Победные деяния Пылали в моем сердце...

Спасти Израиль от римского ига.

Милтон, “Возвращенныйрай”, I, 215-17 (говорит Сын Божий)

Обещано было, что я

Должен избавить Израиль от филистимского ига:

Спроси теперь об этом великом избавителе и найди его...

Он сам в оковах под филистимским игом.

Милтон, “Самсон-Борец ”, строки 38-42 (говорит Самсон)

На Божий народ смотрят (как было всегда, Езд. 4.12-16) как на непокорный, мятежный и полный разногласий народ.

Bunyan, I Will Pray with the Spirit (1662-3), BMW, 11, p. 253

Дух милосердия проснется в некоторых великих и сильных, а также во многих, кто беден и мал.

Bunyan, РР, Part II (1684), р. 231 (курсив оригинала)

I.  Милтон

Милтон и Баниан кажутся мне соответственно величайшим поэтом и величайшим прозаиком Англии второй половины XVII в., хотя Милтон был также и великим прозаиком, а стихи Баниана, особенно сатирические, лучше, чем обычно считается[1724]. Оба были по уши погружены в Библию, и оба питали надежды на установление библейски справедливого общества, разбитые после 1660 г. Если мы рассмотрим их отношение к библейским текстам, это поможет понять их связи с радикалами 1640-х и 1650-х годов, использование которыми в политических и социальных целях мифов о Каине и Авеле, Исаве и Иакове, Адаме и Нимроде мы уже рассматривали. Милтон и Баниан разделяли милленарийские ожидания радикалов: Милтон в 1641 г. говорил о Христе как об “ожидаемом вскоре царе”, без сомнения имея в виду 1650-е годы[1725]; Баниан в 1658 г. думал, что Царство Христово “на пороге”[1726].

“Потерянный рай” и “Пути Странника”, два великих эпоса библейского пуританизма, потерпевшего поражение, были опубликованы с разрывом в одиннадцать лет один после другого; часть их почти наверняка писалась в одно и то же время. Слепой старый Милтон всматривался в ссорящуюся супружескую пару, Адама и Еву, в конце концов потерпевших катастрофу и двигавшихся медленно и одиноко, но неразрывно связанные друг с другом, сквозь неизведанную дикую пустыню. В раю они наслаждались обществом и разговорами с Богом и ангелами; отношения с животными были дружескими. Все было совершенно иначе в дикой глухомани. Насколько мы знаем, Милтон не нашел сада, не присоединился ни к одной религиозной деноминации. У Баниана была своя конгрегация, но он был в тюрьме, когда его Странник, оставив жену и семью, бежал из града Погибели, сам не зная куда.

Милтон и Баниан не воспроизводили библейских историй, как ранее делали стихотворные переложения; они заново воображали эти мифы в свете проблем их собственного общества. Джерард Уинстэнли видел Адама каждый день, ходя по улицам. Он был для него каждым человеком, как Петр Пахарь Ленгленда и Странник Баниана; Христиана, героиня второй части “Путей Странника”, — это любая женщина^ Уиттрейх видел в Еве подлинную героиню “Потерянного рая”[1727]. Милтон и Баниан стояли на полдороге между переложением Библии стихами и романом[1728].

Милтон начиная с 1640 г. посвятил свою жизнь служению парламентскому делу. За его антиепископскими памфлетами начала сороковых годов последовали торжествующий утопизм “Ареопагитики”, страстный антимонархизм “Обязанностей королей и магистратов” и “Иконоборца” и две “Защиты английского народа”, написанные на латыни, которые сделали его лучше известным европейской интеллигенции, чем любой другой английский писатель со времен автора “Утопии”. Накануне реставрации Карла II Милтон опубликовал памфлет, содержавший ядовитые нападки на монархию вообще и Карла в частности; ему повезло: он избежал (едва-едва) смерти через повешение, потрошение внутренностей и четвертование, которую претерпели столь многие из его друзей и коллег.

Милтон также снискал известность, защищая в 1643-44 гг. развод в том случае, если супруги докажут взаимную несовместимость; с 1650-х годов он работал над трактатом “О христианском учении”. Согласно пресвитерианскому ордонансу о богохульстве 1648 г., этот трактат стоил бы ему пяти смертных приговоров и восьми приговоров к пожизненному заключению. Он не был ортодоксальным читателем Библии[1729].

Милтон был более привержен политике, чем Баниан. Почвой для “Потерянного рая”, “Возвращенного рая” и “Самсона-Борца” явилось поражение того дела, в которое Милтон так глубоко верил и ради которого столь многим пожертвовал. В своем предисловии к трактату “О христианском учении” он жестоко критикует “два омерзительных недуга — тиранию и предрассудки” и настаивает на праве и обязанности сопротивляться тирании. Он призывает к “свободному обсуждению и исследованию”, без которых “побеждает только насилие; позорно и отвратительно, что христианская религия должна поддерживаться путем насилия”[1730]. Он не мог питать больших надежд на свободную дискуссию или религиозную свободу после 1660 г. Его “Иконоборец” и “Защита английского народа” были публично сожжены палачом, а трактат “О христианском учении” не годился для печати.

В данной работе, как было подсчитано, Милтон для доказательства своих идей цитирует более 8000 текстов[1731]. Это создает резкий контраст с Тетрадью для заметок, которую он начал вести около 1630 г., где нет буквально ни одного упоминания Библии. Милтон начал свое образование с изучения античной истории и философии, а также отцов церкви. Но он был воспитан на Библии; наброски для трагедий, которые он делал, вероятно, в годы, непосредственно предшествовавшие гражданской войне, содержат больше тем из Библии, чем из английской истории[1732]. Библейские ссылки часто встречаются в его ранних стихах, еще больше — в его полемических трактатах. В первых тринадцати строках “Потерянного рая”, в которых Милтон заявляет свою тему, содержится не менее пятнадцати цитат или отзвуков из Библии[1733]. В “Прелатском епископате” (1641) он настаивает на “вседостаточности”, которую Писание “имеет для того, чтобы снабдить нас... всем... духовным знанием”[1734]. В следующем году он писал о “той книге, в глубине священного контекста которой скрыта вся мудрость”[1735].

Думается, что оживленные дискуссии и полемика сороковых и пятидесятых годов привели его к решению построить свою собственную “сумму теологии”, основанную “единственно на Писании”. Если бы трактат “О христианском учении” был опубликован в XVII в., он мог бы стать свидетельством упадка авторитета Библии. Милтон верил, что “правилом и каноном веры является одно Писание”; но Писание должно быть истолковано. Он доводил протестантский принцип священства всех верующих до логического конца: “Никто другой не может с пользой истолковать кому-либо [Библию], пока толкование этого человека не совпадет с тем, которое он делает сам для себя и своей собственной совести”. “Каждый человек является своим собственным судьею”[1736].

Милтон полагал, что некоторые части Библии утеряны и что оба Завета, особенно Новый Завет, текстуально испорчены; это означало также, что “все фактически должно быть соотнесено с Духом и неписанным словом”[1737]. Некоторые толкования Милтона весьма своеобразны. Он убеждал себя, когда писал о разводе: “Абсолютно непреложно, что слово “блуд” означает не столько супружескую измену, сколько постоянное противодействие, безверие и неповиновение со стороны жены” (Втор. 24.1, Суд. 19.2 и другие места, цитируемые в “Тетрахордоне”)[1738].

В одной вызывающей фразе Милтон признавался, что он не был “одним из тех, кто считал Десять заповедей непогрешимым моральным кодексом”. Он верил, что “мы освобождены от Десяти заповедей” и что “поведение святых истолковывает заповеди”[1739]. Это открывало широкие просторы. Его приговор учению о пресуществлении гласил, что оно “практически превращает Тайную вечерю в каннибальский пир”, который “полностью несовместим с разумом, здравым смыслом и человеческим поведением[1740].

Доказывая, что божественные указания условны, а не абсолютны, Милтон цитирует слова Бога (Исх. 3.16-17): “Я пришел... чтобы освободить их... и вывести их в хорошую землю”. “Фактически, — сурово добавлял Милтон, — они погибли в пустыне”, потому что, как и народ Англии, они были неспособны извлечь пользу из тех возможностей, которые дал им Бог. Установив, к своему собственному удовлетворению, условность Божиих указаний, Милтон почувствовал себя уполномоченным заявить, что “Моисей забыл” об этом, когда в Исходе (32.32-3) цитировал Бога, который будто бы сказал: “Того, кто согрешил предо мною, изглажу из книги моей”[1741].

С самого начала Милтон утверждал, что “главная цель всякого [библейского] указания... это благо человека, не исключая и его земного блага”. “Нами не должна управлять мертвая буква”[1742]. Так он смог объяснить явное запрещение Христом развода, за исключением случаев супружеской измены. Авторитет текста был снижен его упором на человеческий разум, на дух внутри верующих; решения были оставлены индивидуальной совести, а не предписаниям церкви. Это было благородно, но разрушало уникальный авторитет Библии.

Тем не менее Библия сохраняла свое огромное значение. Милтон цитировал Втор. 28: если вы повинуетесь голосу Божию и исполняете его заповеди, Бог возвысит вас над всеми народами земли и приведет вас к процветанию и власти. Но если нет, вы будете прокляты, ввергнуты в нищету, бессилие и падение. Господь рассеет вас среди всех народов от одного края мира до другого. Милтон называл это “главой, которую следует читать снова и снова тем, кто имеет склонность к политике”[1743]. В другом своем сочинении Милтон цитирует Новый Завет чаще, чем Ветхий; в трактате “О христианском учении” Ветхий Завет преобладает. Подобно Джону Оуэну, проповедовавшему в парламенте в октябре 1652 г., Милтон находил Ветхий Завет особенно полезным при обсуждении королей и магистратов, хотя Милтон делал больший упор на оправдании их избрания[1744].

Нет оснований полагать, что Милтон становился менее радикалом, становясь старше, — многое свидетельствует об обратном. Он продолжал работать над трактатом “О христианском учении”, в то время как писал “Потерянный рай” и “Самсона-Борца”. Было необходимо оправдать пути Бога перед его рабами, ибо казалось, что он оставил их после того, как они так много трудились и страдали. Необходимо было также найти дальнейший путь вперед для побежденных[1745]. Вот почему Милтон благоразумно провозглашал свою неизменную лояльность (когда писал при цензуре):

До тех пор Милтон имел репутацию не великого поэта, а защитника цареубийства и Английской революции в глазах враждебной Европы. Его “готовые слушатели” могли понять, что именно в этом смысле он остался “неизменным”. Стелла Ривард вполне права, когда доказывает, что в “Потерянном Рае” Милтон ожидает от нас, что мы вспомним английскую гражданскую войну, когда речь идет о “конкретных тиранах... то ли фараоне, то ли Нимроде, то ли Карле”, которые все происходят от Сатаны. Таким образом, “Потерянный рай” повествует, среди прочих вещей, о борьбе между Карлом I и “боевыми солдатами республики” и ее последствиях[1746].

Милтон вставляет свои политические мнения, когда и как может, ненавязчиво. Вывод, который извлек Адам из мрачной картины человеческой истории, нарисованной архангелом Михаилом, заключается в том, что мы не должны иметь слишком многих поспешных амбиций, но двигаться вперед,

Как только мы спросим себя, почему Адам — господин мира, неоспоримый суверен своего царства для двоих — должен желать одолеть “мирскую мощь”, становится очевидным, что Адам фактически обращается к тем, кто поддерживал Доброе Старое Дело в Англии 1660-х годов. Мятежные ангелы, которые взбунтовались против Бога, были виновны в гордыне, честолюбии, своекорыстии, жадности — пороках, которые, как полагал Милтон, привели к падению республики. Но он не упускает случая показать, что среди бесов было больше единства, чем среди тех, кто поддерживал лучшее дело. В “Возвращенном рае” Сын Божий встречает и преодолевает искушения, которым поддались английские революционеры. Почему герой “Возвращенного рая” постоянно называется “Сыном Божиим”, а не Иисусом или Христом? Ответ дает нам Сатана: “Все люди сыны Бога”. Герой “Возвращенного рая” представляет род человеческий: Милтон никогда не был уверен в существовании Троицы. Но то, что поэт вкладывал слова объяснения в уста Сатаны, избавляло его от ответственности за ересь. Иоанн Креститель крестил Сына Божия путем полного погружения, которое Милтон — следуя за Серветом — считал правильной формой крещения[1747]; но эта сцена опять-таки описывается Сатаной.

Поэзия Милтона всегда носила политический характер, начиная от “Люсидаса”[1748]и “Комуса”[1749]и далее. Он мало ссылается на традиционные мифы, которые использовали радикалы, чтобы высказать социальные идеи. Каину и Авелю посвящено тридцать строк во второй книге “Потерянного рая”; мечта Иакова, “когда он бежал от Исава”, и только она, упомянута во второй книге (строки 510-22). В трактате “О христианском учении” Исав и Иаков используются (парадоксально) против любых доводов в защиту доктрины о вечном проклятии, кальвинистской или магглтонианской. “Обетование дается... не детям Авраама в физическом смыслу, но детям его веры, которые приняли Христа... — верующим”[1750]. Милтон цитировал Авраама, чтобы защитить свою веру в законность полигамии и развода, Давида, Гедеона и Иоаса в защиту полигамии. (Роксана у Дефо тоже цитировала патриархов в защиту полигамии, хотя Дефо в отличие от Милтона не был сторонником полигамии.) Моисей, Раав, Аод, Иаиль и Давид — все стояли на пути, который Милтон пытался оправдать[1751].

О Ное говорится весьма пространно в книге XI “Потерянного рая”, главным образом для того, чтобы подчеркнуть, что

Ной был “единственный из живущих праведный человек”, который спас род человеческий от уничтожения, хотя его и игнорировали его соотечественники (строки 712-901). Подобным же образом, когда Бог “устал” от “несправедливостей” человечества, он избрал Авраама, “одного верного человека”, который оставил “своих богов, своих друзей и родную землю”, чтобы отправиться в Ханаан (XII. 113-54). Моисей ведет свой народ “к земле, / Обетованной Аврааму и семени его” (XII. 259-60), несмотря на желание некоторых избрать “скорее / Бесславную жизнь в рабстве” и возвратиться в Египет (XII.216-21)[1752]. Праведный человек, который спасает свой народ, редко бывает правителем.

Ветхий Завет поставлял свидетельства для нападок на монархию и королевские суды. Милтон однажды подумывал написать трагедии об Ахаве и Иезавели, а также об Иеровоаме (“мятежном царе”, который “заставил религию подчиниться его политическим интересам”). В “Возвращенном рае” об “убийце-царе” Ироде говорится кратко, без упоминания имени (11.71). В “Иконоборце” Карл I оказывается хуже, чем Ахав, Иеровоам, Ровоам или Саул, он сравним с добровольным отступником Ахазом, с Нимродом, Балаком и Агагом. Милтон отмечал, что “трусливый идолопоклонник царь Амазия” был умерщвлен своим собственным народом и что его собственные подданные изгнали Навуходоносора. Велиал,

часто может быть обнаружен “в храмах и на алтарях”. “При дворах и во дворцах он также правит” (курсив мой. — Прим. авт.). В трактате “О христианском учении” Милтон дает множество библейских ссылок на “безнравственность царских дворов”[1753].

Солнце было общепринятым обозначением монархии. Анонимный автор трактата “Макиавелли: Как он недавно явился своим дорогим сыновьям, современным прожектерам” делал довольно мятежное заявление, когда в 1641 г. называл парламент “нашим ярким английским солнцем”[1754]. В “Потерянном рае” Милтон, описывая Сатану в аду, дает такое сравнение: как когда солнце вставая Смотрит через слоистый туманный воздух,

Этот отрывок, как говорят, встревожил цензора: король (солнце) не только переживал затмение, но и ассоциировался с Сатаной[1755]. (Альманах Джона Букера был подвергнут цензуре в 1639 г. за упоминание солнечного затмения[1756].) Престон сравнивал хороших царей с ярко сияющими кометами; те, кто страдал идолопоклонством или предрассудками у себя дома или заключил союз с Ассирией или Египтом за границей, упали на землю и пропали[1757]. Нетрудно было представить, кто подразумевался под Ассирией и Египтом.

Хорошие цари встречаются у Милтона реже, чем плохие, но несколько все же есть. “Добрый Иосия” разбил идолов[1758]; есть также Езекия, Аса, Неемия и Иосафат. Давид и Соломон были несколько двойственны[1759]. В трактате “Обязанности королей и магистратов” Милтон восхвалял освященное благоразумие Давида и использовал его для противопоставления Карлу I в “Иконоборце” и “Защите английского народа”[1760]. Но самую высшую похвалу он приберег для “несравненного Гедеона”, “большего, чем царь”, который опрокинул алтари Ваала, покорил мадианитян и амаликитян и отказался от короны, когда она была ему предложена[1761]. Подобным же образом Марвелл подчеркнуто выразил свое неодобрение возможному принятию королевского титула Оливером Кромвелем, сравнив его в “Первой годовщине” (1655) не с очевидным Давидом, но с Ноем, Гедеоном и Илией[1762]. Анна Трэпнел видела в Оливере Кромвеле Гедеона[1763]. Добрые республиканцы сэр Генри Вэн и Эдмунд Ледлоу оба говорили о Гедеоне[1764]. Как бы протестуя против царей и строителей империи, Сын Божий в “Возвращенном рае” хвалил людей, которые

Хавард Шульц убедительно доказал, что искушение знанием в “Возвращенном рае” является обличением “вреда университетов, ученых должностей и богословия наемников”[1765]. “Ученый м-р Милтон” не возражал против учености как таковой. Но ученость университетов казалась ему идущей от антихриста, частью системы эксплуатации и угнетения. Университетская ученость подвергалась критике с этих позиций многими радикалами, от сапожника Хау до Уильяма Делла, главы колледжа Гонвилла и Кейуса — и Баниана. Университетская ученость ведет к презрению к простым людям и к общественному признанию. Именно Сатана спрашивал Сына Божия:

Милтон видел в епископах агентов, через которых Карл пытался усилить антихристову тиранию над Англией, страной пророков[1767]. Так что когда в 1673 г. в своем очень осторожно написанном (в силу необходимости) трактате “Об истинной религии, ереси, схизме, терпимости” Милтон радовался, что Англия “стряхнула вавилонское иго [папы]”, мы легко можем догадаться, кто вместе с папистами подразумевался под “шпионами и агентами”, с помощью которых вавилоняне все еще пытались “обольстить, испортить и совратить столько народу, сколько смогут”[1768]. Благодаря “расточительному предрассудку” императора Константина, епископы поставили богами “Маммону и свой желудок”. Против “великих богатств”, которые Константин дал духовенству, против “потока церемоний”, который Лод называл “красотой святости”, Милтон утверждал “красоту внутренней святости”, предпочитая “домашнюю и крестьянскую религию” “роскошной торжественности язычества”, которую унаследовала Римская церковь[1769].

Профессор Радзинович предположила, что Милтон имел в виду политические события, когда переводил ряд псалмов в 1648 и 1653 гг.[1770]Может быть, стоит добавить несколько слов к ее исследованию контекста. Оглядываясь назад, понимаешь, что переложение Милтоном псалма 146/145 в 1623-24 гг. имело политический оттенок. Это был псалом, пропетый в соборе св. Павла в октябре 1623 г., когда принц Карл вернулся из Испании без папистки-инфанты, благосклонность которой старался завоевать: “Когда Израиль вышел из Египта, и дом Иакова от народа варварского”. Милтон сделал так:

В июле 1647 г. Вестминстерская ассамблея богословов назначила комитет, чтобы пересмотреть перевод псалмов, сделанный Роузом. Комитет разделил псалмы на четыре группы, третья из которых начиналась с псалма 80/79. В апреле 1648 г. Милтон перевел псалмы 80/79 — 88/87. В то время ситуация должна была казаться радикальным сторонникам парламента мрачной. За победой в гражданской войне последовали разногласия среди победителей о том, как поступить с захваченным в плен королем, разногласия между консерваторами-’пресвитерианами” и армейскими и парламентскими “индепендентами”. Ссоры между генералами и рядовыми почти раскололи армию. Планировалось пресвитерианско-роялистское восстание. Бывший парламентский полковник Джон Пойер захватил 23 марта Пемброк в Южном Уэльсе. Через четыре дня, в годовщину вступления короля на престол, в Лондоне зажглось больше фейерверков, чем в любой другой год после его возвращения — неженатым — из Испании 25 лет назад. Преобладающим в Сити казалось желание возвратить его к власти. Устрашающий мятеж 9-10 апреля пришлось подавлять силами армии. Принц Карл объявил о своем желании вернуться в Англию.

Подбодренный этими событиями, король отказался принять условия, которые были ему предложены, и 6 апреля предпринял попытку бежать. Тем временем в Ирландии английский командующий граф Инчикуин объявил себя сторонником короля (3 апреля). 28-29 апреля шотландские войска захватили Бервик и Карлайл. Поднялись движения поддержки в Южном Уэльсе, в Кенте и в восточных графствах Англии. Началась вторая гражданская война.

Победа роялистов означала бы конец всем надеждам Милтона. Вводное замечание Женевской Библии к Псалтири подытоживало: “Злые и гонители детей Божиих увидят, что рука Божия всегда действует против них... хотя он попускает им процветать некоторое время”. А вот некоторые из приведенных в боевую готовность примечаний Женевской версии к псалмам от 80/79 до 88/87, которые должны были казаться имеющими отношение к этим событиям. Псалом 80/79 характеризуется как “скорбная молитва к Богу с просьбой помочь в несчастьях его церкви”, потерявшей, как кажется, то благоволение, которое Господь с самого начала ей выказывал. “Покажи опять любовь твою, — умоляет Псалмопевец, — и окончи работу, которую ты начал”. “Если бы израильтяне не нарушили завета с Богом, — говорит примечание к псалму 81/80, — он даровал бы им победу над их врагами”[1771]. “Если князья и судьи не исполняют своих обязанностей, — говорится в комментарии к псалму 82/81, — Бог воздаст им отмщение”. “Никакой почетный титул не служит вам оправданием”; это в апреле 1648 г. могло казаться угрозой парламенту со стороны армии.

Кальвин был очень суров к королям и правителям в своем комментарии на псалом 82/81. Тезис Безы гласил: “за грехи магистраты” “должны быть призваны к ответу”. “Вы умрете, о вы, цари, и встанете у судилища моего”. Уизер настаивал на том, что этот псалом должен “петься перед теми, кто дает советы в серьезных делах церкви и государства, чтобы напоминать им об их обязанностях”, ибо он “наставляет и укоряет князей, пасторов и магистратов, злоупотребляющих своей властью”. Уизер молился: “Дай, всемогущий Боже, чтобы те, кому ты вручаешь правление твоими церквами и государствами, не могли (как это часто случается) стать их худшими угнетателями”. “Бог проклинает злых правителей” — таков был более простой комментарий Уильяма Бартона[1772].

“Народ Израиля, — говорилось в примечании Женевской Библии к псалму 83/82, — молит Бога избавить их от врагов как дома, так и вдали от него, что представлялось не иначе, как их сокрушение”. “Бог прославляется в сокрушении гонителей”, — пояснял этот псалом Бартон. “Не может быть ни умеренности, ни справедливости там, где правят горделивые тираны” (пс. 86/85). Верные, “тяжко уязвленные болезнью, гонениями и несчастьем, — говорилось в его комментарии к псалму 88/87, — являются словно бы оставленными Богом без всякого утешения”. И все же Псалмопевец “призывает Бога с верою и борется против отчаяния”.

Свой перевод псалмов 2-8 Милтон датирует в точности 8-14 августа 1653 г. (псалом 1 датирован только 1653 г.) Это тоже был решающий момент в истории революции. “Охвостье” Долгого парламента было распущено и заменено назначенной Бэрбонской ассамблеей. Это означало разрыв с республиканцамииндепендентами и неизбежно вело к возрождению роялистских надежд. 10 августа Государственный совет предложил созвать Высший Суд Справедливости, чтобы судить роялистских заговорщиков без присяжных. Новая ассамблея разделилась на радикальное и консервативное крыла, из которых последнее в конечном итоге оказалось сильнее. 15 июля только что было провалено предложение отменить [церковную] десятину, что Милтон считал существенным для религиозной свободы. Левеллер Джон Лилберн, возвратившийся из изгнания, к которому его приговорил Долгий парламент, был тут же арестован, и был назначен суд над ним. Авторы петиции в его поддержку были также арестованы. Роспуск “охвостья” не привел к продолжению радикальных реформ, в которые верил Милтон. Незадолго до этого он стал совершенно слепым.

И опять Женевское примечание отвечало оборонительному настроению Милтона. “Хотя злые имеют влияние[1773]в мире сем, все же Господь приведет их к падению” (пс. 1). “Как бы ни были велики опасности, все же Бог любыми путями избавит своих” (пс. 3). Бог — “защитник моего справедливого дела” (пс. 4). “Когда злые думают, что благочестивые погибнут, Бог внезапно избавляет их и сокрушает врагов их” (пс. 6). Псалом 2 обращен к царям. Перевод Стернхолда 1551 г. гласит:

Уизер писал:

Ужасающие шутки Бога, как назвал их Эмпсон, и его насмешки над человеческой слабостью, которые некоторые находят оскорбительными в “Потерянном рае”, идут от авторитета псалмов. Милтоновская версия псалма 2 гласит:

они — это “цари земные и князья”. Псалом 52/51.8-9 говорит, что “праведники... посмеются над ним [сильным мира сего] ... который... надеялся на множество богатства своего”. Псалмы 37/36 и 59/58 также изображают Бога смеющимся над злодеями и язычниками, на которых вскоре падет возмездие. В “Потерянном рае” Бог как будто более интеллектуален: он находит забавными попытки людей объяснить движение небесных тел, “их мнения чудные”. Он смеялся над Нимродом (PL, XII. 52, 59-62).

Профессор Радзинович убедительно доказывает влияние псалмов на трагедию “Самсон-Борец”[1774].Яписал об этой поэме в другом месте. Но одно или два замечания уместны и здесь. Вопервых, те критики, которые находят кровожадность Самсона шокирующей, должно быть, не имеют понятия об истории Ветхого Завета, где Бог постоянно призывает к уничтожению целых племен и народов, включая детей и женщин, которые навлекли его немилость. В пьесе Бэйла “Божии обетования” автор заставляет самого Бога похваляться, как он убил 50 ООО людей за один день

“Где Бог проклинает, остерегайся жалости”, — сказал епископ Бэбингтон по поводу Hex. 34.12-12[1776]. “Если Бог так радуется исполнению гнева своего над злыми людьми, — резонно замечал Джеремия Бэрроуз, — тогда святые тоже могут радоваться”[1777]. Милтон соглашался, что нам не следует спорить с Богом, и в трактате “О христианском учении” цитировал много текстов — включая псалмы 31/30.7 и 139/138.21, чтобы продемонстрировать, что ненависть к врагам Бога или церкви — это религиозная обязанность. “Нам даже велено проклинать в публичных молитвах врагов Бога и церкви”[1778]. Мы можем сравнить это с нежным Трэхерном, который записал, что “по строгой справедливости, мы должны питать ненависть к тому, кого должно ненавидеть”[1779]. А к кому же более, чем к врагам Бога? В случае с Милтоном, как и с псалмопевцем, враги Бога становятся врагами и самого пишущего (пс. 18/17.40, 40/39.14-17, 41/40.5-11).

Самсон — это только один из многих избранных, кто впал в грех и вернул себе милость путем покаяния. Выше я цитировал сардонические комментарии Ричарда Бернарда на Иакова[1780]. Он был так же прямолинеен в отношении Самсона. “Самсон водился с блудницей... которой он открыл, где скрывается его сила, посредством чего обет назорея... был нарушен. Однако такова была милость Божия к нему... что он услышал его молитвы и умножил его силу, так что он свалил дом филистимлян, врагов его”[1781]. Необходимо отметить это, потому что профессор Уиттрейх недавно доказал, что Милтон не собирался делать из Самсона тип Христа или героя, но осужденную на проклятие душу. В XVII веке существовали люди, которые придерживались такого взгляда на Самсона, но это были люди совершенно иных политических воззрений, чем Милтон[1782]. В проповедях по случаю поста Самсон всегда трактовался как христианский герой. Милтон вполне определенно утверждал: “Писание повсюду заявляет, что ... порицание отменяется покаянием”[1783].

Существует много библейских прецедентов для “подстрекательства к движению”, которые часто получал Самсон и одно из которых привело к его последнему силовому действию. Ииуй был вдохновлен “движением духа Божия” убить Иезавель[1784]. Весьма ценную поправку к мнению “комментаторов, которые желают видеть в Милтоне более умеренного мыслителя и писателя в его позднейших работах”, читатель найдет в книге Дэвида Лёвенштейна “Милтон и драма истории”[1785].

II. Баниан

В отличие от Милтона Баниан не был по преимуществу политиком. Будучи на двадцать лет моложе, Баниан принимал как само собой разумеющуюся ту религиозную свободу, за которую Милтон должен был бороться. В отличие от Милтона, Баниан не ходил, насколько мы знаем, в общеобразовательную школу и наверняка не учился в университете. Он никогда, подобно Милтону, не жил “трудом других людей”[1786]. Баниан получил образование, в течение двух с половиной лет, с 1644 по 1647 гг., находясь в парламентской армии. Это был, должно быть, травмирующий опыт для деревенщины, происходившего из “самой незначительной и презираемой из всех семей страны”, как он говорил с некоторым преувеличением[1787]. Война закончилась, когда он успел пробыть в армии всего шесть месяцев; на протяжении следующих двух лет, в возрасте примерно от шестнадцати с половиной до восемнадцати с половиной, ему мало что оставалось делать, кроме как говорить и слушать. “Милость изобильная” рассказывает, что он основательно познакомился с радикальными доктринами, особенно рантерскими; мы знаем из взволнованной корреспонденции командира гарнизона, где находился Баниан, Ньюпорта Пэгнелла, что именно такие разговоры там ходили[1788]. Баниан находил сексуальную распущенность и скептические вопросы относительно Библии, которые он там видел и слышал, весьма привлекательными: “так как я был совсем молодым человеком и природа моя в самом начале”[1789]. Когда его демобилизовали, он возглавил группу лихих парней в своей деревне. Позднее он, без сомнения, преувеличивал их пьянство и сексуальные проделки; но никуда не деться от либертинских идей, которые он описывает в “Милости изобильной” и с которыми он продолжал бороться в течение всей своей жизни[1790].

Армия захватила власть в 1647 г., Карла I судили и казнили в январе 1649 г. Но радикальный период вскоре миновал, и Баниан пережил глубокий духовный кризис. Его одолевали воспоминания об Исаве, который продал свое право первородства; и “потом, когда он должен был наследовать благословение, он был отвергнут, ибо он не нашел покаяния, хотя искал его усердно, со слезами” (Евр. 12.16-17). В течение двух лет Баниан был охвачен страхом, что он продал свое право первородства. “Чего я лишил свою душу?” — восклицал он. Он снова и снова возвращался к этому дышащему угрозой тексту[1791]. В “Путях Странника” имеется “окольный путь к аду, путь, которым идут лицемеры”, для “тех, кто продал свое право первородства вместе с Исавом”[1792].

Кризис разрешился, рассказывает Баниан, когда он подслушал, как две или три бедные женщины, сидевшие на солнышке, говорили о вещах божественных “так, как будто радость заставляла их говорить”[1793]. Баниан присоединился к ним, затем вступил в Бедфордскую конгрегацию и вскоре открыл свое истинное предназначение проповедника. Сцена эта символична. Лихой парень находит внутреннюю опору у бедных старых женщин, которые знают намного больше о вещах божественных, чем умные “интеллектуалы”, чьи идеи искушали Баниана. Он никогда не забывал о своем скромном происхождении. Хотя он и не был политиком, он всегда, во всех вопросах, в том числе теологических, непреклонно стоял на стороне бедных и непривилегированных против их хозяев. Одной из самых успешных его ранних проповедей была проповедь на притчу о богаче и Лазаре: богатый человек после смерти идет в ад, и там ему дано увидеть на небесах того “бедного, покрытого струпьями, отвратительного”, кого он оттолкнул, когда тот сидел у его дверей, надеясь на подаяние. Но Лазарь не может помочь ему. Слишком поздно, как слишком поздно было каяться Исаву. Проповедь Баниана была свирепой и основанной на Библии атакой на богатых вообще, приправленной тем, что, как я полагаю, было красочными намеками на местное бедфордское джентри. “Великие мира сего... будут строить дома для своих собак, когда святые будут рады скитаться и искать пристанища в логовищах и пещерах земли”. (Мечтатель в “Путях Странника” спал в логовище.) Богатые лендлорды выселяют своих благочестивых арендаторов или “обрушивают дома над их головами”. Баниан распространял свои обвинения и на духовенство: они проповедуют “ради презренного металла”[1794].

Джентри после 1660 г. взяли свое. Баниан был арестован за проповедь без рукоположения, и ему приказано было прекратить свою деятельность. Он отказался, заявив, что проповедь — это его божественное призвание. Его призвание, сказали ему, — это профессия лудильщика; и посадили в тюрьму на целых двенадцать лет, срок более длительный, чем получили самые известные политические лидеры. В тюрьме он написал “Пути Странника”. Когда его освободили, Баниан опять начал нарушать закон. Он твердо настаивал на праве и обязанности рабов Божиих поклоняться Ему тем способом, которого, как они думают, Он от них желает, и за это он был готов претерпеть любые мучения.

Радикалы революционных десятилетий помогают нам понять Баниана. Он близок к Уинстэнли, к рантерам и магглтонианам в своем социальном использовании легенд о Каине и Авеле, Исаве и Иакове. В “Священной войне” только жители Мэнсоула (человеческой души. — Прим. перев.) могли быть спасены; для Рива и Магглтона спасены могли быть только духовные потомки Авеля. Это смешивалось с радикальной теорией нормандского ига. Уроженцы Мэнсоула отличались от жителей Диаболона, которые “пришли с тираном, когда он вторгся” и пользовались “чужеземной” речью[1795]. Для Уинстэнли и других радикалов нормандцами были джентри и знатные.

Для Баниана борьба между добром и злом началась в первую неделю сотворения мира: свет против тьмы, воды поверх тверди небесной против вод под нею. Человек оказался вовлеченным в этот космический конфликт, сначала вследствие грехопадения Адама и Евы, затем с убийством Каином Авеля. Это трактуется как символический политический акт. После убийства своего брата Каин “пытается стать главой или монархом”. Он тиран: “для тиранов ничто не имеет значения, ни близость родства, ни сколько они разрушат”. “Если тираны должны иметь свою волю, даже к уничтожению всего оставшегося от Бога, их жертвы и поклонение будут перед Богом столь же отвратительны, как и прежде”. Каин пытается “искоренить всякую истинную религию из этого мира”[1796]. (Здесь мы должны помнить, что Баниан, в отличие от Уинстэнли, Коппе и Рива, писал в условиях строгой цензуры и имел репутацию человека, который получил тюремное заключение за нарушение закона страны.)

“Голос всей крови праведников, — писал Баниан, — должен воззвать к отмщению гонителям, начиная с крови Авеля и до крови Захарии, который был убит между алтарем и храмом”. Эти слова напоминают Коппе. “Придерживаться божественной истины, — признавал Баниан, — невозможно без великого риска, пока на земле остаются Каин или его потомки”. Но праведники должны научиться “быть спокойными и терпеливыми под рукой злых кровожадных людей”, страдать пассивно. “Оставьте Каина и Бога один на один и думайте о вере и терпении; страдайте с Авелем до тех пор, пока не прольется ваша праведная кровь”. “Когда люди преследуют служение Богу и народ Божий, как Каин преследовал своего благословенного и верующего брата”, они “вне милости и прощения”. И все же Бог воспретил людям воздавать Каину отмщение. Став гонителем, он восстановил себя против Бога. “Такого христианин должен оставить одного и сторониться его, чтобы Бог мог нанести ему удар в свое время”. Эти последние слова были написаны в 1684 г., в разгар гонений. Это был искусный способ провозглашать Банианову идею непротивления в условиях цензуры, угрожая худшей судьбой гонителям. Баниан умудрился одновременно найти социальную опору внутри своей конгрегации, когда добавил, что Каин был “профессором”, т. е. членом церкви, и “имел значительную долю” в благах мира сего[1797].

В трактате, опубликованном в 1665 г., когда Баниан был все еще в тюрьме, он приписал гонителям “само сердце Каина убийцы, Иуды предателя”. Но в конце концов лицемерных предателей постигнет суд, “будь ты царь или кесарь”[1798]. В более позднем памфлете он опять говорил о “могуществе” “людей с духом гонителей”. Такими способами он высказывал свои мысли без опасений быть пойманным цензурой. Вдобавок к указанию на связь первого убийцы с монархией и гонениями Баниан подчеркивает социальную мораль этой истории. Поначалу, говорит он, “Каин пользовался благосклонностью, он даже должен был... стать наследником... а Авель был поставлен рангом ниже”. Но “благодать не дается внешним образом”. “Судьба семени Каина — быть господами и правителями, тогда как Авель и его потомство гнут спины под игом угнетения”[1799].

Основываясь на примере Каина, Баниан утверждал, что гонители ставят сами себя “за пределами Божией благодати”. И цитировал Иез. 35.6: “Сделаю тебя кровью, и кровь будет преследовать тебя”. Церковь Ноя была первой соборной церковью, заботившейся об “отделении от проклятых детей Каина”. Ноево отделение учит нас “не бояться лиц людских, и лиц сильных”. Намек Баниана на англиканскую церковь выявляется здесь в словах, что “саранча египетская” — это род “нашего немилосердного духовенства” в государственной церкви[1800]. Притча о судье неправедном и бедной вдовице в Евангелии от св. Луки предназначена, говорил он, “для помощи тем, кто живет под гнетом жестоких тиранов”[1801]. Баниан придает социальный оборот цитате из Неемии (3.5) о строительстве Иерусалима после вавилонского пленения: “Знатнейшие из них не наклонили шеи своей поработать для Господа своего” (ср. Женевское примечание: “богатые и могущественные”). “Все их князья станут ничем, говорит пророк, и когда они призовут знатных своих в царство, никого там не будет”[1802]. Немногие пэры и джентльмены поддерживали парламент, напомнил палате лордов Кэлами в июне 1643 г.[1803]Ричард Бернард, чей “Остров человека” (1627) Баниан почти наверняка читал, использовал свои “Комментарии к книге Руфь” для того, чтобы наброситься со свирепыми нападками на праздных рантье, которые “бахвалятся своим дворянским происхождением”. Моисей “не обращался к своему рождению, к своему дворянскому происхождению: он жил своим призванием”[1804]. Ной, Даниил, Иеремия и Павел — все открыты были обвинениям в измене или мятеже, говорил Баниан, но “человек не должен считаться преступником, как бы ни выступал он, в учении или в действии, против людей и т. п., если и то и другое делается по велению Божию и бесспорно основано на словах уст его”. “Что Бог сказал в своем Слове, как бы оскорбительно ни казалось это нечестивым людям, мы, христиане, должны принимать во внимание”[1805].

Баниан является одним из самых классово-сознательных писателей в английской литературе. В “Путях Странника” и “Священной войне” нежелательные герои почти навязчиво именуются лордами и леди, джентльменами и дамами; герой “Путей Странника” — это человек в лохмотьях, бедный скиталец с бременем на спине. Лендлорды-огораживатели, которые сгоняют его со своих владений, обращаются к нему на “ты” и ожидают почтительного “вы” в ответ. Великан Отчаяние имеет права юрисдикции и арестантскую камеру мирового судьи[1806]. Но в Небесном граде все материальные нужды удовлетворяются, и жители находятся в постоянном и близком контакте с царем. Это напоминает милленарийские утопии сороковых и пятидесятых; но теперь мы попадаем туда только после переправы через реку Смерти.

Бывший парламентский солдат, Баниан в своих опубликованных работах всегда заботился о том, чтобы не казаться подстрекателем к мятежу. Но в одной работе, которую он не опубликовал, он подошел к этому очень близко. Он, как обычно, говорил своим людям, чтобы они терпеливо переносили гонения и не были причиной возмущений. Но затем, сославшись на псалом 80/79, он продолжает: “Предположим, что те, кто напал первым, были истинными праведниками, можно ли их тогда обвинить? Ибо кто может вынести вепря в винограднике? [т. е. гонителя христианской церкви]... Почему вепрь пришел сюда? Что ему делать в Божием доме?” Бог “вернет все зло, какое враги причиняют церкви его... когда придет его время... даже и в мире сем”. “Мидяне и персы, — добавлял он, — помогли избавить церковь от когтей... царя вавилонского”[1807]— как герцог Вильгельм вскоре избавил Англию.

Использование Библии Банианом служит иным целям, чем у Милтона, но оба защищают потерпевшее поражение дело против могущественных тиранов и гонителей. В Библии они находили богатые возможности, включая указание на обязанность твердо стоять на своем. Мятежные ангелы и Адам с Евой в “Потерянном рае”, Сын Божий в “Возвращенном рае”, Самсон в “СамсонеБорце” — все имели свободу устоять или пасть, как и английский народ во время революции. Самсон, как английский народ, согрешил и пал, но он покаялся и остался верным Божиему делу; когда ему представилась возможность отомстить филистимской аристократии и жрецам, он воспользовался ею и открыл путь к освобождению своего народа, и пусть они

В истории они не нашли в себе этой смелости, как очень хорошо знал Милтон. Но такая возможность могла представиться другим. Имена героев Баниана — м-р Большое Сердце, м-р Твердостоящий, м-р Доблестный-за-Истину — указывают на их установку. Даже м-р Боящийся “никогда не оглядывался назад”. Поистине эти странники были снабжены щитами, которые защищали их только от атаки спереди.

Важно было свидетельствовать, делать то, что можешь, когда можешь, “мало-помалу/ Завершая великие дела”. Сын Божий после чуда на вершине в “Возвращенном рае” идет обратно, к дому своей матери, чтобы возобновить ежедневную проповедь. Оставаться верным самим себе стало само по себе целью для потерпевших поражение схизматиков после 1660 г. Баниан говорит, что некоторые из верных стали проявлять нетерпение, потому что после великих дел на земле, свершенных менее чем за сорок лет, Христос находится на небе вот уже более 1600 лет и “все еще не свершил”. Но добрый христианин не должен “слабеть при кажущихся отсрочках”[1808]. “Мы не отваживаемся на отчаяние, — сказал лорд-мэр Мэнсоула в самый темный для города час, — но будем смотреть вперед, ждать и все еще надеяться на избавление”[1809].

III. Замечание о “великом прелате рощи” Марвелла

В других местах я писал о Марвелле и двойном сердце, Марвелле и садах[1810], Милтоне и Марвелле[1811]и милленаризме Марвелла[1812]. Здесь приведу лишь краткую заметку о нескольких строках в поэме “На Апплтон-хаус”, которые могут иметь отношение к тому, что мы говорили выше о рощах и идолопоклонстве.

Рощи традиционно ассоциировались с поклонением богам. Авраам насадил рощу в Вирсавии и там воззвал к вечному Богу (Быт. 21.33). Но Втор. 16.21 утверждало вполне определенно: “Не сади себе рощи из каких-либо дерев при жертвеннике Господа, Бога твоего”. Израильтяне тем не менее постоянно вызывали гнев Божий, устраивая рощи (напр., 3 Цар. 14.15). Даже Гедеону пришлось приказать срубить и сжечь рощу при жертвеннике Ваалу, который построил его отец; до того как это было сделано, он не мог начать избавление израильтян (Суд. 6.25). (В Суд. 3.7 Женевский перевод говорит: “служили Ваалам и Астартам”, а Дозволенная версия переводит как “служили Ваалам и рощам”.) Царь Аса, по словам Коули, “срубил священные рощи, где стояли идолы”, и даже “идола в роще”, которого поставила его мать (3 Цар. 15.13). “Это суеверие посвящения рощ идолам, — добавлял Коули в примечании, — стало таким частым, что едва ли можно было найти красивое зеленое дерево, которое не было бы посвящено какому-нибудь идолу”[1813]. Ахав устроил рощу и раздражал Господа “более всех царей израильских, которые были прежде него” (3 Цар. 16.32-3), и Манассия тоже восстановил идолопоклонство и устроил рощу (4 Цар. 21.3). При Осии израильтяне “оставили все заповеди Господа, Бога своего... и устроили дубраву” (4 Цар. 17.16). Осия был последним из царей Израиля. Добрый царь Иудеи Иосия сжег рощи (4 Цар. 33.4-7; ср. Ис. 27.9). Фауста в пьесе Марлоу Вальдес убеждает “поспешить к какойнибудь уединенной роще”, чтобы его посвятили в мистерии “магии и тайных искусств”. В роще Фауст вызывает Мефистофеля;

позднее он применяет практическую магию против Бенволио в другой роще[1814].

Радикальный автор памфлетов Томас Скотт (если это был он) в 1624 г. говорил о “наших римских католиках... которые уже готовятся возвести свои рощи и жертвенники, поставить идолов и кумиров”[1815]. Бенлоус обращался к “сиренам рощи”[1816]. Оливера Кромвеля, когда он был протектором, критиковали за то, что у него в саду стояли статуи классических богов, “ибо пока рощи и жертвенники остаются не убранными из Иерусалима, гнев Божий против Израиля не утихнет”[1817].

В таком свете давайте снова перечитаем строки Марвелла из поэмы “На Апплтон-хаус”, полное звучание которых мы легко почувствуем.

“Прелат” предупреждает нас о том, что этот образ неприятен, напоминая о старых плохих днях господства архиепископа Лода[1818], и подозрение это усиливается образом гусениц, которые ползают между листьями, образующими “шутовской покров”, облачение дураков. Но “рощи” — это самое суровое обвинение. Марвелл не только связывает прелатов и сторонников Лода с глупостью шутов, но также умышленно ассоциирует их с язычеством. Стихотворение, приписываемое Ричарду Корбетту, иронически заставляет Пуританина, столкнувшегося с майским шестом, протестовать против того, что

Сэмюэль Пордедж подхватил эту метафору в своей поэме “Азария и Хусий” (1682), которая явилась ответным выпадом на поэму Драйдена “Авессалом и Ахитофель”. Имя, которое дал Пордедж Карлу II, было Азария; он

Не Иосия, чтобы не сказать больше.