Недавно в «Новом Времени» мне было приписано странное желание, чтобы народы Российской Империи читали Пушкина «не на русском языке, а на языках: чувашском, мордовском, калмыцком, армянском, малорусском, белорусском и т. д.». На этом маленьком образчике большого недоразумение будет полезно остановиться. Откуда взялось это отрицание: «не на русском языке?»

По этому предмету у всякого русского, казалось бы, могут и должны быть два желания: 1) чтобы все народы не только в Российской Империи, но и вне её, читали Пушкина и других наших великих писателей на русском языке, и 2) чтобы никто не мешал насильно какому бы то ни было народу нашей Империи читать и всероссийских и местных писателей на своем родном языке. Эти два желания не только не исключают друг друга, но теснейшим образом между собою связаны, — второе есть только необходимое условие для серьезного исполнение первого.

Можно насильно принудить наших инородцев изучать в школах литературный русский язык. Но читать Пушкина так, как он того достоин, и как он сам желал, чтобы его читали, — можно только добровольно. Принуждение к русскому языку может производить только отвращение от него, нежелание и неспособность выходить в пользовании им за пределы принудительных требований. Это ясно само собою и подтверждено опытом. В царствование императора Николая Павловича, когда суровая законная репрессия политических польских стремлений не переходила на почву народности и языка, образованные поляки не только читали Пушкина по- русски, но знали и любили его не меньше, чем мы сами. А теперь, когда они принуждены читать по–русски, наша литература сделалась для них чужою. И так произошло не с одними поляками; неужели это удовлетворяет русский патриотизм?

Русский язык — слишком большой барин, чтобы кому–нибудь навязываться; кто не хочет его узнать, тот сам в убытке. Никто не отрицает необходимости русского языка как государственного для всей Империи; но навязывание его населению вне государственных функций и официальных отношений неизбежно приводит в двум результатам: к враждебному отчуждению от всего русского и к укреплению и оживлению местных языков и наречий, даже там, где они сами по себе жизненной силы не имели.

Мы что–то не слыхали до сих пор, чтобы мордва и чуваши стояли за свои языки и противились естественному для бескультурных народов процессу обрусения. Но как только явятся искусственные и насильственные обрусители, как только будет запрещено говорить и печатать книги по–чувашски и мордовски, как только станут принуждать этих инородцев к знанию русского, и только одного русского, языка, — так уж нужно быть готовым к возникновению чувашефильства и мордвомании с новыми национальными литературами, представители которых, по мнению местных энтузиастов, наверное, затмят Пушкина и Гоголя. И что являются новые литературы вследствие насильственного обрусительства — это, конечно, хорошо: это — добро, всегда извлекаемое Провидением из человеческого зла. Но раз под давлением насильственного объединительства укрепились местные языки, и возникли местные литературы, дальнейшее их преследование есть новое зло, избавление от которого было бы уже бессовестно и бессмысленно возлагать на одно Провидение, — зло взаимной вражды и обиды.

А справедливое отношение, казалось бы, так же ясно, как то, что два больше одного, и что умственное богатство предпочтительнее скудости.

Привязанность к местной родине так же мало препятствует патриотизму, то есть преданности общему отечеству, как в правильной семье любовь к матери не мешает и не соперничает с любовью к отцу. Конечно, привязанность к ярославскому говору более легко, полно и невольно сливается с всероссийским патриотизмом, нежели привязанность к национальному характеру и языку Польши, Армении или даже Малороссии. Но разве невольное слияние есть лучшая форма единства, всегда и во всем предпочтительная отчетливому, сознательному согласованию?

Образованный и мыслящий малоросс сам не захочет ограничивать свой умственный кругозор одним украинским языком и литературой и свяжет их с общерусскими. А если он одинаково владеет и тем и другим, то тем лучше для него, и кому же в этом обида? Разве отцу семейства обидно, если он не один? Разве для хозяина беда в том, что у него много домочадцев. Но в этом пункте недоразумение относительно русского языка переходит в более общее недоразумение, в силу которого отказ от своего одиночества и своей исключительности и от насильственного утверждения и защиты этой исключительности принимается за самоотречение, — воздержание от злоупотребления своим кулаком смешивается с пожертвованием своей личности и самобытности. Об этом по существу ясном, но на практике чрезвычайно осложненном и запутанном недоразумении поговорим особо.

16 февраля 1897 г.