. Все люди на свете имеют право и обязанность петь. Каждое действие, каждое чувство должно рождать отклик в наших устах. Речь идет не о чем-то сверхъестественном — мы не должны думать о сенсации и успехе, как никогда не думали о них наивные и поистине великие художники. Речь идет об удовольствии, которое мы можем доставить нашему внутреннему слуху. Нужно лишь немного постараться, вот увидите, понадобится лишь слабое качание маятника или тонкий напев флажолета! В старинных французских замках мне часто попадались альбомы, где наши бабушки воспроизводили своими старательными, неловкими и усердными карандашами привычные картины и дорогие им лица. И я всегда находил в них такое чувство и очарование, которые не способна передать жалкая фотография. Вместе с рисунками в этих альбомах хранились песни: чувствительность и добродушие наших предков запечатлели в них разные события из жизни семьи и дружеские встречи. Дорогие друзья, храните эту традицию. Даже Церковь голосами апостолов призывает нас петь не только в соборах, где звучат прекрасные латинские и французские песнопения, но и в небольших храмах, которые могут стать вашей домашней церковью. Едва проглянет солнечный луч, как ласточка с пением взмывает в небо. Что же в таком случае должны делать мы, католики, неизменно просвещаемые солнцем истины?

28 мая 1937 г.