Человеческая душа —

это, так сказать, вечная кузница идолов.

Calvin, Institutes of the Christian Religion, Book 1, Chapter XI. 8

Всем изображениям... установленным в публичных местах, стали поклоняться неученые и простые люди вскоре после того, как эти изображения были установлены... Изображения в церквах и идолопоклонство всегда идут вместе... Природа человека склонна к поклонению изображениям (если он может иметь их и видеть их) не менее, чем она склонна к блудодейству и супружеской измене в обществе шлюх.

The Book of Homilies, pp. 186, 206

Господь питает отвращение

К поклонению изображениям;

Но в нашем странствии

Мы почитали весьма многих.

Это время, я верю, пройдет,

Ибо обычай сделал нас слепыми;

И я цепенею от ужаса,

Пока худшее не останется позади.

Остерегайтесь, пока у вас есть возможность,

Этого идола сердца:

Чтобы наконец в своей погоне

Ваши души не поплатились в аду.

John Hall, The Court of Virtue (1565) (ed. R.A. Frazer, 1961), p. 206

Но с тех пор, как пришла Елизавета,

А позднее Яков,

Они [феи] больше не танцевали на пустошах,

Как в былое время.

Тем самым мы узнали, что феи

Придерживались старых обычаев:

Их песнью было “Аве Мария”,

Их танцы были процессиями.

Но теперь, увы, они все умерли,

Или уехали за море,

Или дальше бежали за религией.

Richard Corbett, “Farewell, Rewards and Fairies’’, in Poems (ed. J.A. W. Bennett and HR. Trevor-Roper, Oxford U.P., 1955), pp. 49-51; cp. pp. 128-9

Как было и с другими частями Библии, отношение к Десяти заповедям было избирательным. Вторая скрижаль, как представляется, создала правила совместной жизни, когда кочевые племенные народы приспосабливались к относительно оседлому существованию в общинах на земле. Мы можем согласиться с Милтоном, что Декалог не был совершенным сводом законов, но с течением времени стало ясно, что вторая скрижаль может разумно применяться в различных общественных формах. Первая скрижаль более проблематична. Целью ее было, видимо, отделить народ Божий от окружающих язычников-идолопоклонников. Монотеизм победил, но запрещение идолопоклонства в XVI и XVII веках вело к трудностям в толковании; то же было с заповедью помнить день субботний.

Для протестантов существовало острое противоречие между почитанием дней святых, о котором ничего не говорилось в Библии, и субботы. Отсутствие дней святых в Священном Писании, исторически легко объяснимое, использовалось протестантами как аргумент в пользу их отмены. В другом месте я предположил, что еще одной причиной была потеря рабочего времени, которая имела отрицательные последствия для национального производства[1212]. По мере развития промышленности и рыночной экономики в “протестантской этике” все больший упор стал делаться на обязанности трудиться согласно своему призванию. Отдых на седьмой день, вдобавок к тому, что он рекомендовался Библией, был также необходимой передышкой в ходе трудового процесса. Мы имеем дело с переходом от средневековой сельскохозяйственной модели, при которой периоды интенсивного труда (во время сева, урожая) чередовались с долгими периодами праздности, к современной индустриальной модели шестидневного труда и регулярного еженедельного отдыха.

Протестантское отношение к Библии, таким образом, было не слепым библиопоклонством — оно было избирательным и учитывало нужды значительных социальных групп. Иллюстрацией служила собака, которая понапрасну лает в ночи. Аргументы, выдвигавшиеся библейскими буквалистами для доказательства того, что субботний день должен рассматриваться как ветхозаветная Суббота, день отдыха (или быть им), не принимались. Существовало согласие о том, что один день в неделю должен быть днем отдыха, но согласия о переходе на субботу не было. Здесь забота о том что Милтон называл “обязанностями человеческого общества”[1213], преобладала над буквальным значением второй заповеди; тогда как для воскресенья соблюдение абсолютного веления Исхода преобладало над более либеральным учением Христа о субботе[1214]. Саббатарианские учения обсуждались клириками и учеными на протяжении средних веков. Но теперь Библия была прочтена “трудящимися людьми”, и они помогли создать пуританский саббатарианизм, который имел определенную популярность в конце XVI и начале XVII в.[1215]Не каждый соглашался с Томасом Коллиером, Милтоном и рантерами, что “весь Моисеев закон” был отменен; или с Уинстэнли, который отрицал Десять заповедей как “букву”, над которой главенствует дух[1216].

Невозможно преувеличить значение, придававшееся в Ветхом Завете отказу от идолопоклонства. Завет Бога с израильтянами призывал покончить с поклонением идолам (Лев. 10.1-3, Втор. 29). Женевская Библия так объясняла побег израильтян из Египта: “Поскольку Египет был полон идолопоклонства, Бог назначил такие места, где они могли служить ему в чистоте” (Исх. 3.18). Злыми царями всегда считались те, кто поддерживал идолопоклонство и ( как необходимое следствие) преследовал Божий народ. Эта связь сохраняла свою силу и в ожиданиях XVII в.

Гедеон спас Израиль от мадианитян и разрушил алтари Ваала (Суд. 2.25-32). История Иудеи колеблется от Ровоама (при котором идолы были восстановлены на “капищах на всяком высоком холме и под всяким тенистым деревом” — 3 Цар. 14.22-3)[1217]до Асы и Иосафата, между Иоасом и Езекией. В Израиле идолопоклонство процветало при Ахаве, Иезавели и Охозии, пока резня царской семьи и священства, устроенная Ииуем, не “сокрушила Ваала в Израиле”; хотя даже Ииуй имел слабость к золотым тельцам (4 Цар. 20)[1218]. Во времена пленения маятник качнулся от идолопоклонников Манассии и Амона к доброму царю Иосии. Пророк Михей предсказал разрушение Израиля и Иудеи “главным образом за идолопоклонство”[1219]. Царь Аса лишил Мааху, свою мать, царского достоинства “за то, что она сделала истукан для дубравы. И ниспроверг Аса истукан ее, и изрубил в куски, и сжег на долине Кедрона” (2 Пар. 15,16). Но “Асе недоставало рвения, — говорится в Женевском примечании. — Ей следовало умереть, но он уступил глупой жалости”. Осия — лучший, по мнению Милтона, из многих царей израильских, поплатился за свое идолопоклонство и грехи своих предков потерей царства[1220].

Идолам поклонялись “на всяком высоком холме и под всяким ветвистым деревом” (Иер. 2.20), в рощах “под всяким зеленеющим деревом и под всяким ветвистым дубом” (Иез. 6.13; Мих. 5.14). Кажется, снизу шло постоянное давление в пользу идолопоклонства, языческой магии побежденных предшественников израильтян на земле обетованной. Священство, или некоторые священники, были подвержены той же напасти. Пророки — или некоторые из них — постоянно отдают предпочтение монотеизму и индивидуальному тяжелому труду перед примирительными общественными церемониями и жертвами язычников. Мы, как и современники, можем усмотреть аналогии между этой ситуацией и ситуацией постреформационной Англии.

Лолларды нападали на изображения в церквах и хотели заменить их на церковных стенах Десятью заповедями на английском языке. Это стало обычной англиканской практикой: елизаветинские епископы, вероятно, побелили больше церковных стен, чем пуритане XVII в., которым часто приписывается этот вандализм. Когда изображения были разрушены, елизаветинская церковь призвана была угодить вкусам обретшей грамотность публики[1221]. Заповеди, начертанные на стенах, должны были читаться каждым грамотным, кому наскучила проповедь, и вторую заповедь трудно было пропустить. В век, предшествовавший Реформации, мужчины и женщины часто обвинялись в ереси в силу того, что они знали заповеди наизусть или имели их список на английском языке[1222]. Новое идолопоклонство печатному слову предвещало оргии дискуссий и рассуждений, получивших свободу во время революционных десятилетий, и народное иконоборчество. Это, в свою очередь, повело к упадку энтузиазма высших классов по поводу неконтролируемого обучения народа. Среди прочего многие иконоборцы хотели разрушить фамильные могилы, гербовые щиты и другие символы социальных преимуществ джентри.

Запрещение идолопоклонства не было единственной заповедью накануне Реформации. Оно, кажется, возбуждало сильные чувства. Идолопоклонство связывалось с папизмом — с изображениями, с чудом мессы. Как признавал Роберт Бертон, богослужение святых включало в себя многое из дохристианского богослужения[1223]; это помогает объяснить его живучесть среди крестьянства. Оно, кажется, давало право образованным протестантам относиться к папистам и крестьянам с одинаковым презрением. В пьесе епископа Бэйла “Три закона: природы, Моисея и Христа” герой Идолопоклонство, сын Неверности, выглядел на сцене, словно старая ведьма, соединяющая папизм с крестьянской магией. В пьесе Бэйла “Божии обещания” сам Бог объявляет идолопоклонство худшим из грехов[1224].

Проповедь против идолопоклонства — самая длинная во всей книге, что может служить показателем значения, придававшегося этой теме. В ней подчеркиваются не только магические ассоциации в поклонении изображениям, но также (как в эпиграфе к этой главе) и ее обращенность к народу. Эта проповедь даже цитировала Второзаконие (7.5-6), что могло звучать как побуждение к общественным акциям: “Жертвенники их разрушьте, столбы их сокрушите, и рощи их вырубите, и истуканы их сожгите огнем: ибо ты народ святый у Господа, Бога твоего”[1225]. Искушение идолопоклонства должно быть устранено, и необходима проповедь для борьбы с ним; последнее положение особенно подчеркивалось. Идолопоклонство — это духовный разврат, оскорбление Бога, говорили Дод и Кливер, соглашавшиеся, что “человеческая природа склонна к идолопоклонству”[1226]. Ричард Сиббс также признавал, что “по естеству своему все люди — идолопоклонники до обращения”. Все паписты — идолопоклонники, правомерно приравниваемые к язычникам: к ним не должно проявлять терпимости[1227].

Протестантизм, как и ислам, заново свидетельствовал об утверждении монотеизма, хотя протестанты были менее терпимы, чем их мусульманские современники. Пресвитерианская дисциплина была рассчитана на то, чтобы удержать от этого греха. “Они так дружно впали в склонность...” к разрушенному прежде идолопоклонству... “или думали, что оно не так уж плохо, как они прежде считали”, — эти слова Бринсли подразумевали, что относиться к Англии его дней следует так же, как к Иудее, идолопоклонство которой, прогневив Господа, ускорило пленение. Цитируя Иеремию (2.2-3 и 20.11), Бринсли подчеркивал, что “Господь сейчас ненавидит идолопоклонство так же, как и тогда”. Но Англия была не больше очищена от идолопоклонства, чем Иерусалим перед пленением[1228]. Та легкость, с которой многие англичане “отуземились” в Ирландии и Северной Америке[1229], может свидетельствовать о распространенности пережитков язычества в народе, а также об отсутствии дисциплины в повседневной жизни (см. четвертый эпиграф к этой главе).

Политические последствия связывания папизма с идолопоклонством были ясны: любая слабость или склонность к папизму должны быть ненавистны Богу. Оправданно, утверждал Милтон, ненавидеть врагов Бога и церкви и бороться против них. Он прямо сравнивал католицизм с ветхозаветным идолопоклонством в своем сонете о недавней резне в Пьемонте. Вальденсы сохраняли свою веру на протяжении всего средневековья, “когда наши отцы поклонялись пням и камням”[1230]. Мы никогда не должны забывать о беспокойстве, которое чувствовали перед 1640 г. большинство образованных протестантов, когда слышали призывы к необразованному населению поклоняться изображениям и идолам.

Были и другие беспокойства. К концу правления Елизаветы Энтони Джилби опасался, что англичане не покаялись должным образом за свое уклонение в папизм при Марии [Кровавой]; в результате они все еще подлежали божественному осуждению. “Наша религия все еще не приведена к полному совершенству за эти 32 года”. “Многие все еще носят идолов в своих сердцах”[1231]. Джилби повторял — почти наверняка непреднамеренно — трактат Нокса “Краткое увещевание к Англии” (январь 1559), в котором тот говорил англичанам, что все, кто не покаялся непритворно в своем косвенном участии в гонениях, учиненных Марией, были сами идолопоклонниками и убийцами. Они должны были “из последних своих сил сопротивляться этому нечестию с самого начала”. “Все согласились на жестокие убийства, поскольку... никто не открыл рта, чтобы пожаловаться на несправедливость, жестокость и убийство”. Утверждение, что народ мог считаться ответственным перед Богом за действия своих правителей, содержало многозначительные намеки[1232].

В 1538 г. один лондонский торговец шелком и бархатом надеялся, что Генрих VIII получит “то же благословение, что и царь Иосия” за устранение всех изображений[1233]. Более правомерно Эдуард VI часто ассоциировался с Иосией. Ни одно из многих мест в Ветхом Завете, где рассказывалось об убийстве идолопоклонников, ни в коей мере не беспокоило составителей Женевских примечаний: все одобрялось. “Там, где правит тиран и идолопоклонник, — говорится в примечании к 2 Пар. 23.21, — не может быть покоя”. Епископ Бэбингтон в своем комментарии на Исход подчеркивал особую гнусность идолопоклонства, “ужасного преступления” и “нестерпимого греха”, который должен наказываться смертью[1234]. Наиболее популярные Дод и Кливер заявляли как об откровении, что Иеровоам узаконил “заразу идолов”[1235]. Джозеф Холл был несколько обеспокоен тем, что Ииуй потребовал голов семидесяти сыновей Ахава (4 Цар. 10). “Какойнибудь плотский глаз... станет таять от сострадания”. Но будущий епископ утешился размышлением о том, что “никто из них не умер до того, как они заразились ужасным идолопоклонством”. Это “наше невежество” готово “ошибочно принять... святую суровость Бога в отмщении греха... за жестокость”. Престон считал, что чума 1625 г. была наказанием за “предрассудки и идолопоклонство народа”[1236].

В 1628 г., когда католики, казалось, выигрывали Тридцатилетнюю войну, сэр Роберт Харли заявил в палате общин, что идолопоклонство должно быть добавлено к списку болезней королевства, который следует представить королю. Соревнуясь с Генри Шерфилдом, который прославился иконоборчеством в Солсбери, Харли в 1641 г. разбил окна приходской церкви Лейнтуордайна, патроном которой он являлся: “и разбил малое стекло молотком, и бросил его в [реку] Тим, в подражание Царю Асе (2 Пар. 15.16)”. Он сломал крест в Уингморе, другом приходе, патроном которого также являлся[1237].

В 1639 г. один пасквилянт метко суммировал единство религиозной и конституционной оппозиции, когда сказал, что “корабельные деньги” были нужны для установления идолопоклонства[1238]. В январе 1641 г., когда обсуждался первый проект билля о регулировании власти епископов, палате общин было предложено назначить комиссаров для надзора за тем, чтобы “изображения и идолы были окончательно убраны”. Сэр Саймондс Д’Юэс хотел “закона об отмене всякого идолопоклонства”[1239]. Великая ремонстрация в ноябре того же года предавала проклятию епископов за введение идолопоклонства. “Поклонение алтарю есть идолопоклонство”, — сказал Пим во время дебатов. Первой рекомендацией Вестминстерской ассамблеи богословов на ее первой сессии 1 июля 1643 г. было, чтобы “все памятники идолопоклонства и суеверия, но особенно вся организация и практика папизма” были окончательно отменены[1240].

Обвинения в идолопоклонстве встречаются особенно часто в проповедях по случаю поста в 1640-42 гг. Стивен Маршалл, перечисляя грехи нации в декабре 1641 г., на первое место ставит идолопоклонство. “Бог знает, и вы [члены парламента] знаете, что мы имеем не только изобилие идолопоклонников-папистов, которые горделивы, высокомерны и дерзки, но и изобилие папистского идолопоклоннического духа”. Магистраты “дерзают не выступать против идолопоклонства”. Он призывал членов парламента соревноваться с Иосией[1241]. Корнелиус Бёрджес 30 марта 1642 г. объявил идолопоклонство “особым грехом, чрезвычайно омерзительным”[1242]. В июне 1643 г. Герберт Палмер осуждал “странную теплохладность в нас, позволяющую нам терпеть таких врагов Бога”, как “идолопоклонники-паписты, предатели по отношению к нашему королевству”, а также по отношению к Богу. “Путем уступчивости идолам и идопоклонству”, утверждал Джон Стрикленд в день Гая Фоукса в 1644 г., сторонники Лода “подошли к тому, чтобы изгнать Бога” из Англии[1243]. Джон Коттон в 1642 г. извлек острые для Британии выводы из Песни песней (гл. 1): “Если Соломон поставит других богов, Бог поставит чужеземных князей в его царстве”[1244]. Роджер Уильямс в трактате “Кровавый принцип гонений” (1644) писал, что идолопоклонство и суеверие создали “первую гору вопиющей вины, лежащей тяжелым бременем на спинах всех христиан” в Англии[1245]. Отсюда сожжение Книги общих молитв солдатами парламентской армии, так как она стала “самым отвратительным идолом в той земле”[1246]. Бэйли ссылался на “великого идола Англии — Богослужебную книгу”; Джеймс Парнелл пошел еще дальше, говоря об “идолизации буквы Библии”[1247].

По мере того как уменьшалось физическое поклонение идолам и изображениям, развивалась концепция метафорического идолопоклонства. Оно стало внешним символом, подобно антихристу или нормандскому игу, применимым к различным образам поведения. Маршалл требовал, чтобы идолопоклонство наказывалось вместе с “гнусным богохульством” как фундаментальное заблуждение[1248]. Престон приравнивал алчность к идолопоклонству, как делал ап. Павел в посланиях к Ефесянам (5.5) и Колоссянам (3.5); и добавлял сурово, что “наслаждение удовольствием, и весельем, и высоким состоянием” — это эквивалент идолопоклонства[1249]. “В идолопоклонстве и напрасной уверенности в людях содержатся все другие грехи”, — сказал Эбдиас Эштон в конце правления Елизаветы[1250]. Апокрифическая книга Премудрости Соломона говорит, что “создание идолов было началом, и причиной, и концом всякого зла” (14.11, 26). Жадность, ростовщичество и грабительская арендная плата, взимаемая лендлордами, может расцениваться как идолопоклонство[1251]. Сиббс думал, что “обычно идолом народа является его король... Они боятся его больше, чем Бога”[1252], — это другая тема, которую Милтон будет развивать в “Иконоборце”. В трактате “О христианском учении” он писал, что идолопоклонство — единственная ересь, которая может быть запрещена властями[1253]. Фуллер соглашался в 1655 г., что “идолопоклонство нельзя разрешать ни на минуту... Все, кто имеет власть, имеют право уничтожить его”[1254]. Джозеф Салмон в 1639 г. говорил о парламенте как об идоле[1255]. Человеческая ученость может превратиться в идола, говорили и баптист Роберт Пернелл, и антитринитарий Джон Фрай в том же году, предвосхищая Милтона в “Возвращенном рае”. Томас Тэйни думал, что Библия стала идолом[1256].

Милтон уже заявлял, что идолопоклонство является достаточным основанием для развода[1257]. Он убивает сразу несколько зайцев, когда в “Потерянном рае” говорит, что Соломон был совращен к идолопоклонству своей женой (I. 402, 444-6). Может быть идолопоклонство и в браке: “Никогда не было страсти более пылкой и менее идолопоклоннической”, — писала Люси Хатчинсон о своем муже с явным намеком на Карла и ГенриеттуМарию[1258]. Джон Тейлор, поэт, нападал на галантного идолопоклонника, “пустоголового на коленях”, пьющего за здоровье “отсутствующей шлюхи”[1259]. Эта ирония относилась к людям, подобным Николасу Хуксу, который пел:

Филистимские аристократы в “Самсоне-борце” были “пьяны идолопоклонством” так же, как и вином[1262]. В “Иконоборце” Милтон говорил о “гражданском виде идолопоклонства и превращении в идолов королей”, к чему “народ... зачастую бывает склонен”. В частности, они “готовы пасть ниц и воздавать хвалы изображению и памяти об этом человеке [Карле I], который применил более хитроумные уловки для того, чтобы подточить наши свободы и превратить тиранию в искусство, нежели любой другой британский король до него”. “Его превращенная в идол книга” “Царственный образ” завоевала “ничего не стоящее одобрение непостоянной, неразумной и безумно любящей изображения черни”. Карл сравнивал себя не только с Иовом, Самсоном, Давидом и Соломоном, но даже с Иисусом Христом[1263]. Милтон чувствовал, что для душевного здоровья англичан очень важно постичь всю лживость “Царственного образа”[1264]. В 1656 г. один из радикальных людей Пятой монархии, Уильям Эспинуолл, думал, что смертный приговор должен быть введен за идолопоклонство, богохульство и профанацию субботы; бичевание должно служить наказанием за то, что он расценивал как относительно менее серьезные преступления, такие, как изнасилование[1265]. В следующем году Роджер Крэб заявил, что суббота превратилась в идола; то же произошло с “домами из камня”[1266]. Джордж Уизер после реставрации подчинился восстановленной епископальной церкви. Но вскоре он нашел, что “люди сотворили таких кумиров из своей дисциплины и формальностей”, что он не может ограничить свою “веру или практику” ни одним [религиозным] обществом[1267]. Милтон и полковник Хатчинсон соглашались с ним. Уильям Дьюсбери в мрачном 1660 г. утешал себя размышлениями о том, что Бог вскоре сокрушит “все идолопоклонство на земле”[1268].

Страх перед идолопоклонством в Англии до 1640 г. добавлял тревоги по поводу политики Лода; после 1640 г. это сделало возможным отторжение роялистов как “антихристовой армии”. В ветхозаветной атмосфере, которая тогда преобладала, недостаток уверенности в преданности народа протестантизму вел к приравниванию идолопоклонства к народному ведовству и суеверию, а также к папизму. С другой стороны, красноречивые обвинения католиков в палате общин не исключали дружеских отношений между членами парламента и их римско-католическими соседями. Антикатолицизм с одной точки зрения был связан со страхом перед населением; с другой — это был скорее вопрос внешней политики, чем теологии; мишенью нападок были придворные паписты. Высокая культура барокко была привлекательной не только для Карла I и графа Арандела, но и для Милтона и других протестантов, которые ездили в Италию, для чего тогда многие английские джентльмены были достаточно богаты. Но Италия оставалась домом старого Ника Маккиавелли, а также папистского идолопоклонства. Этот сложный набор социальных факторов не позволяет думать об антикатолицизме только в религиозном плане.

Джон Моррилл говорит о периоде, предшествовавшем гражданской войне: “Пока мы не осознаем горечь этих лет и чувство, что протестантское дело и потому Бог преданы, нельзя будет понять высвобождения подавленной энергии в начале сороковых”. Он исследовал историю Уильяма Доусинга, который терпеть не мог идолопоклонства задолго до того, как был назначен снести его памятники в Кембриджшире и Саффолке. Доусинг действовал с осторожностью, только в соответствии с библейскими и парламентскими предписаниями[1269].