В дни Великого поста, готовящего верующих к светлому празднику Воскресения Христова, Церковь зовет нас сколько можно приблизиться к лучшему восприятию умом и сердцем глубокой, священной тайны Креста Господня. Потому что она — тайна нашего спасения.

«Бог есть Любовь» (1 Ин. 4:8). Тайна Креста Господня — это премирная тайна Божией Премудрости и Любви. Начинается она в вечности, прежде сложения мира. Раскрывается в земном таинстве крестной любви Иисуса Христа, — крестной, потому что вся сила, весь огонь и самая сущность даже нашей человеческой любви всегда в ее жертвенности, т. е. в крестности. Вне жертвы не может быть жизни в другом, в любимом. Нет встречи любящего с любимым. Путь истинной любви только и может быть крестным, другого пути у любви нет.

И вот стоим мы перед знамением премирной и также земной Крестной тайны, перед образом распятого Господа Иисуса Христа, явившего миру совершенную любовь… В особых воскресных вечерних богослужениях в Великом посту Церковь ставит нас лицом к лицу с совершившимся на Голгофе почти две тысячи лет тому назад, полным самой парадоксальной и самой судьбоносной тайны для всех людей. Так как когда в страшный час распятия Иисуса Христа вдруг тьма закрыла голгофскую гору и весь Иерусалим, и «… завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись; и гробы отверзлись» (Мф. 27:51–52), на одном из трех крестов для осужденных на смерть правителем Понтием Пилатом умер не просто неправедно осужденный человек. Умер не просто Иисус из Назарета, ни в чем не повинный. Умер Богочеловек.

Так тайна Креста Господня прежде всего есть тайна чудесного соединения человеческой природы с Божеством в лице Иисуса Христа. Силой Божественной любви вся полнота человеческой природы была совмещена во Христе с полнотой Божественной природы. На кресте, следовательно, умер человек, но бывший в сущностном тождестве с Богом. И все же Он… умер? Бывший прежде сотворения мира становится человеком. Имеющий богоравное бытие и обитающий в неприступном свете (1 Тим. 6:16), обладающий, по эссенциальному равенству с Богом, полнотой божественной славы, родится простымчеловеком. Живет в этом мире в ни от кого не защищенном низком социальном положении. Терпит пощечины и бичевания, принимает плевки толпы и, наконец, «жесточайшее и омерзительнейшее истязание», как говорит Цицерон. Уничижение Его Божества достигает крайнего предела — Бессмертный умирает. Как изумевающим умом подойти к пониманию всего в этом столь парадоксального?

Конечно, Крестное таинство остается совсем непонятным, если подходить к нему с обычными логическими понятиями. Понять в нем мы бы хотели и уничижение Бога в Его вочеловечении, и прославление человеческого естества в преславном Воскресении Иисуса Христа. И потом — в Его Вознесении. И как сила крестной любви, явленной в Богочеловеке Иисусе Христе, освобождает людей от владычествующей над ними власти даже радикального зла — смерти, вечной смерти. Вот ведь куда простирается тайна Креста, кроющаяся за противоречиями, раздирающими наше обыкновенное рассудочное сознание и понимание вещей.

Мало того, тайна Креста Господня проникает и того глубже и выше. В Кресте Господнем таится образ Триипостасного Бога, Отца и Сына и Святого Духа. Он есть откровение Пресвятой Троицы, единой, божественной жизни Живоначальной Троицы, в Единице сущей: «Троицы бо носит триипостасный образ… ". Наше сознание так привыкло к логически построенным понятиям, ясно и просто рационально обоснованным. А тут, из Крестной тайны, на нас со всех сторон несется действительно страшная огненная лава одного только иррационального.

Но Церковь хочет, чтобы в благоговейных размышлениях, соединенных с молитвой перед Крестом Господним, в эти дни мы все же возможно лучше поняли и усвоили, что есть Крест Господень, в чем и каковы Его благословенные дары всем нам. Церковь хочет, чтобы мы все больше и лучше знали бы о Боге и домостроительстве нашего спасения. Мы должны быть готовы ответить на вопрошания тех, кто требует отчета в нашей вере, — говорит апостол Петр (1 Пет. 3:15). Отчета в том, чего мы сами от нее ожидаем. Требующих же от нас такого отчета теперь становится с каждым днем все больше.

Но тут перед нами естественно возникает вопрос: какое же может быть знание о Боге, если Бог невидим и непостижим, о чем говорится в Евангелии, в апостольских Посланиях, в псалмах и других священных книгах (Мф. 11:27; Ин. 1:18; 1 Ин. 4:12; Евр. 11:27; Пс. 138:6 и др.)? Что можно узнать о Нем, раз Он абсолютно инороден всей нашей действительности? Все наше знание с начала и до конца складывается из понятий, почерпнутых из здешнего опыта. Основанное на нем, наше эмпирическое, рациональное рассудочное знание прекрасно ориентирует нас в здешней эмпирической действительности. Но какими бы поразительными достижениями и открытиями здесь оно ни оглушало всех нас, формы обычного, логического, рассудочного мышления к другой действительности, инородной всему здешнему, или к другой стороне действительности, иррациональной, просто непригодны. И выходит, что знание о Боге и Божием невозможно.

Конечно, знание о Боге, опирающееся исключительно на обычный, чисто рациональный опыт, невозможно. Но это совсем не значит, что мы ничего не можем узнать о Боге, что невозможно знание о Нем, иначе обоснованное. Мышление, основывающееся на одном рациональном опыте, сводит всю действительность к одной ее рациональной стороне. Но опознаваемая им сторона — это всего только тоненькая «корочка» над другой стороной дествительности, остающейся для него непостижимой.

В самом деле! Как немного в таких рассудочных, логических понятиях мы можем сказать, например, о себе самих. Как мало говорят они о том, что такое мы в последней глубине нашего собственного существования. Что могут выразить они о внутреннейшем субстанциональном начале нашего «я», в котором каждый человек сознает себя несравненно большим, чем малюсенькой частичкой окружающей действительности, чем какой–то функцией рода, общества или социального класса? В рационально обоснованных понятиях эту глубину выразить нельзя. Между тем, мы знаем, что она в нас есть. Знаем потому, что она сама себя открывает нам в другом, в сверхрациональном опыте.

Описания в обычных суждениях, разные характеристики в каких–нибудь служебных или иных анкетах, конечно, дают некоторые представления о каком–нибудь человеке. Но не из них мы узнаем его. Узнать его мы можем только в личной встрече с ним, в особенном опыте нравственного общения. Во встрече с ним его «ты» открывает себя нам, излучая некую духовную энергию, тождественную его внутреннему существу. И когда мы воспринимаем эту энергию, тогда–то и именно в ней мы и узнаем другого человека.

Что по–настоящему можно узнать о красоте в самых у челогических понятиях и утонченных суждениях? О красоте вы ничего из них не узнаете, пока вдруг сами не залюбуетесь ею, пока всем сердцем не отдадитесь наслаждению непосредственного видения ее, логически безотчетному. Да, не узнаете о ней ничего, если не отдадитесь этому наслаждению тем самым сердцем, о котором древние святые говорили (св. Евагрий), что мысли родятся в голове, но разум пребывает в сердце. Разумное восприятие иррационального, как видите, оказывается возможным. Только что такое разум?..

Прекрасна поэзия, прекрасна музыка, прекрасно искусство живописи. Чем? Тем, что они всегда выражают нечто, что глубже, больше и шире мысли, что невыразимо в только логической, рациональной форме мышления. Они выражают то, что поэту, музыканту, художнику открывается не в рациональном, а в сверхрациональном опыте, в том духовном опыте, где реальность открывает себя не частично, с одной только рациональной стороны, но во всей полноте. В ней природное встречается с сверхприродным, естественное со сверхъестественным, рациональное — с иррациональным.

Творчество поэта, сумевшего овладеть сокровенной тайной звуковой плоти слова, поднимает нас над простым смыслом слова. Творчество музыканта и художника, овладевших выразительной силой опять–таки совсем не рациональных, а иррациональных элементов звука, цвета, линии, сочетания их, восхищает нас. По–своему описывая и осмысливая, по–своему выражая свой сверхрациональный духовный опыт, они, конечно, тайнодействуют. И как бы мы были бедны, дорогие братья и сестры, если бы такого опыта у людей не было и не было бы таких тайнодействий.

В нем, в этом опыте, открывает себя человеку его собственная глубина. И он познает ее. В этом опыте мы по–настоящему узнаем другого человека — по какой–нибудь промелькнувшей на лице улыбке, по брошенному на вас взгляду, по нечаянно оброненной, вдруг сверкнувшей в его глазах слезинке. В нем открывает себя людям красота. И тут пришла пора сказать, что знание, основанное именно на таком опыте, обладает совершенно исключительной достоверностью.

Это так, потому, что самое главное в этом опыте и опирающемся на него знании — откровение (не побоимся этого слова), откровение в самом прямом смысле. Реальность, действительность в нем сама себя открывает нам и входит в нас. Любуясь заходящим в море солнцем, я принимаю в себя откровение красоты. И я знаю, что она есть, и что она вошла в меня, что она присутствует, наличествует в моем знании о ней. Не «отражается» в моем сознании — по немощной теории «отражения» — а наличествует в нем. Какая же другая достоверность знания может быть больше такой достоверности?

Точно в таком же опыте возникает и с такой же достоверностью обосновывается и великое религиозное знание. «В том великое, — цитирую Достоевского, — что тут тайна: что мимоидущий лик земной и вечная Истина соприкоснулись тут вместе». В живом, сверхрациональном, не испорченном схоластикой семинаризма религиозном опыте, открывает себя божественная реальность, обогащая людей познанием, неизмеримо превышающим все притязания рационально мыслящего рассудка с его ограниченными возможностями.

Но обосновывающий достоверное религиозное познание опыт не может быть опытом одного отдельного человека, какой бы мудростью и праведностью ни был он прославлен. Этот опыт не может быть индивидуальным. Во всех областях знания мы пользуемся опытом других людей, к нему присоединяя свой.

Ограниченность нашей жизни и познавательных способностей приводит к тому, что девяносто девять процентов наших знаний оказывается усвоенными из опыта других людей. Поэтому глубоко верно считать, что по существу своему знание соборно (С. Франк) и что каждый отдельный человек есть соучастник этого соборного, коллективного знания. То же самое происходит с религиозным опытом и познанием.

Наш христианский религиозный духовный опыт и опирающееся на него все наше христианское познание, все христианское жизнепонимание содержится в сокровищнице Церковного Предания. Здесь бесчисленными слезами самых чистых человеческих сердец, благоуханными молитвами и не только в подвигах высочайшего аскетизма, ведшего людей по очень трудным, скорбным путям, но и невыразимыми радостями живого богообщения, собирались несметные духовные богатства. Они собирались тем благоговением и любовью, которые поднимают человека ввысь, к самому Богу, чтобы увидеть то, чего не может увидеть наш глаз здесь, и чтобы услышать то, что здесь не может услышать наше ухо, что «… приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2:9). Таков соборный духовный опыт Церкви.

Не подумайте, однако, что для верующего он должен быть и может быть внешним авторитетом, принудительно требующим к себе доверия и послушания. Ни в коем случае! В этом смысле непогрешимого религиозного авторитета не может быть и нет. Разумеется, дерзко и глупо предаваться гордыне самодовольной удовлетворенности личными достижениями — и только ими — в поиске какой бы то ни было истины. Но никогда нельзя забывать, что христианская душа не только вправе, а должна, обязана сама искать правду своей веры и жизни в вере. Только нужно искать ее с помощью соборного опыта Церкви так, что он при этом становится и моим личным религиозным опытом, сливаясь с ним.

Мы знаем, что соборность — не просто свойство, а онтологическая качественность Церкви. И вот что это значит. Отдельный человек сам по себе узок, мало знает, не в состоянии объять полноту и многообразие бытия. Но, когда его личный опыт свободно — непременно свободно — сливается с соборным духовным опытом Церкви, он из себя выходит, метафизически переступает пределы самого себя. Он уже не предоставлен своей узости, оказывается вместе со Христом, с апостолами, со святыми, с живыми и умершими, по общему с ними опыту ему по духу родными. Он обладает тогда умом уже другого качества. В нем изменяется его природа, он становится духовнее, он выходит в иной порядок бытия. Перед ним открываются новые измерения бытия.

Апостол Павел говорил некогда не одним тогдашним христианам–коринфянам, но и нам с вами: «Мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога, дабы знать дарованное нам от Бога» (1 Кор. 2:12). Пусть мир смеется над нашим опытом и над нами, но мы будем держаться именно его, мы обратимся к нему, к духовному, благодатному опыту Христовой Церкви, полному Духа от Бога, размышляя о самом важном в нашей вере, в наших христианских упованиях.

Размышлять же нам предстоит во время трех следующих «Пассий» о тайне Креста Господня, который есть откровение Пресвятой Троицы. Значит, о Самой Пресвятой Троице. О превосходящей всякое обычное разумение вещей тайне умаления, уничижения Бога в Его вочеловечении, в принятии на Себя зрака раба, в вольном восшествии на Крест и в смерти на Нем. Потом в Воскресении и победе над вечной смертью.

Опираясь на сокровища духовного опыта Церкви, мы непременно поймем, в чем эта победа, какова божественная сила Креста Господня, сила открывшейся на Нем жертвенной любви всей Пресвятой Троицы, спасающей и прославляющей человека. Ветхозаветный пророк (Амос) когда–то сказал то, что так хочется повторить сейчас, в заключение сегодняшней нашей вступительной беседы: «Вот, наступают дни, говорит Господь Бог, когда я пошлю на землю голод — не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря и до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня» (Ам. 8:11–12) — и найдут его! Аминь.

21 марта 1976 г.