Когда люди, не совсем потерявшие совесть, предаются какой–нибудь дурной страсти, например, злобе против своего ближнего, то иногда они исцеляются от этого путем долгого опыта или тяжких испытаний, а иногда дело происходит проще и легче. Человек начинает проявлять свою вражду отчасти внешним, но более внутренним образом: он представляет себе незримого врага, воспламеняется к нему ненавистью, воображает себе и его, как дышащего злобой и убийством, и себя, как язвящего его сначала убийственными словами, потом переходящего к действиям, — вот враг опрокинут, победитель торжествует, топчет его ногами… и вдруг останавливается. Да что же это такое? Ведь это безобразие, ведь это безумие! Краска стыда покрывает лицо, чуть было не превратившееся в скрежещущую пасть каннибала, и вся гамма злобных чувств, приведенная к этому позору, разом падает. Человек стряхивает с себя адский кошмар и начинает рассуждать по–человечески.

Этот психологический опыт невольно мне вспомнился, когда в конце прошлого и начале нынешнего года я читал некоторые статьи в русских журналах консервативного и узко националистического направления, — статьи об отношении нашем к тем народностям и исповеданиям, которые волею Промысла вошли в одну семью с нами под державою единого общего Отца. «Стереть их с лица земли, в России может быть только один народ — русский, прочие суть только материал для скорейшего, принудительного, какими бы то ни было мерами, обрусения» — вот что проповедовалось до последнего времени нашими «патриотическими» органами печати. А вот какие, например, мудрые речи читаем мы теперь в одном из наиболее ярких органов этого направления, в «Русском Обозрении»:

«Чем усерднее ставит гимназия в вину своим воспитанникам их принадлежность к польскому народу, чем сильнее сдерживает в них всякое наружное проявление этой принадлежности, тем глубже сознают они ее, тем шире разверзается пропасть, отделяющая их от России. И такие насильственные искоренения считают эти не в меру рьяные обрусители служением русскому делу! Не трогайте в польском юноше его любви ко всему родному и национальному, пускай невозбранно в нём процветает она, а приложите все старание совместить в нём эту любовь с преданностью общеславянскому делу, представительницею коего была, есть и будет Россия. Эти господа, очевидно, забывают, что ненависть порождает лишь злобу, а презрение вызывает обиду. Выказывая ненависть и презрение ко всему польскому, они тем самым удесятеряют в польском ребенке и юноше их ненависть ко всему русскому, — мало того, порождают её в тех, у кого её вовсе не было… Не проходит и года по вступлении этих индифферентов в гимназию, как в них уже ясно обнаруживается племенная ненависть, которая с годами все растет и увеличивается, так что к моменту окончания ими гимназического курса они уже настолько пропитаны ею, что далеко обогнали в этом направлении своих родителей, которых практика жизни обломала, успокоила, заставила пойти на неизбежные компромиссы. Не в перевоплощении поляков в русских, а в образовании из них честных граждан нуждается Россия, а первым и неотъемлемым признаком человека честного есть правдивость. Не поляки вредны для России, а та двуличность и лживость, которые, отчасти под влиянием чужеземного владычества, выработались в большинстве из них»…

Такие речи в таком крайнем издании, с большим одобрением цитируемые таким чувствительным органом общественных настроений, как «Новое Время», которое и от себя напечатало несколько превосходных заметок в том же смысле, — разве это не добрый знак совершившейся нравственной перемены?

Читая статьи «Русского Обозрения» и «Нового Времени» по польскому вопросу, я почему–то вспомнил чьи–то, давно в детстве мною читанные стихи:

Еще более приятно поразителен в роли расцветающего померанца бывший албанец — почтенный князь Мещерский. В последние годы он уже не раз удивлял (в различном смысле) и своих приверженцев, и своих порицателей своими горячими заявлениями в пользу веротерпимости и религиозной свободы. И вот, наконец, какие превосходные слова услыхали мы недавно от маститого enfant terrible русского консерватизма:

«Вообще с вопросом о вере у нас следовало бы из уважения к предметам веры обращаться с большею осторожностью». Упомянув о разных служебных ограничениях специально для католиков, кн. Мещерский продолжает: «… Но вот с чем я никак не могу мириться, это с возможностью, чтобы вследствие таких запретительных и ограничительных для службы католиков пунктов, для избежание действий этих пунктов, католик менял веру, делался православным и, вчера ненадежный, сегодня принимался на место, как ставший надежным православным. Это одно из безобразнейших и вопиющих по безнравственности и, в особенности, по кощунству и по оскорблению религии явлений. А между тем оно у нас не только практикуется, но, так сказать, совершается, никого не смущая, как явление одобряемое. А между тем ни в чем, как в этом, не проявляется не только неуважение в православной церкви, но оскорбление её… ибо ясно вера православная становится предметом позорного торга совести с каким–нибудь местом по службе. Отрекись от веры отцов своих … сотвори публично поругание над твоею церковью и затем клятвопреступником, вероотступником и предателем своей церкви войди в нашу церковь, и за это ты получишь то место, на которое, как католик, ты не имел права; клятвопреступник и иуда своей церкви, ты получаешь право считаться надежным слугою русского государства: тебе отныне можно поверить и русскую честь, и русскую безопасность.

«Правда, — заключает кн. Мещерский, — не запомню случая, когда бы таких надежных православных поляков не постигала страшная Божия казнь, но все–таки я с упованием думаю о том: когда такое безобразное явление для славы нашей церкви и для чести России станет немыслимым».

За такие правдивые и горячие слова много простится кн. Мещерскому странных и ненужных его прежних слов. Чрез него еще смелее и прямее, чем через других представителей того же направления, заговорила пробудившаяся совесть нашего общества.

И важно особенно то, что она заговорила сама собою, свободно, без внешних побуждений. Бывало, подобные повороты общественного мнение происходили под впечатлением народного бедствия, таких, например, исторических событий, как Севастопольский погром. Ничего подобного не было в настоящее время. Зайдя слишком далеко в своей националистической обрусительной страсти, общество вдруг опомнилось, устыдилось того безобразия, которое логически следовало из этих злых вожделений, и переменило свое настроение. Конечно, собирательная душа многосложна, и нравственные повороты не могут совершаться в ней так же быстро и цельно, как в душе единичного человека. Но что бы еще ни выплыло на поверхность текущей истории, и как бы долго ни тянулось выздоровление, смертельная опасность миновала: Россия не собьется уже с истинно русского, христианского и имперского пути. Теперь вся задача для нас в том, чтобы яснее видеть цель и смелее идти к ней.

26 января 1898 г.