Безумие противиться или винить Пламенную силу небесного гнева.

Marvell, Horatian Ode upon Cromwel’s Return from Ireland

Кажущийся отход Провидения в то время, когда в глазах энтузиастов дела шли к установлению Нового Иерусалима на земле... нанес серьезный удар по религиозным убеждениям и расширил узкие рамки, в которых до тех пор ютился скептицизм.

Catharine Macaulay, History of England from the Accession of James I to the Elevation of the House of Hanover (1763-83), VIII, p68

I

С реставрацией монархии, Англиканской церкви и цензуры в 1660 г. интеллектуальный климат изменился. Скептически настроенный в других отношениях, Карл II, провозглашавший свою преданность Библии, тем не менее сделал каноником Виндзора Исаака Воссиуса, который, сказал король, готов был верить во что угодно, если только этого не было в Библии. Карл не требовал библейского божественного права королей; члены парламента больше не ожидали прихода Тысячелетнего царства в ближайшем будущем. Слово "антихрист" стало вульгарным[1892]. До 1660 г. Библия была повсюду — в балладах и мадригалах, в проповедях и литературных намеках. Но принятие Библии основывалось на культурных началах, которые быстро расточились в свободных для всех дискуссиях, открывшихся после падения цензуры и контроля церкви. Миряне проповедовали так же, как и клирики, а проповеди и комментарии к Библии соперничающих теологических систем публиковались в изобилии. Везде политические и социальные споры превращались в соперничающие интерпретации Библии, в дискуссии о том, что в ней прочитывалось. Оппозицию больше невозможно было заставить молчать, просто сказав: “Так говорит Библия”. Библию продолжали цитировать; но она перестала быть исключительным авторитетом.

Полный развал королевского правления в 1640 г., казалось, заставлял предполагать, что Бог был благосклонен к парламентскому делу. Но бесконечное число переворотов и перемен после гражданской войны показало, что провиденциалистская теория истории была ненадежным способом толкования Божиих предназначений. Равным образом падение армейского правления в 165960 гг., несмотря на героические усилия квакеров и других радикалов его спасти, казалось, указывало на то, что божественное Провидение теперь благоволит к монархии. “Господь воздвиг парламент в 1640 году (как Гедеон для освобождения из рук врагов)”, — так выразился Ледлоу. В 1660 г. “эта великая перемена совершена была непосредственно рукой Божией”, которая, как в 1649 г., явила себя в действии против человеческих организаций, будь то против армии или против религиозных радикалов. Провиденциалистская теория, казалось, делала целенаправленную человеческую активность неуместной. “Господь... плюнул им в лицо”, — вопил майор-генерал Флитвуд о своих друзьяхреспубликанцах. После 1660 г. “Господу было угодно в настоящее время сделать хвостом тех, кто перед тем был головою”, — заключал Ледлоу. “Господня воля в том, чтобы народ его повернул туда в дикой пустыне и чтобы человек не мог похваляться этим”[1893]. Это было одной из причин нонконформистского квиетизма после 1660 г., наиболее заметным примером которого явился квакерский мирный принцип 1661 г. Царство Христово не должно быть от мира сего — это казалось разумным выводом из происшедшего.

Но это признание не должно приводить к преуменьшению отдаленных интеллектуальных последствий переворотов 1640-х и 1650-х годов. Милтон и другие радикальные протестанты верили, что когда Библия стала доступной на родном языке всем англичанам, это стало основой для серьезного критического обсуждения общества и его институтов, его обычаев и требований. Учение о священстве всех верующих, подразумевающее, что все верующие могут толковать Библию сами для себя, могло привести к относительно демократическим идеям, противоречащим традиционной точке зрения, что политика является делом элиты, аристократии и духовенства, и только их. Тиндел думал, что пахарь мог бы понять Писание так же хорошо (или лучше), как многие ученые клирики. Не следовал ли из этого вывод, что пахари могут лучше, чем некоторые из прелатов, управлять государством? Шекспировские плебеи извлекли этот пугающий вывод в “Генрихе IV”, часть 2-я, и в “Гамлете”; король Лир, казалось, с ними соглашался. Такие ереси обычно высказывались только сумасшедшими или невежественной чернью, но даже услышанное со сцены: “Адам был садовником” — могло породить мысли, разрушительные для иерархии.

Но священство всех верующих не могло не быть относительно демократическим. Оно было способом опознавания святых, тех, кто через понимание Божией воли и Слова Божия посредством Его духа должен был стать авангардом, призванным установить Царство Божие на земле. В подходящих политических условиях такое самосознание давало сплоченность, солидарность, товарищество и чувство цели и единства, что могло спаять их в могучую революционную силу — например, армию Нового образца или, в гораздо меньшем размере, в приверженцев Пятой монархии, — мастеровых, которые терроризировали Лондон в 1657 и 1661 гг.

Но после 1660 г. оградой, которая объединяла святых, могла стать разделительная линия между ними и остальным обществом, теперь расколотым на две нации. Изучение Библии могло, в должное время, способствовать сопротивлению существующей власти, пассивному или активному, как религиозной обязанности. Истинная церковь всегда подвергается гонениям: так члены ее узнают, что они — Божий народ. Но Библия показывала также, что царей-гонителей ждет плохой конец; в конечном счете Бог оправдает своих. Мы должны держаться, стоять твердо. Победа придет, но не нам знать, когда.

Чтение Библии, особенно Ветхого Завета, привело многих к тому, чтобы считать английский народ или некоторую его часть избранным народом. Это могло спровоцировать сопротивление режиму, который, как верили, был антихристовым, чтобы установив правление святых, приготовиться к Тысячелетнему царству. Если в конечном итоге святым не удастся достичь согласия в толковании Библии, если их правление падет, Новый Завет давал решение и на этот случай. Царство Христово не от мира сего. Утешительные места Библии, использовавшиеся как призыв к действию в сороковых и пятидесятых, теперь применялись для того, чтобы напоминать о будущей жизни[1894]: именно потому, что Библия могла быть всем для всех, книгой на все времена, она в конце концов утратила свое значение в качестве руководства к политическим действиям.

Что особенно важно для наших целей в этот период английской истории — это возникновение радикально-критического социального направления. Все серьезные английские политические теории берут свое начало в этом периоде — Гоббс и Гаррингтон, левеллеры, Милтон и Уинстэнли. Чтобы объяснить это, мы должны изучить общество, скорее чем (а также и) Библию. Значение легенды о младшем брате, иллюстрации к которой мы видим в историях Каина и Авеля, Исава и Иакова, вытекало из проблем, напрягавших общество. Значение имеет локомотив, а не пар, который, как кажется, везет его. Но если не было бы пара, не было бы и движения.

То, что люди находили в Библии, зависело от вопросов, которые они ей задавали, а эти вопросы возникали из проблем общества, в котором они жили. Новые прочтения Библии показывают либо то, что возникли новые проблемы, либо то, что социальные группы, прежде молчавшие, теперь стали способными выразить свои взгляды, либо и то и другое. Концепция продолжающегося Откровения давала возможность новых воззрений, новых толкований. Упор на дух, а не на букву Библии, на “мистерию”, а не на “историю” — это способ выжимания новых ответов на новые проблемы из знакомого текста[1895].

Протестантская доктрина священства всех верующих открыла путь к нововведениям, потому что в конечном итоге это было обращение к индивидуальной интерпретации Библии, к сознанию (некоторых) отдельных мирян — мужчин и женщин. Уильям Перкинс заявил, что хозяин семейства может со спокойной совестью стремиться к такой мере богатства, которая позволяла поддерживать себя и свою семью на достаточном уровне. На вопрос о том, как понять, что является достаточным, Перкинс отвечал: “Не по страстям жадных людей”, а по “общему суждению и практике самых благочестивых, бережливых и мудрых людей, рядом с которыми мы живем”[1896]. Бережливая мирская совесть становилась стандартом.

Милтон пошел значительно дальше, когда написал, что “все превосходящий и верховный авторитет... это авторитет Духа, который является внутренним и индивидуальным владением каждого человека”. Мы должны “верить тому, что совесть наша понимает в речениях Писания, хотя бы видимая церковь со всеми ее докторами богословия противоречила этому”. Это отношение все еще сохраняло конечный авторитет Библии, каким бы разнообразным толкованиям она ни подвергалась. Но Библия подчиняется преобладающему принципу блага человека в обществе[1897]. Кларксон сделал еще один шаг вперед в этом отношении, когда написал: “Неважно, что говорят Писание, святые или церкви; если то, что внутри тебя, тебя не осуждает, ты не будешь осужден”[1898]. Для него совесть, толкующая Писание, сменяется только совестью, подобно тому, как Милтон заменил “людей” на “верующих”. В любом случае результатом обращения к совести мирян было принятие того факта, что стандарты не вечны. Совесть меняется вместе с социальными отношениями и воздействиями, когда сталкивается с новыми фактами и проблемами. Индивидуальная совесть может меняться с различной скоростью в различных социальных группах — иногда в различных или даже противоположных направлениях. Обращение к совести против авторитета — это обращение к настоящему против прошлого. Муза сэра Филипа Сиднея сказала ему: “Посмотри в свое сердце и пиши”, а совершенно иная совесть Уинстэнли советовала: “Читай в твоей собственной книге, в твоем сердце”[1899]. Возможности были бесконечны. Как признавались священники в пьесе Фалка Гревилла “Мустафа”,

Революционные десятилетия принесли знаменательные перемены. Робкая кабинетная критика Библии сэром Томасом Брауном была сравнима с его осторожно роялистской позицией[1901]. Но, как выразился Фрэнсис Осборн в 1656 г., “свобода этих времен снабдила мудрость более солидным паспортом для путешествий, чем когда-либо прежде можно было получить, когда мир держал ее связанной безоговорочным подчинением — тройной веревкой обычая, воспитания и невежества”[1902]. И все же еще в мае 1648 г. парламентский ордонанс угрожал тюремным заключением любому, кто станет учить, “что человек не обязан верить ничему, чего он не мог бы понять собственным разумом”[1903]. Климат изменился столь быстро, что уже в 1662 г. епископ говорил: “Писание не обязывает нас верить ничему, что является прямо противоречащим разуму и свидетельству всех наших чувств”. Это был Джон Гоуден, автор “Царственного образа”[1904]. В мае предыдущего года Сэмюэль Пипс слушал одного математика, который не столько “доказывал, что Писание ложно, но что время в нем не исчислено должным образом и не понято”[1905].

Когда Гоббс писал, что кошелек апостолов “носил Иуда Искариот”[1906], он на первый взгляд просто озорничал, pour epater les croyants (чтобы подразнить верующих. — Прим. перев.). Но мысль его очень серьезна. Его возражение было направлено не столько против десятин, требуемых по закону страны, сколько против требования их по божественному праву. Однако вышучивая божественное право, Гоббс дискредитировал Библию. Стоило только дать свободу обсуждения, которую Милтон так восхвалял в “Ареопагитике”, как стало невозможным заставить людей почитать и толковать Библию так, как велят церковь или суверен.

Выше я цитировал рассуждения Джона Уилкинса, будущего епископа и президента Королевского общества, о грубом невежестве “тех, кто записывал Писание”[1907]. Лингвист Кристиан Рэвис, друг Селдена, заявлял печатно в 1650 г., что Дозволенная версия “полна бессмыслиц, почти в каждой главе ошибка”, и думал, что парламенту следует рассмотреть улучшенный перевод[1908]. Джон Оуэн, будучи вице-канцлером Оксфордского университета, написал вступительное замечание к трактату Уильяма Туисса “Богатства Божией любви” (Oxford U.P., 1653), защиту абсолютной степени отвержения. Оуэн принял, с некоторым затруднением, что “Писание изобилует не столько провозглашением этой доктрины (отвержения), сколько другими доктринами”, хотя святые, “которые научились подчинять свое понимание вере”, могут найти ее там.

К такому заключению приходил простец-Гудибрастик Томаса Уорда в поэме, опубликованной посмертно в 1710 г.[1909]Уорд, обратившийся в римско-католическую веру, считал себя в некотором роде экспертом по Библии, опубликовав в 1688 г. трактат “Ошибки в протестантской Библии, или Рассмотрение истинности английских переводов”. В “Английской реформации” он дал примеры того, как Дозволенная версия возвращается к традиционным фразам из более ранних версий.

В 1650-х годах началась реакция против крайних выступлений сектантов. Появление на улицах обнаженными в знак исполнения пророчества Исайи (20.2-4), сожжение Библии и “Иконоборец” Милтона явились буйными проявлениями разочарования в том, что другие отказываются либо видеть, чего хочет Бог (и что он сообщил своим избранным), либо постигать истину, написанную в сердце каждого человека[1910]. Еще в 1646 г., когда Уильям Франклин, веревочник, провозгласил себя Иисусом Христом, скептикврач прописал ему кровопускание. Но это не излечило его; наоборот, могло усилить его убежденность[1911]. Словечко Монка “фанатик” оказалось очень полезным в 1660 г., поставив радикалов за черту; то же самое сделало послереставрационное пренебрежительное “энтузиазм”.

Различия между сектами скорее увеличивались, чем уменьшались в 1650-е годы, каждая группа использовала авторитет Библии для усиления своей позиции. Это сплачивало против них консерваторов. Питер Лейк показал, как антипуританский кальвинист Роберт Сэндерсон доказывал, что собственные принципы пресвитериан ведут к анабаптизму и квакерству; а Милтон, хотя и совсем с иными целями, в “Обязанностях королей и магистратов”^ 649) объяснял, что оправдание цареубийства ведет свое происхождение от традиционных кальвинистских доктрин. Сэндерсон использовал диалект радикальных сектантов, спрашивая: “Где найти ваших мирян-пресвитеров, ваши классы и т. п. в Библии? Где ваши дома с колокольней, ваша национальная церковь? ваше окропление младенцев? А ваши метрические псалмы, ваши два таинства? Ваше еженедельное соблюдение субботы?”[1912]Целью его было воссоединение пресвитериан и сторонников епископата вокруг государственной церкви против соперничающих сектантов.

Ужасающие последствия религиозной терпимости, видевшиеся консерваторам, повели к сплочению рядов. Когда парламент обсуждал дело Нейлера, были перечислены все аргументы против терпимости. Библейские крайности квакерства — хождение обнаженными как свидетельство, отказ от присяги, попытка людей Пятой монархии установить правление святых путем военного насилия, истории о “вооружении квакеров” в 1659-60 гг. — все делало свой вклад в панику, которая способствовала безусловному возвращению Карла II в 1660 г.

II

Согласие, которое привело к реставрации монархии и Англиканской церкви, было социально ограниченным. Как убедительно показал профессор Гривз, мятежное использование Библии продолжалось и после 1660 г., хотя теперь оно было более осмотрительным. В 1660 г. людей заключали в тюрьму за проповедь на текст Послания к Евреям 12.4 (“Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха”), книги Судей 3.7 (“И сделали сыны Израилевы злое пред очами Господа, и забыли Господа, Бога своего, и служили Ваалам и Астартам”) и пророчества Исайи 52.2 (“Отряси с себя прах; встань, пленный Иерусалим! сними цепи с шеи твоей”, что проповедник, как утверждали, толковал в смысле: “Поднимись, о Иерусалим, и не повинуйся ни князю, ни прелату”). Один даремский диссидент говорил, что изучение книги Есфирь убедило его в том, что “народ Божий не обретет мира, покуда десять сынов Амановых не будут низвержены”; “смысл этого, — говорил доносчик, — очевиден”. Карл II напрямую сравнивался с Нимродом, Навуходоносором, Дарием, Нероном и Ахавом. Некоторые сектанты, которым было разрешено проповедовать, “имели обыкновение до начала своей проповеди читать лекцию о какойлибо части Писания”, что давало им возможность критиковать современные церковные и политические события. Совет запретил этот обычай в январе 1670 г. Библии, напечатанные за границей, главным образом с Женевскими примечаниями, циркулировали нелегально[1913].

Перевод Библии на английский язык привел с самого начала к проблемам и спорам о точном значении слов. Что означало “ecclesia”: конгрегацию или церковь? Международную, национальную или местную? Вестминстерская ассамблея в 1644 г. вела долгий и “трудный диспут” о том, не должно ли слово, которое в Дозволенной версии переводилось как “рукоположить”, переводиться более правильно как “избираться”, “означая право народа избирать своих должностных лиц”[1914]. Насколько достоверен был текст Вульгаты, составленный во времена папизма? Писцы и переписчики делают ошибки; печатники тоже. Некоторые книги Библии были утеряны. Рукописи имеют разночтения. Так что поиски истинной Библии вели к ученой критике Библии. Джуэл, Хукер, Томас Джеймс, Уильям Крэшоу, Чиллингуорс — все они усиливали протестантскую позицию, выявляя папистские подлоги. Но в конце концов такая работа вела к вопросу об аттрибуции библейских книг названным авторам[1915], а затем и к сомнениям относительно авторитета самой Библии.

В условиях свободы сороковых люди исследовали Писание для решения текущих проблем и в ходе этого исследования находили другие волнующие вопросы. Пока было принято, что очевидные противоречия и несовпадения в Библии являются более кажущимися, чем реальными, существовал простор для примирителей. Более фундаментальная научная критика началась с вопросов, которые поднимали скептики вроде Рэли, Марлоу и Хэриота. Когда стало возможным обсуждать эти вопросы в печати, это быстро привело к появлению набожных христиан вроде Клемента Райтера и Сэмюэля Фишера, которые убедились, что Библия не может приниматься как непреложное Слово Божие, так как противоречия и несовпадения в ней реальны.

После 1660 г. появилось много оснований для охлаждения температуры дебатов. Двадцать лет неистовых дискуссий показали, что обмен текстами и искажение текстов ничего не решают; соглашения о том, что же в точности Библия говорит и означает, невозможно было достигнуть даже среди благочестивых. Антиномиане и другие настаивали вместе с Милтоном, что каждый человек должен решать для себя сам. Уинстэнли утверждал, что каждый из нас имеет своего собственного Бога[1916]. Уверенные предсказания прихода Милленниума не сбылись, оставив скептицизм и усталость даже среди пламенных верующих. В конце пятидесятых годов многие политики страдали от избытка библейских советов, которые не всегда казались полезными или конструктивными. В 1657 г. члены парламента буквально смеялись над одним своим коллегой, который беспрестанно и нудно цитировал Писание. В июне 1659 г. Джонстон оф Уористон отметил в своем дневнике, что “сэр Генри Вэн выступал за Сенат с помощью Писания, а Генри Невиль — против него без Писания”[1917]. Не позже чем через год палата лордов вернулась на свое место, и производство конституций закончилось.

Не каждый принимал скептицизм “Левиафана”, даже и после 1660 г., и действительно немногие осмеливались признаться в этом; но Библия потеряла свое доминирующее влияние как первоисточник политических идей. Баланс собственности, который восхвалял Гаррингтон, пережил все попытки подорвать его путем военного переворота. Социальная беспомощность заставила и квакера Джеймса Нейлера, и конспираторов из людей Пятой монархии предпринять отчаянные попытки: Бог должен был помочь своему народу до того, как станет слишком поздно. Их падение, казалось, оправдывало циничное отношение высших классов к энтузиазму.

Квакеры решили оставить политическую активность и применение земного меча через десять дней после провала насильственного мятежа людей Пятой монархии в Лондоне. Это было только крайней формой реакции всех сектантов. (Но не внезапным паническим решением квакеров: мысли некоторых из них двигались в этом направлении со времени реставрации.) У каждой из сторон всегда находились люди, которым недоставало уверенности экстремистов, и беззаботное отношение процветало при Веселом Монархе и его скептическом распутном дворе.

Когда в 1698 г. Толанд опубликовал “Мемуары” Ледлоу, важный документ для истории Английской революции, он думал, что необходимо устранить значительную долю библейского милленаризма. В это время он мог бы послужить препятствием к принятию политических идей Ледлоу; для Ледлоу же милленаризм был существенной частью этих идей. “Дневник” Джорджа Фокса был подобным же образом отредактирован для публикации, сначала самим Фоксом, потом Томасом Иллвудом, так, чтобы “не пропустить ничего, что годилось бы для вставки, и не вставить ничего, что годилось бы быть вычеркнутым”. То, что годилось в 1694 г., весьма отличалось от революционных пятидесятых годов, до того, как квакеры стали пацифистами. В “Дневнике” не осталось ничего от милленарийских ожиданий Фокса, его симпатий к Кромвелю, его защиты международного антикатолического крестового похода, его сдачи молельного дома в аренду солдатам, его заявлений о том, что он — Сын Божий или Моисей, или от его чудес.

Квакерам в конце концов удалось убедить своих современников, что фиксированные цены более разумны (и в конечном итоге более выгодны), чем традиционная рыночная торговля, и что слово честного человека не нуждается в подтверждении клятвой (Мф. 5.34-7). Они претерпели жестокие гонения за эти принципы и за то, что теперь считается их главной исторической заслугой, — утверждение мирного принципа. До них существовали отдельные пацифисты, включая магглтонианина Джона Рива и бывшего левеллера Джона Лилберна. Но Общество друзей было первой организацией, провозглашавшей пацифизм и воздержание от политики как принцип. Это так же относится к веку ядерного оружия, как и к семнадцатому веку.

III

Конец библейского буквализма и библейской определенности был европейским феноменом; свидетельством тому — скептическое замечание Паскаля, что истина по одну сторону Пиренеев превращается в ложь по другую. Уникальным в английском опыте было то, что, во-первых, перевод Библии на английский язык и ее распечатка имели под собой целый век подпольного чтения еретической рукописной версии лоллардов; во-вторых, что обсуждения Библии с самого начала поощрялись протестантскими пропагандистами, если не правительствами, так что позднее их стало очень трудно контролировать. В-третьих, в периоды реакции и цензуры (некоторые года правления Генриха VIII, все правление Марии Кровавой) сохранялась возможность эмиграции в другие протестантские страны — сначала Швейцарию и Германию, затем Нидерланды, — где диалог с представителями различных традиций, сталкивающихся с различными проблемами, рождал новые и более изощренные идеи. В-четвертых, фермент действительно бесконтрольных дискуссий во время революции привел к расцвету радикальных теологий, вроде теологии людей Пятой монархии и квакеров, и к секуляризованным идеям вроде идей левеллеров и диггеров. Впереди были Королевское общество, Ньютон и Локк. Наконец, игра Карла II и Якова II в политику терпимости по отношению к католикам в качестве противовеса власти англиканской церкви и англиканского джентри подтверждала невозможность искоренения сектантства.

Ключевым словом был закон. Джереми Тейлор в проповеди, произнесенной на открытии Кавалерского парламента в 1661 г., заметил, что “обе стороны опирались на Писание; но только одна сторона может опираться на законы”[1918]. Закон определялся правящим землевладельческим классом: он был вполне предсказуем. Библия — нет. Пасторы нашли, что мудрее основываться в своих требованиях десятины на законе страны, а не на Писании. Трудно было вернуться к миру до 1640 г., когда Хукер доказывал, что мы можем признать, что Библия — это Слово Божие, опираясь на авторитет церкви. Гоббс и дискуссии сороковых и пятидесятых годов сделали такую позицию неприемлемой. Библия не давала всеми признанных решений даже в вопросах церковного управления, где ранние протестанты ожидали их с наибольшей уверенностью — епископы или пресвитеры, государственная церковь или добровольные конгрегации, рукоположение или проповедь мирян, десятины или добровольные пожертвования... Какую власть признать? В 1706 г. Мэтью Генри все еще придерживался мысли, что “если Писание не является Словом Божиим, то... негде узнать замысел Божий относительно наших обязанностей и счастья”[1919]. Это значило, казалось ему, оставить род человеческий без руля и без ветрил в бурном море.

Когда мы говорим об упадке влияния Библии, мы не должны думать, что Англия внезапно стала языческой страной. Но Стиллингфлит в 1662 г. говорил об “оскорблениях и унижениях, которым подверглась религия со стороны тех, кто считал достойным осуждения не верить Писанию”[1920]. Автор трактата “Полные обязанности человека” чувствовал необходимым призвать верных к защите авторитета Святого Писания против модных придирок и предрассудков клеветников-атеистов[1921].

Ричард Бакстер постиг дух, с которым консервативные члены парламента приветствовали реставрацию Карла II и Англиканской церкви. Он был старым противником епископов, но в своей “Проповеди покаяния”, произнесенной по случаю поста в Конвенте 30 апреля 1660 г., Бакстер не сомневался, что теперь “вопрос стоит не о том, будут епископы или нет, а о том, будет ли дисциплина”[1922]. Он прояснил свою обеспокоенность социальными вопросами в “Святом государстве”, опубликованном в предыдущем году. “Все это движение республиканцев имеет целью не что иное, как то, чтобы сделать семя змия суверенными правителями на земле... Если это не пресечь, они захотят пролить кровь праведных... Невозможно, чтобы большинство народа было справедливым и добрым... Чернь ненавидит как магистраты, так и священнослужителей...Ямного раз слышал, как они говорили: ‘Мир сей никогда не станет хорошим, пока рыцари и джентльмены создают нам законы; избираемые для того, чтобы держать нас в страхе и угнетать, они не знают народных бед. У нас никогда не будет хорошо, пока мы не будем иметь парламенты из сельских жителей, таких, как мы сами, которые знают наши нужды’”[1923].

Такой роялист, как Сэмюэль Батлер, враждебный радикальным религиозным идеям, не думал, что Библия была Словом Божиим[1924]. Антибиблеизм, сказал Бойль в 1633 г., “растет... повсюду и быстро распространяется”[1925]. Пьеса Джона Кроуна “Калисто”, поставленная при дворе, на первый взгляд высмеивала богов классической античности; но некоторые из ее выпадов относились к христианской теологии[1926]. Анонимный памфлет “Карманный справочник сельского джентльмена” (1699) отмечал, что сводни в игорных домах привлекали внимание молодых людей, мешая цитаты из Писания с непристойностями[1927].

Самым действенным аргументом против неверия считалось разоблачение его пагубных социальных последствий. Один анонимный памфлет периода междуцарствия, “Сувенир”, заявлял, что “те, кто говорит в своем сердце: ‘Нет Бога’, находят все же политически удобным убеждать народ в обратном”; и это означает ограничение свободы религиозной дискуссии[1928]. Фрэнсис Осборн заметил, что “опровержение... веры [в рай и ад] приведет к уменьшению как почтения к гражданским властям, так и выгоды для священников”. Но он видел здесь и взаимосвязь опасных идей. “С тех пор как такая значительная ложь, как думают, была раскрыта нашими правителями в догматах духовенства о безнаказанности королей, почему было не удовлетворить их бедных подданных” относительно существования рая и ада?[1929]Граф Рочестер указывал Бернету на противоречия Библии даже лежа на смертном одре; он все еще думал, что все произошло само, по природе, и что истории творения мира и грехопадения были притчами. Он сомневался в существовании наград и наказаний после смерти и отрицал моногамию. Но Бернет смог убедить его (или так он говорит) в социальной полезности религии, в которую он не верил[1930]. Сам Бёрнет написал трактат “De Statu Mortuorum”, в котором цитировал мысль, высказанную отцами [церкви], что “принятые доктрины и слова должны использоваться... при чтении проповедей населению, которое склонно к порокам и может быть отвращено от зла только страхом наказания”[1931].

Томас Гоббс хотел отбросить веру в посмертное воздаяние и кары, потому что считал, что надежда на вечное блаженство ободряла и придавала настойчивости революционерам и еретикам. Действенная вера в воздаяние в посмертном бытии фактически уменьшалась по мере того, как нравственное поведение начинало казаться более важным, чем построение земного Милленниума. В Библии Бог явственно угрожает грешникам вечными муками (Мф. 12.42, 50; 15.8; Откр. 14, 20). Но приписывание Богу умышленной жестокости и оправдание наказания тем, кто, может быть, согрешил из невежества, поставили трудные вопросы. Тиллотсон в 1690 г. доказывал, что Бог не нарушит своего слова, если не исполнит своей угрозы вечной кары для злодеев; но он не хотел, чтобы эта идея широко проповедовалась. Ад все еще мог приносить социальную пользу[1932].

Если бы не ад, не было бы закона и порядка; тогда другое последствие грехопадения, частная собственность, была бы поставлена под угрозу. Но благородная ложь, вроде лжи Тиллотсона, вряд ли могла удовлетворить честных христиан, и менее всего, если она противостояла теологии, которая утверждала, что злым от века предуготован ад и что они ничего с от века предуготован ад и что они ничего с этим не могут поделать. Арминианство и упадок идеи ада, должно быть, шли рука об руку. Д-р Джон Норт, арминианин по убеждению, говорил, что кальвинизм — “более политическое учение, и тем самым в некоторых аспектах больше годится для того, чтобы поддерживать веру” в “невежественных людях... так как более соответствует их способностям”. “Но это, — заключал он, — относится к искусству, а не к истине^ и его следует причислить к piae fraudes, или святым обманам”[1933]. По контрасту свободомыслящее арминианство может показаться интеллектуально респектабельным верованием.

В течение XVII в. отношение к сожжению еретиков и применению пыток в судебных процессах менялось. Так как все меньше и меньше мужчин и женщин были готовы умереть за свою веру, они становились все менее терпимыми к казням тех, кто придерживался неортодоксальных идей. Еще в 1612 г. было признано, что публичное сожжение еретиков приносило обратный результат. Без сомнения, вдохновленные историями о героизме мучеников, описанных Фоуксом, жертвы сожжений начала XVII в. снискали сочувствие толпы, от которой ожидались апплодисменты казням^ Публичные казни не были рентабельны. В 1639 г. архиепископ Йоркский хотел возобновить эту практику, которая, как он думал, сделала церкви много добра; а после 1660 г. Гоббс верил, что епископы хотели бы его сжечь. Без сомнений, они хотели бы; но было слишком поздно. Статут Генриха IV “De haeretico comburendo” ("О сожжении еретиков”. — Прим. перев.) был отменен в 1677 г. Лодовская нетерпимость 1630-х годов и пресвитерианская нетерпимость 1640-х, сменившаяся относительной терпимостью 1650-х, оставили свою печать. Англия не стала терпимой страной вдруг — далеко не так. Но тот факт, что интересы сектантов были интересами богатых лондонских купцов, полезных правительству в финансовом отношении, помог изменить интеллектуальный климат.

То, что страсти остывают, было продемонстрировано “разумностью” свободомыслящих теологов, отделявших этику от религии и тем самым — для некоторых — от Библии. Свободомыслящие были тесно связаны с Королевским обществом, первым секретарем которого был Джон Уилкинс, который, что символично, одновременно являлся зятем Оливера Кромвеля и будущим епископом. Уилкинс объяснял библейские чудеса естественными причинами и потратил много времени и энергии, пытаясь создать универсальный язык. Одной из целей последнего было покончить с религиозными спорами, добившись согласия относительно значения слов. Эту программу поддерживало Королевское общество[1934]. Локк в трактате “Разумность христианства” был озабочен тем, чтобы покончить с цитатничеством “разбросанных фраз на библейском языке, приспособленных к нашим идеям и предрассудкам”[1935]. Джон Толанд утверждал, что “верить в божественность Писания или в содержание любого его отрывка без разумного доказательства и очевидной последовательности — это предосудительное легковерие и безрассудное мнение, которое обычно поддерживается перспективой получить хорошую плату”[1936]. Мы прошли, таким образом, долгий путь.

Но пророкам века разума не хватало современного уровня рационализма. Локк верил, что боли в почках можно вылечить, захоронив мочу больного в каменном сосуде. Он делал вычисления по книге Даниила, стремясь определить дату конца света[1937]. Ньютон провел столько же времени за милленарийскими штудиями, как и за изучением астрономии. Уильям Уистон использовал Ньютоновскую физику, чтобы объяснить Ноев потоп, эллиптическую орбиту вращения земли и конечный мировой пожар, который приведет к Милленниуму[1938].

Между 1669 и 1678 годами Теофилус Гейл опубликовал четыре части массивного труда “Двор язычников”, в котором доказывал, что все искусства и науки берут свое начало в еврейском народе — от Адама, Моисея (историка и философа), Сета и Еноха (астрономия), Ноя (навигация), Соломона (архитектура) и Иова (великого философа). Геометрия происходит от разделения земли Ханаанской среди избранного народа. Работа Гейла была воспринята очень серьезно — опубликована издательством Оксфордского университета, даже несмотря на то, что Гейл был сектантом.

Трэхерн был настолько поражен, что сделал длинные выписки в своем дневнике[1939].

Идея Гейла не была новой: Рэли думал, что Гомер делал заимствования у Моисея[1940]. Новизна заключалась в тщательности исследования Гейла. Но он был все еще ограничен Библией. Роджер Уильямс видел добродетели даже в культуре американских индейцев; Гейл мог видеть только неполноценность в культуре языческих Греции и Рима. Гейл знал достаточно для того, чтобы быть Вико своего времени. Но ему не удалось извлечь пользу из интеллектуального опыта междуцарствия. Мы можем противопоставить ему трактат Сэмюэля Фишера “Угроза раввинам со стороны деревенщин”, который знаменует переход к новой интеллектуальной эпохе. Фишер обобщил взгляды Уолвина, Уинстэнли, Райтера, рантеров. Заголовок его трактата говорит о популистском обращении священников и университетов к крестьянам, и работа его во всех отношениях представляет собой противоположность работе Гейла. Последний, погрязший в классической учености, популярный среди профессуры, педантично составлял карту тупика.

Или возьмем полемические работы Принна, Херля, Брэди и других, писавших о мифической истории парламента в англосаксонские и ранне-нормандские времена. Их споры играли значительную роль в политике XVII в., но куда меньшую, чем прагматизм Гоббса и сторонников Гаррингтона. Радикальная теория нормандского ига дожила до чартизма XIX в., потому что продолжала соотноситься с очевидным фактом преобладания джентри, так же как эгалитаристские изречения Нового Завета всегда сохраняли свое значение.

Трактат Милтона “О христианском учении” с его критикой и манипуляциями Библией, к несчастью, остался на обочине истории. Когда он наконец появился в 1825 г., он потерял свое революционное значение, которое Милтон, так же, как и его правительство, ему придавали. Он был столь же неуместен, как исследования Ньютона о дате конца света[1941]. Гейл, Милтон, Фишер — каждая из их книг свидетельствует об огромном жизненном труде. Но только книга Фишера сделала вклад в господствующую тенденцию европейской интеллектуальной жизни. Если бы трактат Милтона “О христианском учении” был опубликован в XVII в., он мог бы иметь сравнимый освобождающий эффект. То же самое верно для трактата Генри Стабба “История возникновения и развития магометанства”, не напечатанного до 1911 г.[1942]Джерард Уинстэнли, один из самых могучих умов своего века, никогда не разрабатывал своих идей систематически. Он был слишком занят — копая, пася коров, отражая атаки на свою коммуну, защищая диггерский эксперимент перед лицом двора и в памфлетах. Он не оставил системы, но разбросал афоризмы, выражающие главные аспекты его идей. Его ответ на вопрос: как следует использовать Библию?[1943]— имеет значение для потомков.

IV

Библия потеряла свою универсальную силу, как только было продемонстрировано, что с ее помощью можно доказать все, что угодно, и что нет способа решить этот вопрос, если не прибегать к насильственной власти церкви. (Как прав был Рим!) Попытка Гоббса предложить взамен земной авторитет не удалась. Распадение на мелкие группы — как интеллектуалов, так и конгрегаций — было одним из наиболее важных последствий религиозной терпимости. Многие все еще продолжали верить, что истина может и должна быть найдена в Библии, но не могли прийти к согласию о том, в чем она состояла. (Мы можем сравнить с этим разорительные последствия отмены авторитарной позиции Коммунистической партии и ее идеологии в Восточной Европе в 1989-90 гг.) Библия стала историческим документом, который можно было толковать, как любой другой. Сегодня прежний авторитет ее существует только в медвежьих углах вроде Северной Ирландии или в "библейском поясе" США.

Когда леди Брут в пьесе Вэнбруха “Искушение жены” (1697) напомнили, что Библия учит воздавать добром за зло, она без колебаний ответила: “Это может быть ошибкой в переводе”[1944]. Мэри Эстелл, более набожная, чем леди Брут, но яростная защитница женщин против мужчин, столкнулась с тем, что всегда было обезоруживающим аргументом: что мужчины выше потому, что Бог создал Адама раньше, чем Еву. Она ответила, что Бог создал животных раньше, чем Адама. Что следовало заключить из этого?[1945]Это было обескураживающе просто; и тот факт, что такой аргумент мог быть выдвинут в печати доброй англиканкой, может много сказать об изменении статуса Библии. Вопрос был задан до 1612 г., когда Томас Тейлор ответил на него; но после этого его печатали только для того, чтобы отвергнуть. Довольно слабый ответ Тейлора сводился к тому, что в 1-м Послании к Тимофею (2.13) “апостол доказывает превосходство Адама не столько из порядка [творения], сколько из цели сотворения женщины” — как помощницы. Вскоре леди Брэдшей отпарирует Сэмюэлю Ричардсону: “А что мне за дело до патриархов?”[1946].

Арнольд Уильямс указывает, что “ренессансные комментарии к книге Бытия” перестали существовать во второй половине XVII в. Последние примеры, которые он цитирует, это “Critici Sacri” Джона Пирсона (1660) и “Synopsis Criticismi” Мэтью Пула (1669). “Потерянный рай” — это последний из эпосов, повествующих о шести днях творения. Опера Эдварда Экклестона “Ноев потоп: разрушение мира” (1679), кажется, была последней из этого рода. “Состояние невинности” Драйдена (1677) было драматургическим переложением “Потерянного рая”[1947]. Археология и геология постепенно освобождались от изложенного в книге Бытия. Не только колдовство, но и самоубийство перестали рассматриваться как дьявольское преступление[1948].

В 1684 г. одного нонконформистского проповедника обвинили в измене за то, что он сравнил короля с Иеровоамом[1949]. В следующем году Ричард Бакстер был посажен в тюрьму за публикацию, которая была сочтена клеветнической по отношению к англиканской церкви. Но после 1689 г. тот факт, что людей больше нельзя было заставить посещать свою приходскую церковь каждое воскресенье, был признан, что выразилось в приостановке судебных процессов в церковных судах против не посещающих церкви. Это было также признанием упадка судов как действенного орудия контроля. В Англии в 1690-х годах было издано множество деистских материалов, основанных на сравнительном изучении религий, в том числе “Разумность христианства” Локка и “Христианство без тайн” Толанда в 1695-6 гг. В 1695 г. один оксфордский магистр искусств опубликовал письмо к одному аристократу в Лондоне относительно “некоторых ошибок, касающихся творения, великого потопа и населения мира”. “Самый разумный способ рассматривать эти проблемы, — настаивал он, — это с помощью законов гравитации или гидростатики”. Библейские расчеты неприемлемы: “Наш век не переносит пустых идей и бесплодных спекуляций... Мы в настоящее время призываем к ясным доказательствам или зримым демонстрациям”. “Универсальный характер этого века склоняется к разумной религии[1950].

Разрушение абсолютного авторитета Библии во всех областях явилось одной из главных побед человеческого духа; оно шло параллельно (и было связано) с упадком веры в ад в XVII в., что документально показал Д.П. Уокер[1951]. Только вновь установившийся политический консенсус в конце XVII в. и готовность издателей осуществлять самоцензуру на основе этого консенсуса после отмены Акта о цензуре в 1695 г. помешали “грубой невежественной черни” наслаждаться свободой скептических дискуссий и печатания того, что преобладало между 1640 и 1660 гг., — свободой, которой продолжали наслаждаться привилегированные. Общества для проповеди Евангелия и распространения христианского знания помогали сохранять традиционное уважение к Библии среди низов.

Для практических целей Библия превратилась в такой же невразумительный источник, как древние оракулы. Приемлемого толкователя не нашлось. Папа показал национальным суверенам свою несостоятельность, так как они не могли быть уверенными в постоянном контроле над ним; он, похоже, мог потерпеть поражение как раз тогда, когда был более всего нужен. Два последних свидетеля, Рив и Магглтон, не снискали всеобщего признания, которого ожидали. “Левиафан” был теоретически привлекателен, особенно для правительств; но утверждение Гоббса, что суверен, и только он один, может требовать принятия своей версии Писания, противоречило интеллектуальному индивидуализму, присущему протестантизму: quis custodiet ipsum custodem? (кто защитит самого стражника? — Прим. перев.). Боязнь анархии, на которую опирался Гоббс, не была достаточным противовесом.

Решением англиканской церкви было установление контроля при помощи церковной цензуры и назначения дозволенного толкователя Библии в каждом приходе; за ним не слишком строго надзирали, но он должен был быть достаточно образованным и подготовленным для того, чтобы не удаляться слишком далеко от принятых норм. Роберт Саут в первые месяцы 1660 г. говорил юристам Линлольнс-инна: “Если бы в каждом приходе не было церковнослужителя, у вас вскоре появилась бы причина для увеличения числа полицейских”[1952]. Но слишком многие протестантские души ставили под вопрос дозволенное государством священство. Всеобъемлющий цензурный надзор, как показала практика, установить было невозможно. Устои, на которых покоилось вековое интеллектуальное здание, обвалились. Что займет их место?

Было открыто, что сама Библия являлась для всех величайшим идолом. Она не была опрокинута, как статуи Сталина в Восточной Европе: она все еще почиталась как священная реликвия, как боги классической Греции и Рима; но она потеряла свою политическую власть. Божественное право королей и божественное право духовенства на десятину перестали существовать вместе с этим библейским авторитетом. Это не означало, что короли перестали править или десятина собираться; это означало, что для защиты их следовало искать другие аргументы. И в течение долгого времени эти аргументы были открыты для рациональной критики. Короли как “Господние помазанники” были шуткой для “Викария из Брея”.

Споры о Библии имели решающее значение. Лоллардам они были запрещены; Генрих VIII сначала дозволил Библию на английском языке, а затем постарался, чтобы низшие классы ее не обсуждали. Эдвард VI зашел слишком далеко в одном направлении, Мария Кровавая — в другом. Елизавета попыталась помешать “пророчествам” и занятиям по обсуждению Библии после проповедей; архиепископы Уитгифт, Бэнкрофт и Лод — все хотели помешать развитию проповедничества. После прекращения контроля в 1640-х годах “проповедники-мастеровые” стали самозванными, принятыми народом председателями, которые вели новые дискуссии. Когда граф Лестер прочел Декларацию палаты общин против проповеди тех, кто не был рукоположен (31 декабря 1645 г.), он воскликнул, что “эта декларация делает опасным чтение Библии”, так как нет смысла в чтении Библии, если ее не толковать и не обсуждать[1953]. Сектантство после 1660 г. было настолько значительной силой, что англиканская церковь не могла уже вернуть себе монопольное положение. Следующим ее шагом было лицензирование нонконформистских священнослужителей, чтобы сохранить некоторый контроль и не допустить слишком большой демократии. Священнослужители, которые могли считаться ответственными за свою паству и контролировать ее, обеспечивали стабильность и непрерывность. Этому способствовали истощение нонконформистского движения после двух десятилетий конфликтов и тщетных попыток прийти к соглашению, нужда в консолидации в условиях гонений при Карле II и Якове II и признание того, что мир нельзя изменить усилиями даже самых беззаветных святых. Так пуритане отвергли политику и скатились к сектантству.

Один из выводов заключается в том, что Библия может служить любой социальной или политической цели. Библия и христианская религия развивались в течение веков и вобрали в себя много различных социальных интересов. В Библии можно найти семена всех ересей, и большинство их культивировалось и процветало во время революции. Славой этой революции, как заметил Милтон, была эта дискуссия, этот фермент: истина могла иметь не одну форму[1954]— в этом принцип сектантства, презрение к установленному авторитету, выказанный теми обыкновенными людьми, которые не могли, по бессмертному выражению Баниана, вместе с Понтием Пилатом говорить по-еврейски, по-гречески и по-латыни[1955]. Провал попытки помешать продолжавшейся средними и низшими классами дискуссии, о чем свидетельствовало выживание сектантства, был, может быть, столь же важен для подготовки интеллектуального климата для промышленной революции, сколь и политические изменения и свобода революционных десятилетий[1956].

V

Досадные вопросы о предопределении и свободе воли, крещении младенцев или взрослых, государственной церкви или независимых конгрегациях были все еще не решены, когда реставрация внезапно положила конец большинству дебатов. Надежда на то, что свободное обсуждение Библии вскоре приведет к соглашению по этим вопросам, оказалась несбыточной. Неудивительно, может быть, что роялист сэр Джон Денхэм думал, будто книгопечатание являлось “самым пагубным орудием дьявола”[1957]. Но в 1643 г. сторонник Лода Джон Джигон, эссекский пастор, также якобы говорил: “Жаль, что Библия была переведена на английский, ибо теперь каждая женщина и каждый попрошайка думают, что они способны вести диспуты с дипломированными богословами”[1958]. Несколько лет спустя скептический мирянин Маттиас Придоу спрашивал: “Разве изобретение книгопечатания и пороха принесло больше вреда, чем блага?”[1959]Сопоставление предлагало ответ. Распространение и обсуждение в народе Библии вело, как это ни странно, к уменьшению ее авторитета.

Было забавно, когда католик Патрик Кэри, брат Фолкленда, использовал аналогию с Библией, чтобы возразить против того, чтобы законы переводились на английский язык:

Мы видели выше, как милленарийско-дисциплинарный пуританизм показал, что во многих отношениях он соответствует интересам приходской элиты, воспитывая йоменов и трудолюбивых ремесленников, которые хотели навязать порядок своим семьям и безземельным беднякам, а также возделывать огороженные пустоши. Он также оказался приемлемым для поселенцев среди американской дикой природы[1961].Яподозреваю, что те, кто подчеркивает, что в 1642 г. люди на основании религиозных пристрастий выбирали, к какой стороне присоединиться в гражданской войне, не учитывают этого соответствия между идеологией и экономическими интересами. Как мудро отмечает Конрад Расселл, “говорить, что партии разделялись по религиозному признаку, — не то же самое, что сказать, что религия была причиной гражданской войны”[1962]. Активный милленарийский пуританизм подходил для экономической экспансии и колонизации лучше, чем традиционная религия. Антиклерикализм продемонстрировал, среди прочего, желание освободить совесть мирян. Когда милленарийский импульс сошел на нет, эта идеология превратилась в идеологию эгоистической и классовой выгоды, пользы, приукрашенной отдельными библейскими текстами. Со временем эти тексты стали значить все меньше и меньше, и явилась, как бабочка из куколки, подлинная английская идеология прагматического эмпиризма — наименее теоретическая из всех ведущих идеологий, потому что ее библейский базис был отвергнут. Эта идеология была сдобрена прописной мудростью, которая иногда принимала библейские формы, но чаще всего это было чисто крестьянское или ремесленное знание, извлеченное из практического опыта. Бэкон советовал английским интеллектуалам учиться у мастеровых; Спрэт восхвалял их ясный стиль письма в своей “Истории”, которая была санкционирована Королевским обществом, находящимся под покровительством главы англиканской церкви.

Англичане гордились умением “как-то справляться”, “завоевать империю в приступе рассеянности”, “английским гением компромисса”. Эти явные недостатки, которыми мы похваляемся с фальшивым смирением, являются, вероятно, остатками кальвинистской уверенности в том, что Бог поможет своим избранным безотносительно к их достоинствам. Тот факт, что Англия стала на два с половиной столетия самой сильной державой мира в экономике и на море, позволило сохраниться этому отношению. Англичане более не были народом Книги, но они по-прежнему казались избранными; и Англия добилась явного успеха в судьбе США. Дар святого надувательства среди англосаксов позволяет им все еще верить, что их обращение с властью отличается от того, что делают низшие по происхождению, и приятнее. Это настолько является их второй натурой, что трудно определить в каждом конкретном случае, является ли их лицемерие сознательным или бессознательным.

Мы рассматриваем гораздо более важный процесс, чем упадок приверженности к Библии. Антихрист после полутора веков, в которые он был центральной фигурой английской политики, потонул в пошлости, когда милленаризм был секуляризован[1963]. Ад также переживал упадок, и то же происходило с казнями за колдовство. Кальвинизм потерял свое господствующее положение, которое он долго занимал в английской интеллектуальной жизни, хотя и продолжал преуспевать в субкультуре сектантства. Провиденциальная история, Бог, разрабатывающий свои цели для человечества, уступили место более мирской истории, к которой Маккиавелли, Гоббс и Гаррингтон имели большее отношение, чем Библия. Проповедники всегда проклинают исключительное безбожие своих времен, но изощренный и трезвый Джон Оуэн думал, что “ни один век не сравним с тем, в котором мы живем”, по части атеизма, “этой мерзости, с которой наша часть мира была вообще незнакома до недавних времен”[1964]. И все же атеизм был все еще отношением, отрицанием, а не философией. Фрэнсис Осборн был одним из многих, кто доказывал его невозможность: ведь должна же быть первопричина всего[1965]. Граф Рочестер говорил Бёрнету, что он никогда не встречал абсолютного атеиста[1966]. До возникновения научной теории эволюции было действительно трудно постичь вселенную, не имевшую Создателя. Рантеры настаивали на вечности материи: но откуда появилась материя?

Одним из неожиданных последствий поражения радикальной революции было то, что Дозволенная версия заменила Женевскую Библию: последнее издание Женевской Библии было опубликовано в 1644 г. За это, как я думаю, более всего были ответственны силы рынка. Как только прекратились возражения со стороны правительства против популярных изданий Библии, оказалось, что Дозволенную версию производить гораздо дешевле, чем Женевскую Библию с ее обильными примечаниями, иллюстрациями и другими аксессуарами. Попытка создать пересмотренное комментированное издание в 1650-х годах окончилась ничем. Упадок теологической политики, явившийся последствием победы парламента в гражданской войне, провал попытки достигнуть согласованных решений и увядание милленарийских надежд — все это способствовало потере женевскими примечаниями той актуальности, которую они имели до 1645 г.[1967]Антипуританский интеллектуальный климат, ставший респектабельным после 1660 г., привел к опорочению Женевской Библии, а также Псалтири Стернхолда и Хопкинса. Желание Якова I создать бесспорную Библию осуществилось на одно поколение и одну революцию позже публикации Дозволенной версии. Не в последний раз в английской истории “бесспорный” означало консервативный.