Вагон второго класса пассажирского поезда Николаевской железной дороги есть одно из тех мест, где так называемые «ближние» перестают быть словом переносным, а становятся несносною реальностью. И нужен большой запас природного или приобретенного альтруизма, чтобы не пожелать этим ближним быть как можно подальше. Я в таких случаях стараюсь сохранять человеколюбивое расположение посредством экономии душевных сил, заменяя убыточное раздражение полезным вниманием. Прислушиваюсь к разговорам. «Доказано наукою, — возглашает звучный баритон, — что Россия через сто лет будет иметь четыреста миллионов жителей, тогда как Германия только девяносто пять миллионов, Австрия — восемьдесят, Англия — семьдесят, Франция — пятьдесят. А потому…»

Говорящий — высокий мужчина «седой наружности» и технического вида. И он, и его слушатели принадлежат, очевидно, к самой счастливой части населения. Я разумею ту общественную массу, которая в прозе называется «почтеннейшая публика», а в стихах «толпа» и даже «чернь непросвещенна». Но несмотря на брань поэтов, это есть все–таки самая счастливая часть населения. Некоторые утверждают, что всех счастливее так называемый «народ» или «мужик». И правда, что мужик обладает некоторыми важными условиями истинного счастья; но две особенности мужичьего состояния портят все дело и мешают самым лучшим возможностям перейти хотя бы в посредственную действительность. Во–первых, мужик подвержен стихийным бедствиям, от которых ограждены прочие классы населения (за исключением только гаванских чиновников), а во–вторых, — он, будучи, по собственному сознанию, глуп[13], чрезмерно огорчается своими невзгодами и впадает в уныние, вместо того, чтобы — по альтруистическому указанию знаменитого дьяка у Толстого (Алексея) — находить свое удовлетворение в благосостоянии других[14].

Если, таким образом, «мужик» не может быть счастлив, как беззащитная жертва стихий и собственной глупости, то счастье людей, преданных размышлению, в корне подрывается невозможностью успокоения, неотступностью двух вопросов: да так ли это? и что же дальше? Счастье, невозмутимое ничем, кроме личных и семейных крушений (железнодорожные — не в счет), остается, значит, уделом той «почтеннейшей публики», для которой стихийные бедствия не идут дальше «дурной погоды», а запросы мышления останавливаются на мнимых истинах, мнимо доказанных какою–то мнимою наукой. «Публика» сама не мыслит, так же, как она сама не шьет себе сапог и не печет хлебов. И в умственном, как и в материальном отношении, она живет на всем готовом, и её готовые мысли только способствуют её чувству довольства, именно потому, что они не возбуждают в ней двух беспокойных вопросов: «да так ли это?» и «что же дальше?»

Для человека, не покупающего свой духовный хлеб готовым в какой–нибудь булочной, а вырабатывающего его собственным трудом, какие мучения приносит хотя бы, например, чувство патриотизма! Если вы не верите, чтобы патриотизм мог доставлять действительные мучения, я согласен выразиться мягче, — скажу: мучительные тревоги. В каком состоянии находится отечество? Не показываются ли признаки духовных и физических болезней? Изглажены ли старые исторические грехи? Как исполняется долг христианского народа? Не предстоит ли еще день покаяния? — Все это только варианты двух роковых вопросов, в корне подрывающих наивный и самоуверенный оптимизм «почтеннейшей публики». Она этих вопросов не знает и её патриотизм доставляет ей только удовольствие и ликование. Он весь исчерпывается знаменитою пиитическою формулой: «гром победы раздавайся!» Конечно, и размышляющий патриот не меньше «публики» желает «грома победы», но, выйдя из того возраста, когда горсть ловко и во–время брошенных «хлопушек» может доставить неизреченное блаженство, размышляющий патриот знает, что «гром победы» бывает двух родов: настоящий, при достаточном внутреннем основании, и фальшивый, справедливо обозначаемый как «гром не из тучи»…

Пример последнего рода — грозное для врагов и даже для друзей заявление, что через сто лет в России будет четыреста миллионов жителей. За этим громом, очевидно, не стоит никакой тучи, кроме тучи невежества. Люди, доверчиво повторяющие такую бессмыслицу, словно научный вывод, не догадываются даже о том, что рост населения в известной прогрессии, как и всякое явление, обусловлен рядом других явлений, и что с изменением этих явлений, как причины, изменяется и её последствие. Но люди из публики, самоуверенно говорящие: «наука доказала», даже вовсе не представляют себе рост народонаселения как условный факт, зависящий от разных факторов, а видят в нём какой- то непреложный фатум, благосклонный к нашему отечеству и немилостивый — к другим странам.

Между тем, при малейшем размышлении ясно, что в России, как и во всякой стране, вчерашний рост населения сам по себе ничего не говорит о завтрашнем, как тот факт, что кто–нибудь вчера был здоров, нисколько не помешает ему же опасно заболеть завтра. Да и зачем говорить о завтрашнем, когда дело переменилось уже сегодня? По недавно обнародованным несомненным статистическим данным, та значительная прогрессия, в которой возрастало наше население до восьмидесятых годов, с тех пор стала сильно убывать и в некоторых частях Империи уже сошла на нуль. А именно в губерниях средне–черноземной полосы с 1885 года прибыль населения, как известно, вовсе прекратилась, и тот значительный (хотя и меньший, чем ожидали) прирост в 12 миллионов за 10 лет, который обнаружен переписью 1897 г.,

падает преимущественно на различные нерусские или полурусские окраины. Чтобы отделаться как–нибудь от этого печального факта, напрасно пытались объяснить его переселениями из центра к окружности страны. От этого объяснения нужно отказаться. Во- первых, цифра переселенцев из центральных губерний за 10 лет, сама по себе довольно большая, совершенно ничтожна сравнительно с тою цифрою, какою должен бы был выразиться естественный прирост населения за те же годы и в тех же губерниях, если бы этот прирост происходил в прежней прогрессии; во–вторых, переселенческое движение помимо центральных губерний было очень сильно, например, в Царстве Польском, не изменив, однако, высокой цифры прироста на месте; наконец, если бы остановка в приросте сельского населения центральной России происходила от переселений, то чем объяснить такую же остановку относительно города Москвы, откуда никто не переселяется, а куда, напротив, притекает промышленный люд большими количествами? А между тем население Москвы, удвоившееся за шестидесятые и семидесятые годы, продолжавшее и в восьмидесятых годах расти, хотя не с такою быстротою, в последнее десятилетие останавливается на пороге миллиона и никак не может его перешагнуть. Есть, значит, помимо механического перемещения людских масс, какая–то органическая причина, остановившая наш рост.

Волей–неволей должны мы обратиться к патриотизму размышляющему и тревожному. Безотчетный и беззаботно–счастливый оптимизм патриотов ликующих, помимо его умственной и нравственной скудости, теряет под собою всякую фактическую почву на наших глазах. На вопрос: что будет с Россией через сто лет — нельзя нам отвечать даже с тою определённостью, которая выражается в цифре 400 миллионов жителей. Но неужели нам ничего неизвестно о будущности России? Мы знаем, конечно, что с нею будет то, что угодно Богу. Но не лицемерие ли это — останавливаться на общем указании неисповедимой для нас воли Божией, — указании, из которого ничего не следует, и которое ни к чему нас не обязывает? Разве мы не знаем еще и того, что именно угодно Богу от нас, от России? Если еще и не знаем, то это — наша вина, и от нас зависит ее и исправить, — наверное узнать, чего хочет от нас Бог. Ведь не Прихоть и не Произвол над нами, и есть у нас разум и совесть, чтобы познать высшую волю, — и вот настоящая, единственная задача для размышляющего патриотизма.

26 июля 1898 г.