I Семья народов.
«Не добро народу быть одному». Эту истину понимали и язычники. Было время, явился на свет суровый pater familias с своею patria potestas и собрал множество народов в один семейный круг. Режим, которому римлянин подчинил эту великую семью народов, не был мягким, как не был мягким и лежавший в основе режим приватной римской семьи. Но все–таки это была семья, и домовладыка требовал только мирного совместного жительства её членов и признания своей верховной власти над ними всеми, нисколько не покушаясь на их личные права и особенности. Принудительного олатынения не знала ни римская республика, ни империя Цезарей, — всякому народу предоставлялась свобода языка, быта, религии. Вследствие относительной свободы частей единство целого делалось не только более содержательным, полным и глубоким, но вместе с тем и более крепким: живое тело, при всей своей сложности и разнообразных обособлениях своих частей, гораздо крепче и устойчивее простой и однообразной кучи песка, которую разнесет первый ветер. Настолько крепким и устойчивым казался сложный организм римской империи сравнительно с прежними механическими громадами, — что во всех устах слово «вечный» стало его обычным эпитетом.
Роковой недостаток, сокрушивший эту вечную империю, состоял не в том, что она была семьей многих народов (иначе и самой империи не было бы), а в том, что это была семья языческая, и власть домовладыки опиралась на основы, чуждые безусловной правде, и потому могла только выдавать себя за божественную, но не быть такою в самом деле. Перенесенная в Византию, римская империя подчинилась абсолютной правде и через это сама получила право на абсолютность. Но право само собой не осуществляется: единственное, но зато непременное, условие его истинного осуществления есть исполнение связанной с ним обязанности. Империя осталась языческою и в Византии.
Вне старого римского круга народов, в северо–восточном углу Европы, свободным нравственным решением создалась другая семья. Несколько славянских и финских племен, согласившись между собою, призвали из–за моря верховную власть, как беспристрастного третейского судью для решения своих споров. Сроднившись со своими новыми подданными, правитель скоро стал для них старшим родичем, а затем к этим двум значениям — третейского судьи и старшего родича всей семьи — великий князь получил для большинства её членов третье значение — крестного отца. Новая семья народов получила духовное освящение, и если не все её тогдашние и будущие члены участвовали во втором её рождении, — дело от этого не изменяется: ведь обязанности крещёных братьев к некрещёным определяются не тем, что вторые некрещёные, а тем что первые крещёные, обязанности христиан к нехристианам могут быть только христианскими обязанностями, и было бы явною и грубою фальшью указывать и подчеркивать свое христианство, если не хочешь на всё и на всех смотреть с христианской точки зрения.
Принятие христианства, конечно, не могло упразднить, а могло только возвысить и усилить значение того счастливого обстоятельства нашей исторической жизни, что уже в первом её положительном проявлении (призвание варягов для создания государства) Россия действовала, как согласная семья народов. И чем более росло наше государство, тем более расширялся семейный круг подвластных ему народов. Входили новые члены, и крещёные и некрещёные, но начало истинного единства, основанного на том, что каждый находит для себя место и простор для своего мирного роста под сенью общей державы, оставалось неприкосновенным. Его не трогал даже Иоанн IV. Каковы бы ни были его великие вины, ему и в голову не приходило привести в одному знаменателю все народности Московского царства. Как изначала Россия была многонародною семьею, собранною вокруг Новгорода и Киева, такою же семьею собиралась она и кругом Москвы и такою же окончательно отделилась как Всероссийская Империя, охватившая седьмую часть земного шара.
И когда после долгой тяжелой черной работы политического собирания земли пробудилось и стало расти у нас духовное творчество и самосознание, приходило ли кому–нибудь в голову представлять и мыслить Россию иначе, как единым многонародным целым? Когда наш величайший национальный поэт, иногда даже слишком напрягавший эту струну, говорит о своей будущей славе, то и в будущем отечество является ему не иначе, как в виде многочисленной и сочувственной семьи народов:
Откуда же это, на наших глазах, взялось умственное поветрие, заставившее многих людей и целые общественные круги, наперекор здравому смыслу и христианскому чувству, и всей нашей истории и прямым национальным интересам, вопреки мысли всех наших лучших людей и несмотря на решительные заявления самой Верховной Власти, — утверждать настойчиво и ожесточенно, что никаких «сущих языков» в России нет, кроме одного только русского, что все это богатство нашего отечественного мира должно быть уничтожено и сведено к однообразию и скудости, что все эти бесчисленные народности, в разные времена вошедшие в состав Российской Империи, должны быть стерты в одну безличную массу, в однородный этнографический материал, а что пока это лишь — остатки старого беспорядка и прежней распущенности, более или менее покорные или упорствующие, но одинаково обреченные жертвы принудительного обрусения?
Слава Богу! Мы можем избавить себя от неприятного труда рыться в темных источниках этой общественной эпидемии, — потому что она уже пережита, хотя и существует еще, но лишь в виде болезненных следов, все более и более слабеющих, и, наверное, больше не вернется, по крайней мере, в прежней. форме. Мы можем теперь остановиться на более отрадной задаче: указать на некоторые характерные признаки нашего общественного выздоровления и затем, исходя из той истины, к которой окончательно вернулось русское национальное самосознание, истины о многонародности нашего отечества, — рассмотреть вопрос, чем должна быть и к чему стремиться христианская семья народов. Об этом мы начнем речь в следующее воскресенье; а пока прошу обратить внимание на последние подчеркнутые слова. Я их подчеркнул, чтобы обозначить очень важное различие: христианская семья народов не есть еще непременно семья христианских народов. Эти два понятия могут и не совпадать в известную историческую эпоху, хотя их совпадение всегда желательно.
19 января 1897 г.
