Знание Бога в нас самих и в других его созданиях — это для нас все во всем [т. е. не из Библии].

[Anon.], Tyranipocrit Discovered (1649), p. 5 (ed. A. Hopton, n.d.)

Паписты не дают народу читать Писание... И так же не только наши недавние прелаты, но и пресвитериане слишком косны и тоже не дают бедным людям читать Писание, боясь, что те превзойдут своих учителей и отберут у них их кафедры. Видеть на своих кафедрах тех, кто не имел на себе рук [т. е. кто не был рукоположен] — о, как они визжат от страха!

John Rogers, Ohel or Bethshemesh (1653), цит. no Edward Rogers, Some Account of the Life and Opinions of a Fifth-Monarchy Man (1867), pp. 70-71

Книга, вложенная в каждую грубую руку,

Каждый думает, что он поймет эту книгу лучше всех,

Общее правило сделалось общей добычей И зависит от милости черни.

По нежной странице бьют узловатые кулаки И самым одаренным считается тот, кто громче всех орет.

John Dryden, Religio Laid (1682)

Боюсь, необходимо начать с объяснения того, как я употребляю слово “радикал”, так как некоторые пуристы считают, что неправильно употреблять для описательных и аналитических целей слово, которое современники не употребляли.Янахожу это неприемлемым. Джонатан Доллимор заметил, что идеология существовала задолго до того, как появилось обозначающее ее слово[909]. То же произошло с пантеистами и меньшинствами, коммунистами, анархистами и революционерами.Яне знаю, как иначе, чем словом "радикалы", обозначить людей, которые в середине XVII в. (и ранее) придерживались неортодоксальных взглядов на религию и политику; эти взгляды ставили их вне респектабельных групп, которые мы называем англиканами, пресвитерианами или индепендентами. Так же поступают профессора Р. Л. Гривс и Р. Заллер в своем достойном восхищения “Биографическом словаре британских радикалов в XVII в.”[910]. Современники могли свалить всех моих радикалов в одну кучу с сектантами, и действительно, большинство сектантов, похоже, были радикалами, а большинство радикалов сектантами. Но слово “секта” в середине XVII в. не подразумевало организацию и идеологическое соглашение, как это происходит сейчас: существовали радикалы, которых современники называли левеллерами и рантерами, но не существовало левеллерской или рантерской секты. Я употребляю слово “радикал”, чтобы обозначить тех, кто придерживался неортодоксальных мнений, а не приверженцев какой-либо религиозной или политической группы. Не все левеллеры были сектантами: очень радикальный Уильям Уолвин оставался членом национальной церкви. Даже более радикальный Джерард Уинстэнли был членом Англиканской церкви после Реставрации. Другие “радикалы” — Милтон, полковник Хатчинсон — не принадлежали вообще ни к какой церкви. Отнесение людей к радикалам означает не больше и не меньше, чем то, что они отрицали корни и ветви некоторых установленных ортодоксий. Не все отвергали одни и те же ортодоксии, и они могли глубоко не соглашаться друг с другом. Но пока кто-нибудь не предложит лучшего слова для обозначения людей, о которых я пишу в этой главе, я буду продолжать называть их радикалами[911].

I

Я назвал свою первую главу “Библейская культура”. Но я принял во внимание замечание Эдварда Томпсона, что “сам термин ‘культура’ с его уютным призывом к согласию может отвлечь внимание от социальных и культурных противоречий, от фракций и оппозиций внутри целого”[912]. Революционная Библия радикалов — это только одна версия библейской культуры. Библия долго приспосабливалась к нуждам общества неравенства и могла быть заново приспособлена к иному обществу неравенства, которое установилось после кризиса 40-х и 50-х годов — и еще более решительно в связи с милленарийскими чаяниями радикалов. Но в этой главе я рассматриваю библейский радикализм этих пугающих десятилетий.

Чего мы не знаем и, может быть, никогда полностью не узнаем, так это насколько преемственность подпольного радикального использования Библии шла от лоллардов, затем через мучеников Фоукса к внезапному появлению библейского радикализма в 1640-х годах. Некоторые сведения о преемственности в определенных географических областях, а также в определенных темах — использование Библии для критики таинств и обрядов церкви, осуждение идолопоклонства и поощрение иконоборчества, милленаризм, суд святых над миром, совершенствование в этой жизни, идея, что все мужчины и женщины могут быть спасены, проповедь мирян-рабочих, библейская критика — я дал в разделе “От лоллардов к левеллерам”; там же говорится о повторяющихся ересях — мортализме, антитринитаризме, скептицизме относительно существования небес, ада, дьявола и греха, отказе от церковного брака. Томас Нэш говорит о разнообразии сект, которые уже существовали в 1590-х годах с их собственными “рабочими проповедниками”[913].

Была ли преемственность в радикальных идеях или нет, не может быть сомнений в богатстве неортодоксальных теорий; некоторые из них, весьма изощренные, вышли на поверхность после падения цензуры. Этому аспекту печатного бума 1640-х годов не всегда уделяется должное внимание. В первый раз в английской истории любой, кто мог убедить печатника, что его или ее идеи могут принести деньги, мог получить доступ к печати. Значительное число людей (включая женщин), не имевших университетского образования, часто даже не окончивших начальной школы, не имели препятствий к публикации.

Таким образом, политические советы теперь давались не только людьми, которые имели классическое образование и признавали, что дискуссия должна вестись согласно установленным формальным правилам, начинавшимся с силлогизма. Манифестом радикалов стала проповедь, озаглавленная “Достаточность обучения Духа, без человеческой учености”, опубликованная сапожником Хау в 1640 г. Он доказывал, что ученость может быть полезной для ученых, юристов и джентльменов, а те, кто не имеет образования, предпочтительнее ученых на проповеднической кафедре, так как обучение Духа — это все, что имеет значение для понимания “души Бога”. Все люди должны читать Библию и решать сами для себя, а не так, как им говорили обученные. Хау умер через несколько месяцев после того, как появилась его проповедь, но она привлекла большое внимание. Из огромного числа книг и памфлетов, опубликованных между 1640 и 1660 гг., значительная часть была написана авторами, которые были “неграмотны” в глазах ученых. Они знали так же мало латыни или греческого, как Шекспир. Так что в дискуссиях междуцарствия больше не было общего фона классической учености; правила логики, которые строили структуру академического спора, игнорировались. Университетские профессора относились к новичкам с презрением, и это, в свою очередь, питало оппозицию к университетам как таковым. Весь классический образ мыслей и условности академических аргументов были поставлены под вопрос. В самом деле, приносили ли университеты вообще какую-нибудь пользу? Библейская культура раскалывалась на мелкие куски.

Самоучки вроде Джерарда Уинстэнли с гордостью подчеркивали, что они почерпнули свои идеи не из книг и не от других людей, а либо прямо от Бога, либо из Библии, либо от здравого смысла. Авторы вроде левеллерских лидеров Джона Лилберна, Уильяма Уолвина и Джона Уайлдмана, рантеры Кларксон, Коппин и Салмон, квакеры Фокс, Нейлер, Айзек Пенингтон и Артур Пирсон, магглтониане Джон Рив и Лодовик Магглтон, библейский критик Клемент Райтер, противник гонений на ведьм Джон Уэбстер, религиозный писатель Уильям Эрбери, полностью мирские писатели Уолтер Блис, сельскохозяйственный реформатор, Уильям Лилли, астролог, и Фрэнсис Осборн, эссеист, — все они могли побить академиков на их собственном поле. Многие из тех, кого я назвал, оказывали большое влияние на формирование различных мнений. Их поддерживали университетские люди вроде Уильяма Делла, который присоединился к нападкам на академическое образование. “Антихрист выбирал своих служителей только из университетов”, — отмечал Делл. Джон Баниан был глубоко ранен академическими насмешками над ним за то, что он осмелился проповедовать и писать, не имея достаточного образования. Он утешал себя размышлением о том, что Божии люди не были джентльменами и не могли вместе с Понтием Пилатом говорить на древнееврейском, греческом и латыни[914].

Так в 40-х годах необразованные мужчины и женщины вычитывали из Библии самих себя, свои проблемы и проблемы своих общин и находили там библейские ответы, которые могли обсуждать с другими, разделявшими те же самые проблемы. Это был период великих публичных диспутов. Джордан отметил по меньшей мере 78 запротоколированных собраний такого типа, в которые были вовлечены баптисты[915]. Заключения, возникшие из этих библейских дискуссий, были многочисленны и разнообразны, и не все из них нравились образованным сторонникам парламента. Радикалы в Челмсфорде, как говорили, думали, что отношения хозяина и слуги не имеют оснований в Библии; что пэры и джентри — это “этнические и языческие различия”. Они не находили в природе или Писании оснований для того, почему один человек должен иметь тысячу фунтов в год, а другой меньше одного фунта. Университеты следует упразднить. Бакстер замечал, что “антиномианское учение — это то же самое почти в каждом пункте, что я нахожу естественно угнездившимся в сердцах простого невежественного множества”[916]. Это было хорошим основанием для того, чтобы не относиться к нему с терпимостью.

В 1644 г. Эдмунд Кэлами в проповеди по случаю поста жаловался, что “люди в лондонском Сити почти что разболтали в диспутах свое покаяние”; обсуждая “то или другое мнение” о дисциплине, они забывают о вере и покаянии[917]. Свобода обсуждений казалась консерваторам пагубной для дисциплины, в установлении которой они видели единственный путь к обретению Божией милости, к тому, чтобы показать, что его избранный народ действительно покаялся[918]. Здесь имелось глубокое различие интересов, на которое указывал сам Уолвин, когда жаловался на попытки духовенства ограничить и контролировать обсуждение Библии: “Чем для вас лучше иметь Писание на родном языке? Когда оно было заперто от вас в латинском языке благодаря римской политике, вы в любое время могли иметь ученого монаха, чтобы он собирал ваши деньги (чтобы переводить то же самое); и хотя теперь вы имеете Писание на родном языке, вас учат не доверять вашему собственному пониманию (берегите ваши кошельки!); вы, оказывается, должны иметь человека из университета, чтобы он переводил вам английский язык... Позвольте мне отпраздновать с вами ваше освобождение от этих оков”[919].

О левеллерском лидере Джоне Лилберне говорили, что он имеет Библию в одной руке и произведения сэра Эдварда Кока в другой. Он заявлял, что его атака на епископов “не может быть ни раскольнической, ни мятежной, пока Божия книга не будет признана причиной раскола и мятежа, о чем даже подумать — богохульство”[920]. “Бог открыл путь вечного спасения только личной вере каждого человека и требует от нас, чтобы каждый человек, который желает спастись, выработал веру сам для себя”: так оправдывал Милтон свое религиозное кредо, для которого единственным авторитетом, говорил он, является “самораскрытие Бога” в “Святом Писании”[921].

Концепция социальной революции также возникла в 40-х и 5Οχгодах и выражалась библейской фразой: “Перевернет мир вверх дном” — и словами Иезекииля: “Низложу, низложу, низложу”[922]. Томас Мэнтон в 1648 г. признавал, что “левеллерские настроения не новость в Церкви Божией”, приводя в пример восстание Корея, Дафана и Авиана против Моисея (Числ. 16.3)[923]. “Так злодеи приводят доводы против веления Божия”, — поясняло этот отрывок женевское примечание. Квакеры и Уильям Эспинуолл применяли к своим собственным действиям фразу: “Мир, перевернутый вверх дном”[924]. Такие выражения обычно звучали враждебно в устах респектабельных людей. Яков I, например, употреблял слово “левеллер” в смысле “антимонархист”[925]. Баллады о “мире, перевернутом вверх дном”, изображали это как бессмысленную инверсию почтенной нормы. Но Джордж Уизер видел в Аввакуме и Иезекииле предшественников квакеров[926].

Адам — одна из многочисленных библейских фигур, имевших двойственное существование в политической мифологии XVII в. В теологии Завета он являлся представителем всего рода человеческого. Все люди грешны не только потому, что мы потомки Адама, но и потому, что он был нашим представителем, за кого мы должны нести ответственность. Христос стал нашим вторым представителем, и его праведность приписывается нам благодаря его победе над грехом и смертью[927]. Роберт Кроули в правление Эдуарда VI требовал естественного права ^ля всех потомков Адама “на богатства и сокровища этого мира”[928].

Но для Уинстэнли Адам был больше, чем наш представитель. Он был не то, чтобы “единственный человек... который убил нас всех тем, что съел единственный плод, называемый яблоком... как говорят вам публичные проповедники”. Адам скорее символизирует “жадную, гордую и идолопоклонническую силу плоти”[929]. Хотя, как Уинстэнли везде повторял, “мы можем видеть Адама каждый день, гуляющего перед нашими глазами взад и вперед по улице”, он не просто любой человек: символически Адам “садится в кресло власти и в некоторых стоит над другими”: отсюда тирания и частная собственность[930]. Более поэтично Уинстэнли выразил это раньше, в трактате “Рай для святых”. Бог поместил “изумительный свет и искры славы, сияющих ангелов света... в человеческую природу, в Адама, до его грехопадения. [Они] все жили в Боге, живые в Адаме, и Адам был жив в них”. Но “когда Адам (или поистине каждый мужчина или женщина) открывает двери своему “я” и ест от этого плода... тогда сияющие ангелы оставили Богу свое обиталище и стали брать свою славу из круга оскверненной человеческой плоти”. “И тогда те сверкающие искры, которые были ангелами света, когда они жили в Боге и отражали его, становятся ангелами тьмы”[931].

Рантер Ричард Коппин думал, что “через рождение Христа” люди “возвратятся к более совершенному состоянию”, чем рай, который потерял Адам[932]. Это милтоновский “рай внутри вас, гораздо более счастливый”. Подобные же идеи высказывались беменистом Джоном Пордеджем, Питером Стерри, а также Джорджем Фоксом и другими квакерами[933], и Томасом Трэхерном, который унаследовал от радикалов революционных десятилетий более, чем это обыкновенно признается[934]. Сочинитель альманахов Джон Эдбери, якобы рантер в прошлом^ говорил, что в саду Эдемском “все люди были левеллерами”[935]. Он, быть может, цитировал очень респектабельного пуританского богослова Ричарда Сиббса: “Если Бог отец, а мы все братья, — то это уравнивающие (levelling) слова. Это сносит горы и наполняет долины. Все братья”[936]. Как явствует из этого, опасности крылись в пуританской ортодоксии, чтобы выйти наружу в радикальные сороковые.

Второй миф об Адаме был увековечен в долго еще помнившемся стихе 1381 г., который Кливленд назвал “уравнивающим развратным текстом”[937]:

Это цитировалось при Эдуарде VI и как “обычное присловье” епископом Пилкингтоном в 1560-62 гг. Замечательно, что он добавил: “Как это верно!”[938]Совсем другой епископ, Бэнкрофт, цитировал этот стих в 1593 г. для того, чтобы связать пуритан с мятежниками 1381 г.[939]Он вновь появился в том же году в пьесе “Жизнь и смерть Джека Строу”[940]. Ремарка Джека Кэда во “2-м Генрихе VI” (IV, ii): “Адам был садовником”, которую Шекспир, должно быть, от кого-нибудь слышал, говорит о ее народном источнике. “В старину не было джентльменов, а были садовники”, — заявлял могильщик в “Гамлете” (V.ii). Толпа в “Истриомастиксе” Марстона (1610) кричит: “Все будет общим... жены и все”. “Мы все произошли от нашего отца Адама” (акт V). Милтон в 1641 г. говорил: “Все люди... с Адама рождены свободными”[941].

В 1520 г. крайний германский радикал Томас Мюнцер заявлял, что “мы, [по плоти] земные люди, станем богами через воплощение Христа”[942]. Столетием позже квакер Уильям Дьюсбери сказал: “Господь сделает землю подобной саду Эдемскому”, добавив: “и начал свою странную работу в этом народе”, цитируя при этом много текстов[943]. Томас Трэхерн провозглашал, что

“Земной человек это смертный Бог”, — сказал он трезвой прозой[944].

В то время как теология Завета связывала Адама с представительством, народная традиция связывала его с человеческим равенством. Даже после реставрации Трэхерн, который всегда был одержим отношениями собственности, описывая Адама в раю, утверждал, что тот не имел ни золота, ни серебра, ни монет, ни собственности, ни торговли.

II

Одним из способов использования запутанного наследия Библии пуританскими теологами было разъяснение трудного учения о предопределении, которое особенно отличало их от большинства католических теологов. Кальвин прочел тринадцать проповедей о милости и искуплении, вытекающих из истории Иакова и Исава[946]. “Комедия, или интерлюдия” об “Истории Иакова и Исава”, датируемая годами между 1557/8 и 1568, изображала Исава как предопределенного ко греху с юности, подобно м-ру Бэдману Баниана. Он был шумным, грубым типом охотника, жадным и себялюбивым, плохо обращался со своими слугами. Бог любил Иакова и ненавидел Исава: всякая ложь и обман Иакова, забавно изображенные в “Истории”, не имели отношения к этому факту[947]. Хэмфри Сайденхэм в 1626 г. использовал тот же миф для проповеди, посвященной исключительно избранничеству и проклятию. Бог ожесточит сердце того, кого захочет[948]. “Каин был старшим, но Авель был лучше”: так Уильям Гоудж объяснял пренебрежение Бога правом первородства. Исав был “отъявленным глупцом... продавая землю и наследие за чечевичную похлебку”. Но он был также “пресловутым невеждой, когда столь мало ценил такую святую и небесную привилегию”, как право первородства[949].

“Не свободная воля, а свободная благодать кладет различие между Иаковом и Исавом, заявил Кэлами в проповеди по случаю поста, произнесенной 23 февраля 1641/2 г. “Это не от того, кто желает, не от того, кто стремится, но от Бога, который оказывает милость”[950]. Джон Оуэн повторил ту же мысль в проповеди по случаю поста 29 апреля 1646 г. Милтон перечислял Каина и Исава в одном ряду с фараоном, Саулом, Ахавом и Иеровоамом среди нечестивцев, которые всуе исповедовали покаяние, для того чтобы показать, что “добрые слова и расточаемые в изобилии святые выражения” Карла I ничего не стоили[951]. Может ли избранный когда-то потерять благодать? Некоторые из признанных в Библии святых были общеизвестными грешниками — Давид, св. Павел. Другие, о ком говорят как о святых людях, тем не менее впадали в искушение — Ной, Самсон, св. Петр. “Хотя Бог попускал своему народу идти некоторое время вслепую и совершать ошибки, — отмечалось в женевском примечании относительно Илии, — все же в конце концов он призовет их домой, к нему, путем какого-либо общепонятного знака и дела” (3 Цар. 18.37).

Истории из Ветхого Завета использовались, чтобы проиллюстрировать очевидный произвол (с человеческой точки зрения) Божиих велений. Почему Бог любил Авеля и ненавидел Каина, любил Иакова и ненавидел Исава? Иаков, подобно столь многим ветхозаветным героям, не был безгрешен настолько, чтобы рекомендовать его как пример для верных. (Авторы женевских примечаний тоже здесь сталкивались с трудностями.) Ричард Бернард, радикальный пуританский автор трактата “Остров человека”, лаконично суммировал: “Иаков три раза лгал своему отцу... и путем обмана получил благословение вместо своего брата; двадцать лет держался отдельно от отца, не посещая его, имел двух жен помимо служанки своей жены...” И все же он был одним из избранных[952]. И Авраам, и Исаак бесстыдно лгали в том, что они считали добрыми делами. “Такова человеческая слабость”, — говорилось в женевском примечании об Аврааме. Епископ Бэбингтон в 1592 г. беспокоился о “беззаконной лжи” Иакова, которая доставила ему право первородства; но разумно заключал: “Давайте оставим все это Богу и не будем сочинять доктрины, дабы укорять или учить себя на этих чрезвычайных фактах”[953]. Маттиас Придоу любопытствовал: является ли ложь Иакова с целью получить первородство “годной для подражания?” К тому же имел ли Исав законное право продать свое право первородства, так как оно еще не было в его владении? Покаялся ли Соломон перед смертью и получил ли прощение?[954]

Ричард Сток намекал на демократическое содержание мифа о Каине и Авеле. Быть не в фаворе у Бога опаснее, чем быть не в фаворе у князя. Имели значение святость и благочестие, а не прирожденные привилегии плоти, которые унаследовал Исав[955]. Александр Росс показал необычное социальное сознание в 1620 г., когда заявил, что имя Каин “означает владение, имя, годное для злодеев; ибо они ищут не что иное, как владения и чести в мире сем; и потому Каин построил город; так злой трудится, чтобы себя обезопасить”. Четыре вида грехов, продолжал он, как сказано в Библии, взывают к Богу: 1) убийство (Каин); 2) содомия (Лот и его дочери); 3) “угнетение бедных” (израильтяне в Египте под игом начальников); 4) “удерживание платы у наемных работников” путем мошенничества (Глава 5 Послания Иакова — любимая глава радикалов от лоллардов до Коппе). Каин, добавлял Росс, “был первым королем и завоевателем в мире”; цари, “которые находят удовольствие, кровью завоевывая царства”, будут считаться “наследниками Каина и Нимрода”[956].

Уильям Перкинс учил, что “путь Каина — это высокий и широкий путь мира сего”. Это также путь папистов (и турок и евреев). “Однако [Каин] был князем, и могучим среди людей”, и все же стал “разбойником и предателем на лице земли”[957]. Но если Каин представлял неприемлемое лицо капитализма для Александра Росса, один из членов Короткого парламента заявлял, что “Авель имел собственность в товарах”, и тем самым собственность была оправдана в книге Бытия[958].

Томас Скотт дал социальный поворот этому мифу, когда сказал, что поглотитель ферм “подобен другому Каину”, когда он “отбирает собственность у всех, и не потерпит, чтобы кто-либо преуспевал или жил рядом с ним”[959]. Мученик времен Марии Кровавой Джон Филпот проследил путь двух церквей вспять, до Каина и Авеля[960]. Жан Поль Перрен из Лиона в книге, переведенной как “Предшественники Лютера” (1624), также различал между “церковью, которая началась в Авеле” и “той, которая началась в Каине”[961]. С произведениями Милтона, левеллеров, диггеров, рантеров, магглтониан и квакеров начали публиковаться новые интерпретации, которые никогда прежде не могли проникнуть в печать. В опубликованном посмертно “Комментарии на Послание к Евреям” Уильяма Гоуджа Авель становится типом жертвы гонений, чья кровь вопиет к Богу из земли (Бытие 4.10, К Евреям 11.4, 12.24)[962]. Баниан видел в Каине тип всех гонителей; то же и квакеры[963]. Бальстрод Уайтлок начал свою историю гонений с Каина и Авеля[964]. Милтон в трактате “О реформации” (1641) видел в войне между Англией и Шотландией “отвратительную, проклятую, братоубийственную войну. Англия и Шотландия, самые дорогие братья как по природе, так и во Христе... увязли в крови друг друга” на пользу только папистской Ирландии. “Каин сгодился бы” в лидеры этой войны[965]. Едва ли удастся избежать замечания, что фактически лидером этой войны был Карл I. Якоб Бёме, не переведенный на английский до 1649 г., видел в Каине и Исаве, вместе с Хамом и Измаилом, “типы испорченной монархии”; Авель, Иаков, Сим и Исаак были типами Христа[966].

Иным образом эта аналогия была использована в проповеди, произнесенной в Эдинбурге “одним ревностным братом из этого народа”, Джеймсом Боннером, который сказал своей пастве, что, хотя Иаков был младшим братом, он имел благословение, и “так это было с Шотландией в том, что касалось как чистоты кирки, так и привилегий гражданского государства”. Он добавлял (“поскольку наши новые проповедники полны таких чудачеств”), что Иаков не просто вытеснил Исава, получив от него право первородства и благословение, но его потомство искоренило потомство Исава и захватило его огромные владения[967].

Тот факт, что Иаков и Исав были близнецами, мог использоваться для различных целей. В своей блестящей статье Томас Когсуэлл показал, как сэр Джордж Мор в 1621 г. говорил о недовольстве и [парламентских денежных] ассигнованиях как о “близнецах, как о Иакове и Исаве”. Они “должны идти рука об руку, ибо недовольство идет первым, но благословение может изливаться на субсидии”. После приведения многочисленных свидетельств Когсуэлл заключает с оправданной иронией насчет “ревизионистов”: “Парламент мог считаться бессильным и незначительным, только если определение власти не включает в себя способности заставить корону изменить ее внешнюю политику (1625) или ограничить военные усилия (1626)”[968].

Уолвин в 1646 г. уподоблял заключенного в тюрьму Лилберна Авелю, преследуемому Каином: в 1648 г. он видел во всех вообще левеллерах Авеля[969]. Даже Лилберн, наиболее светски мыслящий из левеллерских лидеров, активно использовал аргументы и иллюстрации из Ветхого Завета[970]. Уинстэнли мало говорил о Каине и Авеле, Исаве и Иакове в памфлетах, которые писал до того, как началось вскапывание пустоши в апреле 1649 г. Но начиная с памфлета “Знамя истинных левеллеров” (опубликованного в этом месяце) враждебность между старшим и младшим братом становится для Уинстэнли постоянным символом классового угнетения в Англии. “Каин возвысил себя и убил своего брата Авеля; таким образом одна ветвь [рода человеческого] убила и присвоила себе земли другой, и так продолжается и поныне: старший брат живет в постоянном воровстве, крадя землю у младшего брата... Власть меча над братией в армиях, в арестах, в тюрьмах, в виселицах и в других, меньших пытках, введенных одними против других, как угнетение лордов маноров, препятствующих бедным пользоваться общинной землей, — это падший Адам или Каин, убивающий Авеля в этот самый день”. “Вся королевская власть (в одной или многих человеческих руках), правящая силой меча, дающая пользоваться землей только некоторым из рода человеческого (названным [Завоевателем] его джентри) и отрицающая свободное пользование землей для других, называемых младшими братьями или простым народом, — не что иное, как Каин, возвысившийся над Авелем”[971]. Каиново “жульническое искусство купли-продажи и раздела земли на участки преобладает среди рода человеческого”, несмотря на попытки Моисея ограничить его[972].

Каин становится символом всякой эксплуатации. “Трудолюбие Авеля сделало его землю более плодородной, чем земля Каина, и потому Каин захотел силой отнять труд Авеля у него (Быт. 4.3). Эти два брата определяют или предвосхищают все действия между людьми от тех времен до нынешних”. “Все великие потрясения, которые случались и все еще случаются в мире, не что иное как искушенный в политике, алчный, убивающий Каин, который держит в подчинении Авеля, или честное, открытое сердце; или сын оков, преследующий сына свободы”[973]. “Но Авель не всегда будет убиваем и не всегда будет лежать в оковах каиновой проклятой собственности, ибо он должен восстать; и этот Авель старых времен был не чем иным, как прототипом Христа, который ныне восстает, чтобы освободить всех из оков”. Люди заявляют, что их дело оправдано военной победой. Но “победы, добытые силой меча, не что иное, как победы убийцы, и радость от этих побед не что иное, как радость Каина, когда он убил своего брата Авеля”[974]. История Исава и Иакова толкуется точно так же. “Исав, человек плотский, жадный и гордый, убил Иакова, духа кротости и праведного правления в свете разума, и правит над ним”. В результате “земля была огорожена и отдана старшему брату, Исаву... и стала продаваться и покупаться от одного к другому; и Иаков... был сделан слугою” лорда Исава.

Для Уинстэнли миф о двух братьях смешивается с мифом о нормандском иге[975]. “Он лежит, спрятанный внутри вас, он ненавидим, гоним и презираем внутри вас, он — Иаков внутри вас, который есть и был долгое время слугою Исава... Время его теперь настало”. “Теперь Иаков должен иметь благословение... бедные должны наследовать землю”. Это “будет великий день Суда”, когда Христос устранит Исава и “отнимет у него право первородства и благословение” (Ис. 44.1 и 42.1)[976].

В близком к диггерам памфлете “Еще о свете, воссиявшем в Бекингемшире” (март 1649) говорится, что “возникновение герцогов было от злодея Исава”[977]. “Земля, — утверждал Уинстэнли, — не была сотворена Богом для того, чтобы младший брат не жил на земле, если не будет на ней работать и платить своему старшему брату ренту за землю... Англия не может быть свободной республикой, пока эти оковы не будут сняты”. Монархия и палата лордов отменены; “теперь шагните еще на два шага дальше и уничтожьте власть лордов маноров и собирающих десятину священнослужителей”[978]. Земля — это “прирожденное право каждого”, — говорил Уинстэнли в “Законе свободы”; земля, конфискованная у короля, церкви и роялистов, была “ценою труда, денег и крови, которые англичане потратили в гражданской войне. “Королевское правление”, под которым “прирожденное право творения младшего брата” было отнято у него, “может быть по праву названо правлением разбойников с большой дороги”. Оно “делает одного брата господином, а другого слугою еще когда они находятся в материнской утробе”. Учение о наградах и наказаниях после смерти это способ устрашения младшего брата, чтобы он отрекся от своего “держания земли” и подчинился, “чтобы быть рабом своему брату из страха проклятия в аду после смерти”. Те, кто проповедует такое учение, имеют целью только “помешать Христу восстать и держать Иакова в подчинении, дабы сделать его рабом человеку плоти”[979].

Все эти мифы, доказывал Уинстэнли, можно использовать для того, чтобы истолковать современную политическую борьбу; но они также описывают конфликты, происходящие в сердце каждого из нас. “Каина и Авеля надо видеть внутри”. То же с Исавом и Иаковом, Авраамом, Исааком, Моисеем, Израилем, Иудой, Димасом, Симоном магом, книжниками и фарисеями, ханаанеянами, амалекитянами, филистимлянами. “Землю Ханаана, обитель покоя”, небеса и ад, Иуду и Христа — всех тоже надо видеть внутри. Помимо Христа внутри “нет иного Спасителя”[980].

То, как Уинстэнли использовал Библию, иногда может отдавать идиосинкразией. Когда он говорит: “Я исхожу в своей повседневной жизни из тех велений Бога, которые обосновывают Разум и Писание”, мы должны помнить, что с его точки зрения Разум и Писание не дозволяют молитвы проповеди, святого причастия, крещения, соблюдения субботы[981]. Ханаан, “земля покоя и свободы”, была поделена по жребию между народом Израиля. “Все, ради чего работает человек, говорит Соломон, это чтобы он мог наслаждаться свободным пользованием землею и ее плодами" (Еккл. 2.24)[982]. Более замечательно то, “что Писание, которое говорит: ‘бедные наследуют землю’, должно быть реально и материально исполнено”. Все пророчества относительно “восстановления евреев” относятся к работе диггеров “над тем, чтобы сделать землю общей сокровищницей”. “Время восстановления Израиля” “ныне начинается”. В результате “Израиль никогда не будет ни нанимать, ни работать по найму”[983]. Фарисеи и публичные проповедники пытаются “помешать Христову воскресению или подавить и убить его снова, если могут, после того как он восстал в сыновьях и дочерях”. “Священнослужители и профессора... наследники Иуды”. “Каждое предательское и алчное сердце — не что иное, как прорастание Иуды”, который “вырос в могучее огромное дерево”. “Университетское богословие... это служение Иуде”. Вавилон — это “тот самый мощный град, богословие”[984]. Зверь Откровения — это “королевская собственность”. Ссылки Уинстэнли на “чистосердечного Петра”, “прямодушного Нафанаила... в котором не было лукавства”, “горделивое сердце Амана”, “стойкого фараона” и “кроткого духом Моисея”, “человека, в котором смешались плоть и дух”, — все это очеловеченные библейские герои. Люди должны скептически относиться к клерикальному учению и “стать подобными мудрому Фоме, чтобы ничему не верить, кроме того, чему они видят резон”[985].

“Каин все еще живет во всех крупных лендлордах”, — говорила диггерская листовка из Айвера, Бекингемшир, в мае 1650 г. “Господь положил каинову печать на лордов маноров за их угнетение, мошенничество и грабеж”. Они должны “склониться и подчиниться”[986]. Когда придет Божие время, пелось в “Диггерском веселье” в том же году,

Потеря прирожденной свободы и борьба за ее восстановление стала темой для левеллеров, диггеров, армейских радикалов и некоторых ранних квакеров. За этим стояла оппозиция праву первородства, которая также была проблемой, волновавшей сыновей джентри[988]. Аграрный закон Гаррингтона пытался защитить интересы младших сыновей из семей джентри. Радикальный сторонник Гаррингтона Уильям Спригг в 1659 г. все еще твердил о продаже Исавом своего первородства: он видел, как пресвитериане продают своих младших братьев-индепендентов. Но с падением левеллерской кампании за гарантию аренды для копигольдеров, с прогрессом огораживаний и укрупнением владений, сопровождавшимся пауперизацией тех, кого выселяли, проблема первородства могла бы иметь более широкий резонанс[989]. “Королевское правление, — утверждал Уинстэнли, — отняло у младшего брата его право первородства по творению”. Манифесты мятежных людей Пятой монархии в 1657 и 1661 гг. обещали отменить право первородства, чтобы тем самым “монополии старших братьев” были разрушены[990]. Эта проблема встречается повсеместно в литературе того времени, от “Как вам это понравится” Шекспира до “Младшего брата” Афры Бен.

В Ветхом Завете, указывал Рэли, право первородства, кажется, не было установлено[991]. Не только Иаков вытеснил Исава, но и первородство Рувима было отдано Иуде, четвертому сыну Иакова, и Иаков благословил младшего сына Иосифа, несмотря на протесты своего отца. Давид был младшим сыном Иессея, а Соломон — девятым сыном Давида. Когда Иорам, старший сын Иосафата, унаследовал от своего отца царский престол в Иудее, он “умертвил всех братьев своих мечом” (2 Пар. 21.3-4). Наследование тронов в Израиле и Иудее ни в коей мере не шло всегда по наследственной линии Давида. Ииуй убил Иорама, царя Израильского, сына Ахава и Иезавели, а также Охозию, царя Иудейского. Ииуй требовал головы семидесяти сыновей Ахава; чтобы действовать наверняка, он “умертвил всех, кто оставался в доме Ахава в Израиле”. Вдобавок он умертвил всех жрецов Ваала; Бог похвалил его усердие. Он также умертвил всех братьев Охозии. Гофолия, мать Охозии, уничтожила все его семя (4 Цар. 9-11).

Для членов английского класса собственников, хотя и низкого статуса, наследием джентльмена было его прирожденное право, потому что он был свободнорожденным, точно так же, как прирожденным правом джентри было “избирать и быть избранным коммонером” (т. е. в палату общин)[992]. Для Уинстэнли низшие классы были младшими братьями, которым должно идти благословение. Исав продал свое право первородства и все преимущества, ему принадлежащие; он ожидал временного благословения, писал Джордж Смит в 1645 г.; Иаков же ожидал будущего счастья. Это, замечал Смит, часто случается в семьях и царствах. В церкви Божией всегда было два вида людей: Каин и Авель, Исав и Иаков[993].

Баниан был очень захвачен продажей Исавом своего первородства. Исав, как и Каин, впоследствии процветал, но без всякой пользы[994]. Баниан, естественно, всегда был на стороне младшего брата, за Авеля и Иакова, против старшего брата[995]. Друг Баниана Джон Оуэн, чье “Рассуждение о Послании к Евреям” публиковалось с 1668 по 1684 г. (год спустя после его смерти), также подчеркивал бесполезность раскаяния Исава[996].

Столетием раньше “История Иакова и Исава”, хотя и сочувственная к Иакову, тем не менее позволила Исааку ясно заявить о своей позиции. “Титул первородства, который дается по происхождению”, “как говорит естественный закон, принимает старший сын” (строки 400-438). Но в 1640-х и 1650-х годах оппозиция праву первородства была выражена широким спектром мнений — обычно в библейских выражениях — левеллерами, диггерами, людьми Пятой монщэхии, проповедниками читавшими проповеди по случаю поста[997], реформаторами права[998], последователями Гаррингтона и многими другими сочинителями памфлетов[999]. Им возмущались и в Новой, не менее, чем в Старой, Англии[1000].

Другие использовали Исава и Иакова для подобных же целей, хотя кажется невозможным определить, кто на кого оказывал влияние. Бёме, чьи работы были переведены на английский в революционные десятилетия, описывал борьбу между Исавом и Иаковом как борьбу добра против зла, как милость, предлагаемую даже злодеям, но отвергаемую ими[1001]. Томас Эдвардс приписывал м-сс Эттауэй “и кое-кому из ее племени” мысль, что “существует мир Исава и мир Иакова; мир сей — это мир Исава, но вскоре наступит мир Иакова, в котором все творение будет спасено”[1002]. Анонимный милленарийский памфлет 1649 г. “Некоторые вопросы, представленные многими христианами” провозглашал, что “Исав — это конец старого мира, а Иаков — начало нового. Это значит, что правление злого потомства Исава завершает старый мир; а правление Иакова, святых (кому обещано господство) начинает новый мир”[1003].

Уильям Делл различал два семени внутри церкви на основаниях, которые были одновременно социальными и теологическими. Одно было “отмечено степенями, именами и титулами, вознесено до великих почестей, авторитета и власти”; у других отсутствовали “титулы и слава фальшивых проповедников, которые они полностью презирают и отвергают, и... все великолепие речи и мудрости и знания мира сего”. Эти последние признаны “истинными овцами Христа”[1004]. В 1653 г. некто G.W. (возможно, Джордж Уизер) нападал на духовенство, которое “гонится за почестями, мирской властью и богатствами”; “старый зуд мирского господства мерзко овладел вами; ваши руки — это руки Исава, хотя ваш голос может быть голосом Иакова”[1005].

Рантеры писали гораздо меньше, чем диггеры, о Каине и Авеле, Исаве и Иакове. В своем предисловии к трактату Ричарда Коппина “Божественные учения” (1649) Абайзер Коппе противопоставлял дом Исава — формальные молитвы и указы, плотская справедливость и т. п. — дому Иакова (“этой маленькой искре, которая лежит, спрятанная и похороненная под всеми вашими пышными формальностями”). Дом Исава “подобен жнивью и теперь, как жнивье, полностью высох”; дом Иакова падет на него, как огонь[1006].

Лод замечал, что Давид говорит иногда от своего лица, иногда от Бога[1007]. То же видим у Коппе, из произведений которого часто неясно, кто говорит: он или божество. В трактате “Пламенный летящий свиток”, опубликованном в 1650 г., он объявлял, что “почести, знатность, благовоспитанность, собственность, излишки” послужили “причиной всякой крови, которая когда-либо была пролита, от крови праведного Авеля до крови последних левеллеров, которые были застрелены насмерть” — вероятно, в Бэрфорде. Коппе подчеркнуто обращался к Исаву: “лорд Исав”. Кларксон в свои рантерские дни использовал Каина как символ гордого и богатого[1008]. Ботумли также думал, что “гордое, себялюбивое существо, которое есть Исав”, противопоставлено “искреннему и чистому божественному существу, которое есть Иаков”; но оба служат Божиему замыслу. Библейские истории о Каине и Авеле, Исаве и Иакове, добрых царях и злых — все были для Ботумли аллегориями, а не буквальной истиной[1009]. Эрбери высказывал ту же мысль об Агари и Измаиле, Сарре и Исааке, добавляя: “...если такие лица существовали”[1010]. Уинстэнли верил, что дух всеобщей любви — это Господь всей земли. “Лик его назван всеобщей властью любви; обратная его сторона названа властью себялюбия”. Иначе еще они называются Сыном Свободы и Сыном Оков, Иаковом и Исавом, “которые борются в утробе земной, кто первым выйдет на свет и кто будет править”[1011].

Ричард Коппин высказывал схожую идею: Иаков и Исав, верующий и неверующий существуют во всех людях. “Любимый избран, а ненавидимый нет”. Бог “может спасти Иакова и сокрушить Исава, хотя они оба остаются в нас”[1012]. Роджер Крэб противопоставлял “закон старого человека в моих плотских членах” и “закон моего духа”[1013]. Коппин описывал “пути Каина” как “поиски почестей, признания и уважения” для “вашей работы, религии, святых обязанностей и так далее”, а также желание “продвигаться в этом мире по части почестей и величия”[1014]. Он приводил убийство Каином Авеля как один из многих примеров гонения на Божий народ[1015]. Он также использует историю Иакова и Исава. “Исавом обозначаются величие и почести мира сего... ибо герцоги, короли и знатные идут от него”. Но Иаков и Исав, верующие и неверующие, могут быть найдены “в каждом из нас”[1016]. В трактате “Саул поражен за то, что не поразил Амалика” (1653) Коппин прямо соотносил Саула сначала с Карлом I, а затем с Долгим парламентом как выразителями принципов Исава. “Иисус Христос — это тот, кто должен восстановить... и возвратить в наши руки опять всю нашу свободу, права и владения, как мирские, так и духовные”[1017].

III

Когда Тоуни пытался убедить молодого Тревора-Ропера, что “ошибающийся коллега — не амаликитянин, которого нужно разбить наголову”, он призывал к более цивилизованным формам академических споров, а также отмечал, что методы ТревораРопера более приемлемы для варварских ветхозаветных племен, которые убеждали себя в своей правоте и в том, что их враги — это враги Бога. Уильям Эттерсол сказал, что амаликитяне “потерпели поражение больше от молитв Моисея, чем от меча Иисуса Навина”[1018]. С необходимыми изменениями его слова могут быть приложены к результату спора между Тоуни и ТреворомРопером. Но в XVII в. меч казался более приемлемым оружием.

Амалик, “самый отчаянный враг, какого когда-либо имел Израиль”, был внуком Исава (Исх. 17.13, Втор. 25. 17-19). Милтон описывал прелатов как “скотов Амалика”[1019]. В понимании Ричарда Коппина Амалик стоял за царскую власть, осуществляемую либо Карлом I, либо парламентом. Амаликитяне включают священников Англиканской церкви и их пресвитерианских преемников, а также землевладельцев. Амаликитяне нападали на детей Израиля в дни Моисея. “Господь поклялся, что он будет вести брань против Амалика из рода в род” (Исх. 17.16; Втор. 25). Меч Господа и Гедеона поразил их (Суд. 7), а Саулу было приказано покончить с ними. Но он пощадил их царя Агага, из-за которого Бог раскаялся, что сделал царем Саула. Давид поступил лучше, не оставив амаликитян — ни мужчины, ни женщины — в живых (1 Цар. 15, 27, 30)[1020].

Коппин считал Амалика символом разложения жестокосердных правителей. “Кое-кто в течение всех веков постоянно являлся, чтобы биться против Израиля... паписты, епископы, прелаты и пресвитеры”, а теперь, возможно, индепенденты и анабаптисты, — “все подобные тем угнетателям-амаликитянам, которые все еще чинят препоны явлению Господа Иисуса в народе его”. Амалик “может относиться к королевским домам и палатам бывшего парламента”, которые “тиранили мой народ”. И как Саулу было приказано низвергнуть Амалика, “так и подобная же команда может прийти от Господа нашему генералу [Кромвелю] поразить последний парламент и лишить их угнетательской власти... и вернуть все остальное, дабы восстановить интересы народа, его права, привилегии”. Но как и Саул, Кромвель не закончил это дело. “Иисус Христос — это тот, кто может восстановить... и снова вернуть в наши руки все наши свободы, вольности и владения, как временные, так и духовные”[1021].

Джозеф Салмон доказывал те же самые вещи четырьмя годами раньше. “Было время, когда Бог обитал среди нас во тьме абсолютной и тиранической монархии”, прикрывая “свое прекрасное присутствие плотным облаком тьмы”, облаком тирании и гонений. Теперь же он “пришел, дабы разодрать это облако на куски... и облечь себя другим”. Но “сама душа монархии потонула в парламенте”. “Она потеряла... свою форму, но не свою власть, они делают себя столь же абсолютными и тираническими [властителями], как король во время своего правления”. Теперь власть попала в руки армии. Генералы — это “бич Божий”. “Вы имеете полномочия от Господа покарать угнетателей Англии”. Но Салмон надеялся, что власть перейдет к “содружеству” “святых, рассыпанных” среди простых солдат армии. Он предупреждал генералов, что “той же мерой, какою вы мерите, и вам будет отмерено, ибо Господь вскоре бросит свой бич в огонь пожигающий и разрушающий. Это будет славное разрушение, ждите его”[1022]. Уильям Эрбери, близкий к рантерам, использовал известную концепцию Адама как представителя всего рода человеческого, чтобы доказать, что армия Нового образца была “армией Бога, представляющей народ”[1023].

Коппе использовал Библию в своих собственных целях. Следить за чудачествами Неемии предпочтительнее, чем слушать, как “усердный пресвитерианин, индепендент или духовный энтузиаст молится, проповедует или упражняется”; он противопоставлял “жеманную, приятную, наигранно-серьезную, бесплодную Мелхолу” неподобающему поведению Давида, когда он “скакал, прыгал... бесстыдно, похабно обнажившись перед глазами рабынь рабов своих”. Коппе с одобрением говорил о многих “выходках” Иезекииля, сына Вузия (что переводилось как сын презрения), и Осии, “который вошел к блуднице, и т. д.”[1024].

Другой легендой, полной возможностей, была легенда о Нимроде, первом царе, который построил вавилонскую башню. Он был внуком Хама, проклятого сына Ноя (Быт. 10.6-8). Его тирания “вошла в поговорку”, — говорилось в женевском примечании. Он обрисован как тиран во многих произведениях — от Данте, через сэра Джона Фортескью, сэра Уолтера Рэли и многих других до “Голландских толкований на всю Библию” (1637 и позднейшие издания)[1025]. Фоуке называл архигонителя др. Эдварда Стори “кровавым Нимродом”[1026]. Рэли видел в Нимроде хорошего колонизатора, что, вероятно, кое-что говорит о колонизаторских методах самого сэра Уолтера[1027]. Католический архиепископ-ренегат Марк Антоний де Доминис, будучи с кратким визитом в Англии, объявил папу “Нимродом, тираном... даже самим антихристом”. Это не помешало ему возвратиться в Рим, когда ему не удалось получить в Англии того, что он считал достойным его повышением по службе[1028]. В 1649 г. обвинитель Карла I сравнивал его с “Нимродом... первым тираном”; анонимный пресвитерианский автор признавал, что Нимрод был тираном, но доказывал, что неразбериха всегда хуже, чем тирания[1029].

Нимрод имел особое значение для радикалов, от проповедей Томаса Мюнцера в 1525 г. и произведения Джона Бейла “Божии обетования”[1030]до близких диггерам памфлетов “Свет, воссиявший в Бекингемшире” и “Еще о свете, воссиявшем в Бекингемшире (1648 и 1649). Последний из названных памфлетов заключал из истории Нимрода, что “все Писание объявляет царей не более чем тиранами и узурпаторами... То, что они были царями, уже говорит о том, что они тираны”. “Титулы превосходства, такие, как царь, господин и т. д., происходят от дьявола”[1031]. Об анабаптистах утверждалось — со значительным преувеличением, — что они выступают против всякого гражданского правительства из-за Нимрода[1032]. Маттиас Придоу называл пап между 608 и 855 гг. “узурпаторами-нимродами”[1033]. Корнелиус Бёрджес в первой проповеди по случаю поста (17 ноября 1640 г.) жаловался, что “если бы хотя бы некоторые из нимродов, которые посягнули на их права и свободы, были свергнуты (что есть акт справедливости), сколь многие (которые не делают ничего, чтобы достичь реформации самих себя) возрадовались бы!”[1034]Уильям Эрбери в 1654 г., пользуясь пренебрежительной фразой Уинстэнли, говорил о “Нимроде, этой царской власти”. “Цари со своими вельможами, лорды и герцоги — все произошли от проклятого рода”. Они образовали “расу угнетателей над народом Божиим”[1035].

Здесь, как и в случае с Каином и Авелем, Иаковом и Исавом, имя Нимрода расширяется, чтобы включить в себя тиранию высшего класса, как и королей. Фалк Гревилл видел в Нимроде, “этом охотящемся на людей звере”, создателя “первой пренебрегающей Богом монархии”, “которая покончила с равенством среди людей”[1036]. Епископ Бэбингтон в 1592 г. думал, что “резкий, жестокий, жадный и алчный человек, который богатеет за счет своих ближних”, по праву называется Нимродом[1037]. Пуритане видели в Нимроде антипуританина. Роберт Болтон утверждал, что “каждый буйный Нимрод, нечистый пьяница и виновный в собственных несчастьях бедолага, готов в великом раже искушать каждого проповедника, которого обвиняют в пуританизме”[1038]. Ричард Сток, церковнослужитель в приходе юного Милтона, писал о “людях богатства... чести и высоких мест”, которые “угнетают других без страха; подобно могучим нимродам, они тиранят в мире и в войне”[1039]. Томас Эдамс красноречиво обвинял “жестоких нимродов, скачущих по головам невинных, как будто они земля под паром”; “алчный Нимрод, который скачет на черном звере угнетения”. Он извлекал из Ветхого Завета других царей, чтобы описать лендлордов, которые “имеют руку Ровоама, тяжкую руку на их арендаторах”, ростовщиков, которые “имеют руку Ахава, чтобы извлечь выгоду из наследия бедных должников”, и прихожан, которые имеют “руку Иеровоама”[1040]. Эдвард Бенлоуз также расширенно толковал имя Нимрода, чтобы включить туда сильных джентри-охотников,

Роялисты в целом занимали позицию обороны относительно Нимрода. Епископ Гриффит Уильямс в 1644 г. доказывал, что Адам, а не Нимрод был первым царем, хотя должен был “признаться, что первое царство, которое названо этим именем, — это царство Нимрода” и что монархическая власть часто передавалась путем завоевания. Но “мы не будем спорить о словах, — шумел он. — Имелись цари и начиная с Адама”[1042]. Филмер также немного колеблется относительно Нимрода, который “противоправно... расширил свою империю, насильственно присвоив права других глав семейств, и в этом смысле о нем можно сказать, что он — автор и первый основатель монархии”. Но он получил свое царское достоинство через Ноя от Адама[1043]. Блэйр Уорден цитирует роялистскую газету “The Man in the Moon” (26 декабря — 2 января 1649-50), которая называла Оливера Кромвеля “горделивым Нимродом в Ирландии”[1044].

Анонимный автор памфлета “Разоблаченный лицемерный тиран” приводит дополнительное обвинение против “горделивого строителя Вавилона Нимрода”. Смешение языков датируется строительством Вавилонской башни, так что теперь “тот, кто не может говорить на иностранных языках [т. е. на латыни и древнегреческом] не должен считаться достойным проповедовать или учить христиан”. Это был еще один путь покончить с человеческим равенством[1045]. Эдмунд Ледлоу высказал остроумную мысль, когда заметил, что “великим замыслом” постреставрационных властей было “удерживать в своих руках нимродову власть, разделяя языки Божиего народа”: так оппозиция Нимроду становилась призывом к единству среди праведных[1046].

Оуэн в 1652 г. говорил о “великих нимродах и угнетателях”[1047]. Тремя годами позже принадлежавший к людям Пятой монархии Кристофер Фик вспоминал “горделивых нимродов мира сего”, нападая на Оливера Кромвеля и “новых монархических тиранов, идущих от вчерашнего дня”. Он защищал республиканское Доброе Старое Дело[1048]. Джон Роджерс в 1657 г. различал два семени, существовавших с грехопадения человека. “Правительства мира сего были от змия, а не от женщины до сего дня”. Он полагал, что пришло время, когда “господству Нимрода в мире сем” будет положен конец. “Горе вам, тираны и нимроды земли, которые правят ныне над святыми и заставляют их стонать”[1049]. В манифесте людей Пятой монархии “Дверь надежды”, опубликованном в связи с мятежом 1661 г., Каин и Нимрод служили символами угнетающих правителей[1050]. Нимрод, говорит У. Тиндел, был среди баптистов обычным именем для обозначения Карла II в изгнании[1051]. Одна индепендентская конгрегация после счастливой реставрации его величества, как докладывали, пела гимн, содержащий строку: “Пусть Нимрод перестанет править”[1052].

Начиная по крайней мере с 1641 г. Милтон осуждал епископов как “жестоких нимродов”. Нимрод, “как говорят, был первым тираном”[1053]. Так что не было нужды упоминать его в “Потерянном рае” более, чем Милтон упомянул Каина в книге XI. Другой “мятежный царь”, также неназванный, — это Иеровоам (“Потерянный рай”, I. 488), который ввел идолопоклонство (“Возвращенный рай”, III. 414-32). Милтон описывал, как род человеческий жил после потопа “в неомраченной радости”, “в мире между семьями и родами/ Под отеческим правлением”. Но “гордое честолюбивое сердце Нимрода” было “несогласно/ С прекрасным равенством, братским состоянием” и присвоило себе “незаслуженное господство/ Над своими братьями”, “от небес требуя второго суверенитета”, что Джоан Беннет толкует как наступление на теории божественного права[1054]. Таким образом, Нимрод, как полагает д-р ДиСальво, произвел как бы “фактически второе грехопадение”. Она цитирует Себастьяна Франка, который видел происхождение частной собственности в этом втором грехопадении, хотя “Бог сделал все вещи общими”[1055].

Милтон часто восхвалял “две вещи, столь ужасные для королей, — свободу и равенство”[1056]. Но концепцию “братства” мы нечасто встретим в XVII в., даже среди революционеров; так что интересно видеть, как Милтон подхватывает более раннюю радикальную идею. Он делает популярное, но ошибочное допущение, что само имя Нимрода происходит от мятежа. Выслушав рассказ Михаила об истории человечества, Адам заключил: “Человека над человеком/ [Бог] не сделал господином” — строки, в которых профессор Радзинович даже видит республиканизм Милтона[1057]. Архангел согласился, но вывел мрачное заключение, что С момента твоего первого проступка истинная свобода Потеряна, та, которая всегда обитает вместе с разумом...

“Великий хохот” на небесах, который приветствовал разноязычный гвалт в Вавилоне, оскорбляет некоторых из читателей Милтона. Для Милтона он, без сомнения, казался оправданной реакцией всеведения на действия Нимрода.

Таким образом, Нимрод мог быть символом дурного царя, которых было так много в Ветхом Завете. Или мог обозначать всех узурпаторов и тем самым не порочить законных царей. Милтон в отличие от других подчеркивал, что узурпация Нимрода знаменовала собой происхождение неравенства, так же, как и царской власти, конец братства.

Баниан был менее республиканцем, чем Милтон. Но он также подчеркивает, что Нимрод был мятежником, который “насмехался над тем, что другие или вообще кто бы то ни было должен быть ему равным”; он и ему подобные “желали главенства над своими братьями”. Нимрод “был первым, кто в его новом [после потопа] мире стремился к абсолютной монархии... Ему поэтому необходимо было быть автором и хозяином такой религии, которая ему нравилась”. Библейская характеристика его как “могучего охотника” означала, что он был великим гонителем, дабы “господствовать над сынами Божиими и силой вводить среди них идолопоклонство и суеверие”[1058]. Абсолютная монархия означает тиранию, гонения и идолопоклонство. Каин, Исав и Нимрод были вожаками дьявольских гонителей-кровопийц в “Священной войне”[1059]. Баниан, казалось, был убежден в том, что все семя Адамово были братьями и, надо полагать, равными до того, как была установлена монархия. Он не употребляет слово “братство”, но разделяет эту концепцию с Милтоном. Филмер соответственно считал, что Нимрод был полноправным господином или царем над своей семьей, и не считал дурным, что он расширял свою империю путем насилия[1060].

IV

Тенденция к аллегоризации Писания и к подчеркиванию более духа внутри верующих, нежели буквы Библии, преуменьшала авторитет священного текста для многих радикалов — например, для Джерарда Уинстэнли. До того, как началось вскапывание на холме св. Георгия, Уинстэнли уже отверг десять заповедей как “букву”, по отношению к которой дух стоит выше. Он предполагал, что ангелы, которые посетили Авраама, Лота и родителей Самсона, были материальными людьми: “и их исчезновение... это не что иное, как уход... после того, как они сделали то дело, ради которого были посланы”[1061]. В трактате “Истина, поднимающая голову над скандалами” (1649) Уинстэнли соглашался с тем, что текст Библии неопределенен: “Существует много переводов и толкований, которые сильно отличаются один от другого”. И спрашивал: “Как можно назвать эти Писания вечным Евангелием, если мы видим, что они ежедневно раздираются на куски среди вас [духовенства] путем различных переводов, выводов и заключений?”[1062]. В “Новом законе справедливости” (1649) он противопоставлял вопль Каина: “Всякий, кто увидит меня, убьет меня” — тому факту, что, согласно книге Бытия, Адам был единственным другим мужчиной, жившим тогда в мире[1063]. Уинстэнли отрицал значительную часть библейской истории ради аллегорических интерпретаций. Грехопадение человека, непорочное зачатие, Воскресение, “так называемое Вознесение”, Второе Пришествие, — все это аллегории[1064]. Война на небесах, “в которой Михаил и Дракон бьются в великой битве Всемогущего Бога”, происходит внутри “живой души”[1065]. Неопределенная фраза Уинстэнли: “Существовали ли такие внешние вещи [как история книги Бытия о грехопадении] или нет, не так уж и важно” — суммирует его отношение[1066].

Уинстэнли, я полагаю, уникален в том, что задавал особый вопрос: “Как следует использовать Писание?” И отвечал, что оно — это запись того опыта, из которого мы можем научиться ожидать Отца до того времени, когда он нас научит. Когда сам Уинстэнли находит согласие между “чувством света внутри моей собственной души” и библейскими записями “свидетельств опыта”, его “радость исполняется”. “Каждый мужчина и женщина может объявить о том, что они получили, и тем самым стать проповедниками друг для друга”. Нам не нужны профессиональные проповедники[1067]. Уинстэнли говорил Фэрфаксу, что на вопрос о свободе для всех мужчин и женщин возделывать землю “нельзя ответить каким-либо текстом из Писания или примером со времени грехопадения, но ответ нужно дать в свете как таковом, который есть закон справедливости, или то Слово Божие, которое было вначале, которое обитает в сердце каждого человека и которым он был сотворен, сам чистый закон творения”. Мы должны сбросить тиранию Библии[1068]. Но “имеются и хорошие правила в Писании, если им повиноваться и исполнять”, — говорил Уинстэнли Кромвелю. Одним из таких хороших правил было поучение Христа солдатам “быть довольными своим жалованьем (Лк. 3.4)”. Уинстэнли использовал это для того, чтобы предостеречь офицеров от покупки обязательств своих солдат, дабы обогатиться за счет конфискованных земель.[1069]

Радикалов обвиняли в использовании Библии как своего рода кода, который они понимали между собой, но значение которого не было понятно другим. Но консерваторы также могли использовать Библию. Джон Трэпп, комментируя текст о тесных вратах из Матфея (7.13), говорил, что нравственность требует, чтобы мы не присоединялись к “грубой черни, даже быстро приближаясь к погибели”. Милосердие Христа к слепому человеку (Мф. 20.3034) дало Трэппу повод поругать бродяг; Откровение (14.3) заставило его молиться за избавление Англии “от антихристова сброда и черни”. В Евангелии от Луки (19.12-14) говорится, что “граждане ненавидели” человека высокого рода, который “отправлялся в дальнюю страну, чтобы получить себе царство”. Комментарий Трэппа — не без намека на Англию 1640-х годов: “Такие бесхозные монстры рыщут повсюду”[1070].

Еще в XV веке Реджинальд Покок заявлял, что явные противоречия в Писании означают, что оно должно быть подчинено человеческому разуму[1071]. Протестантское библиоведение временно оттеснило такие идеи в подполье. Конечно, имелись критики Библии, чьи взгляды до 1640 г. попадали в печать только тогда, когда авторы, или предполагаемые авторы, подвергались критике. Благодаря Фуллеру известно о преподобном Джоне Хилтоне, который в 1586 г. отрицал Троицу и говорил, что Ветхий и Новый Заветы — небылицы[1072]. Доносили, что Кристофер Марлоу “прочел атеистическую лекцию” Рэли и другим. Марлоу обсуждал критику Библии, противоречия в Писании и сравнительную религию с Томасом Хэриотом, Уильямом Уорнером и Мэтью Ройдоном, что возмутило правительственных доносчиков и способствовало созданию легенды о “школе атеизма” Рэли[1073]. Рэли в своей “Истории мира”, хотя и принимал библейское изложение событий за основу, считал христианство всего лишь одной из многих религий и позволял себе довольно широкую текстологическую критику. Он обсуждал потоп и месторасположение земного рая в свете своего собственного опыта пребывания в отдаленных уголках мира[1074]. Фрэнсис Осборн смотрел на Рэли как на “первого... кто ушел в сторону от разбитой школьной колеи”; Осборн последовал за ним[1075].Хэриот был обвинен в отрицании бессмертия души и в попытке доказать, что мир был вечен, а не сотворен Богом[1076], — точка зрения, впоследствии воспринятая рантерами и опровергнутая Банианом. Хэриот и Марлоу доказывали на основе Библии, что до Адама существовали люди — точка зрения, которую воспроизвел Уинстэнли[1077].

Гипотеза Коперника придала новые черты библейскому фундаментализму. Эдвард Райт в предисловии к книге Джилберта “De Magnete” (1600 г.) отказывался отвергнуть теорию вращения земли только на основании Писания[1078]; Джон Уилкинс, будущий епископ, соглашался, что “составлявшие Писание были, должно быть, чудовищно неграмотны”, хотя тем не менее заявлял, что астрономия подтверждает истинность Библии[1079]. Многих обвиняли в скептицизме. В Эссексе в 1575 г. имелись “различные лица, которые не миновали, по слову Божию, отродья блудницы”[1080]. Наверное, в простонародье ходило множество непристойных баек относительно Библии, очень немногие из которых были записаны. Томас говорит об эссекских прихожанах, которые в 1630 г. спрашивали, где Адам и Ева брали нитки, чтобы сшивать свои фиговые листочки. “Когда другой современный проповедник попытался объяснить, что небеса столь высоки, что мельничному жернову понадобятся сотни лет, чтобы упасть с них, один из его слушателей спросил, сколько времени в таком случае понадобится человеку, чтобы туда взобраться?”[1081]

Джон Дэвис из Херефорда признавался в том, как трудно прийти к знанию Божьей воли с помощью Его Слова, которое может быть так по-разному истолковано, и “многие доктора [богословия] были так обмануты”. Подобно радикалам 1640-х годов, он основывался на “вдохновении Твоего духа истины”, — не на авторитете “великих писцов” или кого бы то ни было еще. Как и многие другие, он был потрясен публичной казнью Бэртоломью Легата через сожжение в Смитфилде в 1612 г. и изобразил, как еретик говорит:

Лорд Брук подвергал Библию исследовательской текстологической критике[1083]. Фрэнсис Куорлес верил, что “Писание открыто смиренному сердцу, но заперто от горделивого изыскателя”. Мы не должны брать религию от своих отцов, “ни от отцов, ни от церкви”. “Тот, кто верит безоговорочно, просто эмпирик в религии”[1084]. Сэр Томас Браун размышлял о новом заселении мира людьми после потопа и о Вавилонской башне, признавая, что “в Писании есть истории, которые не идут дальше поэтических вымыслов”[1085]. Джозеф Холл в том же 1646 г. опубликовал памфлет “Жестокие стрелы Сатаны отбиты: искушения отогнаны”, в котором первые три части, состоящие из десяти разделов каждая, имеют дело с “искушениями нечестия”. Здесь многое свидетельствует о текущей критике христианства[1086].

Споры об экзорцизме в правление Якова I повели к вопросам о реальности как одержимости дьяволом, так и чудес, что отразилось в “Вольпоне” и в “Дьяволе-осле” Бена Джонсона[1087]. Селдена критиковали за способ, которым он в своей великой “Истории десятин” (1618) использовал Библию как исторический источник, к которому следует относиться с уважением, но толковать в свете других современных документов. Он гораздо больше продвинулся вперед в своем “Застольном разговоре”, опубликованном посмертно[1088]. В трактате Чиллингуорса “Религия протестантов — безопасный путь ко спасению” (1637) Библия поднималась над всяким человеческим авторитетом, но подразумевалось, что Библия должна истолковываться человеческим разумом. Лорд Герберт Чербери верил, что не существует способа доказать, что Библия является Словом Божиим[1089]. Эдмунд Уоллер думал, что с помощью Библии можно доказать все, что угодно[1090]Джеймс Коудерой в 1608 г. цитировал людей, живущих земными заботами, которые говорили, что “в Библии так много фальши и неправды, так много абсурдов, что тот, кто не постигает ее, — отнюдь не бестолочь, а тот, кто верит ей, — глупец”[1091].

Артур Дент был более умеренным и предполагал, что Писание сформировало “измышленный, или позитивный, закон, созданный только для гражданского правления и дозволенный... Если человека не обуздывать... он не подчинится необходимому порядку”[1092]. Слово, которое я выделил курсивом, возможно, имеет значение: весь отрывок, как представляется, предвосхищает Гоббса. В 1618 г. Уильям Эттерсол осуждал атеистов, которые отрицают воскресение в теле и бессмертие души[1093]. Джеремия Льюис сказал год спустя в проповеди, прочитанной в День Гая Фоукса, что невежественные атеисты есть “в каждой пивной”[1094].

Чего мы не знаем, так это насколько далеко заходил скептицизм кружка Рэли. Мы слышим его отзвуки в Девоне, где жил Рэли[1095]. А когда Вирджинская компания составляла законы для этой колонии, они думали, что необходимо ввести смертную казнь за действия или слова, которые могут “повести к осмеянию Библии[1096]. В некоторых кружках, если и не в каждой пивной, Библия, без сомнения, становилась объектом невежественных насмешек. Ричард Роджерс в 1615 г. нападал на тех, кто смеялся над адамовым грехом: “Он всего-навсего съел яблоко (что, собственно, ничего не значит)”[1097]. В 1656 г. Джон Рив сказал, что никто, кто размышлял об этом серьезно, “не может быть столь скудоумным, чтобы думать, что Закон вечной жизни и смерти зависит от съеденного яблока с естественного дерева”[1098]. Уинстэнли опередил его, и Милтонов Сатана вынужден был произнести шутку об этом яблоке[1099]. Перкинс вымученно опровергал “атеистов”, которые насмехались над идеей, что крыша храма Дагона, способная вместить 3000 человек поддерживалась всего двумя столбами, которые повалил Самсон[1100].

Но мы не должны думать, что использование Библии в спорах XVII в. имело характер “святого притворства”. Большинство воспринимали ее совершенно серьезно. Когда людей вынуждали на нетрадиционные действия, они желали найти традиционные авторитеты, чтобы оправдать их в том обществе, где нововведения вообще-то считались недопустимыми. Радикалы, которые оглядывались назад, на еретическое наследие — вальденсов, Уиклифа, Гуса, — провозглашали эволюцию истины. “Хвала и слава церкви или христианина, — заявлял Уильям Брэдшоу, — заключается не в ней самой, потому что она всегда одна и та же, но в росте и продвижении от милости к милости”[1101].

Томас Картрайт выдвинул предложение, которое оказалось опасным, чтобы “общий смысл библейского учения” был предпочтительнее его буквы[1102]. Такои подход давал возможность пропускать неудобные тексты, но в то же время позволял совершенно субъективные интерпретации “общего смысла Писания”. Как Энтони Эшам выразился в 1649 г., говоря якобы о евреях в Ветхом Завете: “Когда им приходило в голову сменить правительство, ввязаться в гражданскую войну, сменить царскую семью, реформировать религию и расчленить свое царство... они слышали голос с небес, чтобы подкрепить их действия и направить ход событий”[1103]. Некоторые радикалы развивали учение о “продолжающемся откровении” с подобными же результатами. “Верующий, — заявлял Уильям Делл, — это единственная книга, в которой Бог теперь пишет свой Новый Завет”[1104]. Томас Гудвин высказал подобную мысль несколько иначе, цитируя Послание к Ефесянам (2.6): Христос “воскресил [нас] с ним и посадил на небесах во Христе Иисусе”. Он настаивал на том, что это случится на земле, в этой жизни. Эта концепция “продолжающегося откровения” соответствовала милленарийской идее о том, что наступают последние времена, и потому естественно, что избранные должны иметь новые способности постижения сути[1105].

Радикалы доказывали, что для постижения Библии “мистерия” более важна, чем “история”. Какая объективность осталась в тексте? Кто должен рассудить между соперничающими толкованиями? Этот вопрос был задан мученику Джону Филпоту, когда его судили в 1555 г. Он и четыре епископа, допрашивавших его, не смогли прийти к согласию[1106]; не легче это было сделать и век спустя.

Эрайз Эванс с характерной для него простотой и ловкостью часто выражал истины, слишком очевидные для того, чтобы о них мог заявить более умный человек. Библия, говорил он, обычно “узурпируется... большими людьми, так что они могут делать все, что им угодно, с людьми, которые мало или совсем не знают Писания”. Но теперь, с изобретением печатания и свободой читать Библию, “среди людей умножается знание и будет умножаться, так что они не будут больше управляться царями, поставленными по примеру язычников”. И он прямо переходил к политическим выводам: “Вот оно, Доброе Старое Дело, что Бог поднял нашу армию постоять за него”[1107]. Милтон еще в 1641 г. утверждал, что “Библия должна занимать такое пропорциональное место, чтобы владеть и управлять жизнью человека без того, чтобы замыкать его от обязанностей по отношению к человеческому обществу”[1108]. Генри Паркер сказал нечто очень похожее тремя годами позже: “Когда мы занимаемся мирскими делами, нам следует быть очень осторожными в том, как мы стараемся примирить это с Божиим законом, который мы не можем примирить с человеческой справедливостью; или как мы сделаем Бога автором такой конституции, из-за которой человек терпит неудобства”[1109]. Сутью аргументов Джона Гудвина в пользу терпимости, Говорит Эллен Мор, было то, что Писание следует читать в свете разума. Гудвин продолжал верить в божественный авторитет Библии, но начал сомневаться в том, что согласие о первоначальном, точном смысле может когда-либо быть достигнуто путем толкования или дебатов[1110]. Но как тогда можно узнать, кто прав? Скептически настроенный левеллер Джон Уайлдман не мог “поверить, что ктолибо говорит за Бога”, только на том основании, что “он заявляет, что говорит от Бога”. “Только то от Бога, — доказывал Уайлдман, — что являет себя сходным с Богом — справедливость и милосердие[1111]. Но здесь опять суждения могут различаться.

Во время революционных десятилетий на интеллектуальной сцене стали появляться сбивающие с толку новшества. Широкий простор для размышлений был открыт анонимным автором “Разоблаченного лицемерного тирана” в 1649 г., когда он указал, что “лицемерные тираны могут менять и искажать Писание по своей воле”[1112]. Милтон дал разрешение на перевод социнианского катехизиса и оправдывал сам себя, опираясь на принципы “Ареопагитики”. В 1649 г. был опубликован перевод Корана. Это привело Баниана к мучительным сомнениям в авторитете Библии; он спрашивал вместе с Сэмюэлем Фишером, не может ли традиционный авторитет Корана в мусульманских странах быть столь же высок, как и авторитет Библии в христианстве[1113]. Бёме, также переведенный в 1649 г., благожелательно сравнивал турок со многими титулованными христианами[1114].

Примерно столетием раньше, в 1557 г., Джон Нокс свидетельствовал, что многие турки живут более праведно, нежели христиане, и считал необходимым добавить, что это не доказывает истинности их религии[1115]. Открытие торговли с восточным Средиземноморьем и с Дальним Востоком дало купцам возможность соприкоснуться с великими религиями — исламом, индуизмом и буддизмом. “Рассказ о путешествии” Джорджа Сэндиса (1615), книги Генри Лорда “Обнаружение двух чужеземных сект в Восточной Индии” (1630), сэра Генри Блаунта “Поездка в Левант” (163 6)[1116]показывали, что вновь открытые религии не следует презирать как простое “язычество”. Скрытое ранее открылось для обсуждения в 1640-е годы — годы свободы. Уайлдман на дебатах в Петни рассуждал о том, что солнце или луна могут быть Богом, ибо все, что мы можем сказать, происходит “в свете природы”. Он заключал, что “попытки доказать, что Писание... написано Духом Божиим” лежат “за пределами разума”. И более того, он добавлял: “Мы не можем найти в Слове Божием ничего, что могло бы быть осуществлено в гражданской жизни”[1117]. Фрэнсис Осборн благожелательно писал о магометанстве и турецкой терпимости[1118]. Генри Стабб составил историю ислама, утверждая, что он во многих аспектах предпочтительнее христианства; его книга не могла быть опубликована[1119]. Генри Невил думал, что о Библии нельзя сказать ничего такого, что не может быть сказано о Коране[1120]. Ислам предлагает монотеизм. “Гимн на день Вознесения” Джорджа Уизера (1623) подчеркивал человеческую природу Христа, предвосхищая “Возвращенный рай”: “Человеческая природа” ныне выше ангельской, “и все ангелы склоняются к ногам человека”; Христос — “наш Господь и Брат”[1121].

Уильям Эрбери, говорит Эдвардс, ставил под вопрос “определенность и достаточность Писания”, так как текст варьировал в “столь многих копиях”[1122]. Эдвардс дает нам потрясающую картину эпизода, случившегося позднее, когда Эрбери, остановившись на ночлег в Мальборо по пути в Уэльс, выступал там на неформальном собрании. Он отрицал божественность Христа и был пойман с поличным одним из своих слушателей, который процитировал Первое Послание Иоанна (5.7) и другие тексты, говорившие обратное. Эрбери ответил: “Так не было в оригинале... этих слов не было на греческом, они были вставлены теми, кто был против ариан”[1123]. Такого рода обмен мнениями, как можно вообразить, шел по всей стране в середине сороковых годов, когда самоучки почувствовали себя свободными для борьбы с основами теологии без ограничений.

Уинстэнли заметил противоречия в Библии: она говорила о существовании людей до Адама. Считать Библию изложением исторических событий — значит делать из нее идола. Мы не должны “позволять духовенству держать под контролем [наши] глаза и знания”[1124]. Многие тысячи в этих народах, — писал Джон Рив в 1656 г., — считают Писание выдумкой мудрых людей, чтобы держать простой народ в священном трепете перед своими правителями”[1125]. В том же самом году “солдат широкой Шотландии” Александр Эгнью был повешен за то, что отрицал, помимо многих других вещей, что Писание является Словом Божиим[1126]. Роберт Джелл, которого мы уже встречали в связи с астрологией, обвинял Дозволенную версию в неправильном переводе с целью избежать “той (как слишком многие это понимают) отвратительной ошибки, касающейся неотъемлемой праведности”. Он заявлял, что обнаружил ошибки на 676 страницах, большей частью мелкие, хотя он “сознательно пропустил многие упущения”. Перевод Нового Завета хуже, чем перевод Ветхого, апокрифы переведены хуже всего[1127].

В первые месяцы 1649 г. Ральф Джосселин занимался собиранием библейских текстов, которые явно противоречили друг другу, с целью привести их в соответствие. Его энтузиазм пропал после июня, но мы не знаем, было ли это связано с тем, что критика Библии стала менее шумной в его местности, или с тем, что задача привести тексты в соответствие оказалась для него непосильной[1128]. Уолвин, как говорят, заявлял, что духовенство умышленно делало Библию трудной для понимания, чтобы монополизировать ее толкование. Он обычно раздражал ортодоксов, спрашивая: “Как вы можете доказать, что Писание — это Слово Божие?” Он якобы говорил, что Библия “столь явно и прямо противоречит сама себе”, что не может быть Словом Божиим. Тем не менее Уолвин верил, что некоторые отрывки содержат Слово Божие но он не испытывал энтузиазма относительно Ветхого Завета[1129]. Джон Холланд Портер обвинял рантеров в том, что они говорили, будто Библия является “узлом противоречий... причиной всех наших несчастий и расколов, как в религии, так и в гражданских делах... причиной всей крови, которая была пролита в мире... В мире никогда не будет покоя, пока все Библии не будут сожжены... Писание принадлежит не нам и не является для нас правилом, согласно которому нам следует жить”[1130].

Это повторяет слова шести солдат, предавших сожжению Библию в Уолтоне-на-Темзе в 1649 г.: “Библия содержит подачки для нищих, молоко для младенцев”, — говорили они; но ныне “Христос... дает более полной мерой от своего духа своим святым, нежели может вместить [Библия]”. Они вторглись в церковь Уолтона-на-Темзе, выкрикивая, что суббота десятины, священнослужители и Библия — все это отменено[1131]. Возможно, в то же самое воскресенье в конце марта или начале апреля диггеры начали свою работу на пустоши вблизи холма св. Георгия; они также устраивали демонстрации в уолтонской приходской церкви, хотя нет оснований предполагать, что эти два события были связаны между собой[1132]. Пять лет спустя ювелир Томас Тэйни, называвший себя Тороуджон, публично сжег Библию как “идола” на полях св. Георгия в Ламбете, “потому что люди говорят, что это Слово Божие, но это не так”. “Библия — это буквы, а не жизнь”[1133]. Он действовал, как сам говорил, по велению Бога. Некоторые сторонники квакерского схизматика Джона Перрота в 1660-х годах, как говорили, сожгли или порвали Библию — “папистский идол, профессорский идол и квакерский идол”[1134]. Уильям Эрбери помогает нам понять рациональное зерно таких символических акций. Он говорит об “одном из военачальников”, который “обычно говорил, что плоть Христова и буква Писания были двумя великими идолами антихриста”[1135]. Сожжение Библии — это не то, чему можно симпатизировать. Но яростные высказывания, которые сопровождали это действие, заставляют предположить, что сожжение Библии, как и богохульство, вскрывает очень сложные и смешанные мотивы. Можно вообразить иконоборческий раж, который скрывался за этим, как он скрывался за милтоновским “Иконоборцем”[1136].

Еще в 1646 г. Томас Эдвардс получил доклад от лондонского члена Ассамблеи богословов касательно Томаса Уэбба, позднее уилтширского рантера, который якобы сказал, что Библия является не чем иным, как человеческим изобретением, “неподходящим для того, чтобы быть руководством к жизни и предметом обсуждения того, как ей следовать”. “Писание было тем золотым тельцом и бронзовым змием, который всех привел к разладу: короля и парламент, царство против царства... дела никогда не поправятся, пока золотой телец и бронзовый змий не будут разбиты вдребезги”. Для каковой цели он сочинил книгу, которая вскорости выйдет[1137].

Имеется определенное постоянство в том, что нам говорят о воззрениях рантеров. Бога нет, есть только природа; материя вечна. Они, как и Уинстэнли, называют Бога “Разумом”. Писание — это сказка, история, мертвая буква, не относящаяся к нам, полная противоречий. Христос, который умер в Иерусалиме, не имеет значения: Христос обитает в верующих. Нет ни ада, ни судного дня; они были выдуманы просто для того, чтобы держать мужчин и женщин в священном трепете. Моногамия — это проклятие; но мы освобождены от него. Рантеры брали многое из Песни песней, как мы увидим в главе 16.

Кларксон говорит, что он “нашел так много противоречий (как я тогда понял)” в Библии, что “совсем не имел в нее веры, не более чем в историю”. “Я действительно не верил в Моисея, пророков, Христа или апостолов и ни в какое Воскресение”. Он думал, что существовали люди до Адама и что мир вечен[1138]. Нет нужды верить во что-нибудь потому, что так сказал Кларксон; но имеются достаточные подтверждения, что такие идеи высказывались в рантерских кругах в начале 50-х годов. Джекоб Ботумли отрицал, что Библия была Словом Божиим, и думал, что “Писание как оно есть в истории” не лучше, “чем любые другие сочинения добрых людей”. “Библия внешняя есть лишь тень той Библии, которая внутри”. “Я не думаю, что меня научат чему-либо из Библий или книг, но только от Бога”. Грешно, думал он, совершать какие-либо действия, дозволенные Библией, если “повелевающая сила внутри меня, которая есть Бог”, запрещает их[1139].

Рантер Эндрю Уайк считал, что “Писание... не более чем баллада”[1140]. Лодовик Магглтон сообщал, что в его рантерские времена многие из его знакомых “говорили как в сердце, так и языком, что нет никакого Бога, а есть только Природа”[1141].

Магглтониане признавали, что текст Библии был во многих местах испорчен: дух выше буквы. Они не признавали авторитета книг, приписываемых Соломот[1142]. Джеймс Нейлер отрицал, что Библия была Словом Божиим[1143]. “Вера — основа Писания, а не Писание — основа веры”, — заявлял квакер Ричард Хабберторн в 1657 г.[1144]Эдвард Бэрроу думал, что Библия не является самым совершенным правилом веры и жизни для святых[1145]. Милтон соглашался. Генри Ольденбург, впоследствии секретарь Королевского общества, докладывал об обширной фундаментальной критике Библии, распространившейся в Англии в 1656 г., например, что “Моисей состряпал всю историю” сотворения мира, исходя из мотивов политической предусмотрительности[1146]. В том же самом году один житель Уилтшира говорил, что “если бы Писание составлять заново, тогда Том Лэмпайр из Мелкшема сделал бы такое же хорошее Писание, как и Библия”[1147]. Но было опасно провозглашать такие идеи слишком громко, даже в 1650-х годах. Социнианину Джону Бидлу повезло: он избежал смертного приговора за отрицание того, что Библия является Словом Божиим, благодаря роспуску первого парламента Кромвеля в 1655 г.[1148]

После реставрации Сэмюэль Батлер также думал, что Библия не является Словом Божиим, и пользовался аргументами Райтера; но он был более осторожен и не публиковал своих воззрений[1149]. Фрэнсис Осборн использовал противоречия в изложении книги Бытия, чтобы предположить, что история сотворения мира и грехопадения человека может быть “аллегорией или басней”. Но он поспешно оговорился: он думает, что “столь же далеко от благоразумия, как и от христианства, противиться или по крайней мере противоречить” традиционному толкованию церкви[1150]. Баниан слышал, как рантеры и другие подвергали сомнению авторитет Библии. Это побудило его спросить: “Как вы можете говорить, что у турок такое же хорошее Писание, доказывающее, что их Магомет является Спасителем, как имеем мы, чтобы доказать, что им является наш Иисус?.. Каждый думает, что его религия является самой правильной, — и евреи, и мавры, и язычники. Но как же так, если вся наша вера, и Христос, и Писание станут не чем иным, как просто мнением?” “Мы так вознесли Павла и его слова... и все же он, будучи таким искусным и хитрым человеком, мог посвятить себя тому, чтобы обмануть других, введя их в сильное заблуждение”. Писание могло быть “написано какиминибудь политиками с целью заставить бедных невежественных людей подчиниться какой-нибудь религии и правительству”. Баниан в течение некоторого времени разделял эти сомнения и имел даже худшие мысли, которые не решался высказывать[1151]. Баниан уникален в том, что доходил до таких еретических мыслей. Мы можем только гадать о том, у скольких других благочестивых или менее благочестивых людей возникали подобные мысли.

Квакеры предложили авторитет внутреннего света в качестве альтернативы Библии. “Никто не приходит к знанию Отца путем чтения Писания”, — заявлял йоркширский пастух Уильям Дьюсбери в 1656 г. “Писание — это истинное заявление о том, во что верят святые, и истинное свидетельство об Иисусе Христе, но немногие... могут верить в то, что там написано, только благодаря стороннему заявлению и свидетельству Писания, но благодаря слову веры, которое находится в сердце”[1152]. Но кто решает, если индивидуальные толкования разнятся? Это только один маленький, хотя и знаменательный шаг от духа, от внутреннего света к человеческому разуму.

В 1658 г. Томас Мэнтон зафиксировал существование секты антискрипчеристов (Scripture — Писание. — Прим. перев) наряду с квакерами, рантерами, фамилистами и т. п.[1153]Это были те, как я полагаю, кто принимал идеи вроде высказывавшихся вустерширским торговцем платьем Клементом Райтером, который в 1657 г. обобщил новую критику в трактате “Fides Divina”. “Как может, — пытливо спрашивал Райтер Ричарда Бакстера, — любая история, написанная людьми, подверженными ошибкам и погрешностям, быть без непогрешимого свидетельства достаточной основой для божественной веры?” “Писание сообщает о чудесах; могут ли чудеса, сообщаемые Писанием, подтвердить эти сообщения?” Райтер постоянно заявлял, что он “обездолен по части школьной учености и человеческих искусств и наук”; он обращал свои произведения к “среднему чистосердечному человеку”, который “не вовлечен в какую-либо партию или воззрение, но ум его открыт свидетельству истины”. Мы должны “обратиться к Свету и Слову внутри”[1154].

Наиболее впечатляющей научной работой на эту тему был трактат “Деревенщины тревожат раввинов”, опубликованный квакером, в прошлом баптистом Сэмюэлем Фишером в 1660 г. Протестанты, говорил он, верили, что “все у них будут представлять собой единство”, коль скоро они заменили традиции церкви текстом Библии; но фактически “темные души, погрузившись в божественное Писание, оказались настолько вне его, что ввергли всю страну в пламя”[1155]. Книга Фишера была опубликована слишком поздно, чтобы ее можно было публично обсудить в Англии, где строгая цензура на книги, подобные этой, была восстановлена в 1660 г. Но ее прочел Спиноза, и через Спинозу отношение Фишера и его предшественников в Англии к Библии перешло к европейскому Просвещению[1156]. Таковы были обстоятельства, в которых Гоббс мог сказать, что Библия получает свой авторитет только с разрешения суверена[1157].

Трудно выяснить, до какой степени абсолютный авторитет Библии был принят простыми людьми, и еще труднее узнать, насколько глубоко опускалась социальная шкала сомнений в ее авторитете в 1640-х годах. В 1642 г. Джон Дьюри предложил, чтобы в Лондоне проводились публичные лекции, чтобы учить простой народ, “как использовать Писание”[1158]. Был ли он озабочен тем, что они не использовали его в достаточной мере, или тем, что они использовали его неправильно? Здесь интересен Томас Эдвардс, чьи сообщения обычно точны, хотя комментарии могут быть предвзятыми. Он не сомневался, что в 1646 г. существовали антискрипчеристы, которые отрицали, что Библия была Словом Божиим или непогрешимым основанием веры. Библейские рассказы — это аллегория, а не история. В лучшем случае “мы должны верить Писанию... в той мере, в какой мы видим, что оно согласно с разумом, и не более”. Он верил, что такие взгляды обычны для сектантов всех видов[1159]'.

За 1650-53 гг. мы имеем записи фенстэнтонской баптистской церкви в Хантингдоншире, которые говорят о мистрисс Роберт Кент, мистрисс Хеар, сестре Ферпойнт и многих, многих других людях обоих полов, которые ценили совесть или “Дух” более, чем Библию. М-сс Уильям Остин смотрела на Писание как на пустое место, попирая его ногами. Многие подчеркивали “таинство” Писания, отвергая его “историю”. Некоторые заявляли, что получали прямые откровения от Бога. Этих людей допрашивали, потому что они отпали от баптистской конгрегации в Фенстэнтоне, так что они явно принадлежали к категории сектантов, отмеченных Эдвардсом пятью или шестью годами ранее. Фенстэитонская церковь приписывала эти еретические учения “ошибкам времени, а именно ... диггерам, левеллерам и рантерам”; но свидетельство Эдвардса показывает, что они были далеко не новы. Некоторые из фраз Эдвардса повторялись буквально, такие, как “Писание — это мертвая буква”. Записанные идеи “отдавали рантизмом”, скорее чем напоминали левеллеров и диггеров; рантеры упоминались как группа, оказывавшая большее влияние, чем любая другая[1160]. Но два года спустя квакер Джеймс Парнелл переписывался с несколькими фенстэнтонскими баптистами, которые, казалось, заинтересовались его учением[1161].

Фрэнсис Осборн подтвердил мысли Эрайза Эванса в изменившемся интеллектуальном климате, когда он написал в 1656 г.: “Свобода нынешних времен предоставила мудрости большую возможность распространяться, чем когда-либо раньше, когда мир сей держал ее связанной безоговорочным подчинением путем тройного жгута из обычая, образования и невежества”[1162]. Неудивительно, что в 1650-х годах Майкл Уигглсуорт, ученейший лектор в Гарварде, пришел к сомнению, “является ли надежным каждое слово в Писании в связи с возможностью ошибок в писаниях и в знаках на древнееврейском языке и различных прочтений в тексте и на полях”[1163]. До того, как Томас Трэхерн отправился в Оксфорд в 1653 г., он был сознательным скептиком, и скептицизм его распространялся на божественный авторитет Библии[1164]. Дджс Ричард Бакстер и его жена переживали периоды сомнений[1165].

V

После подавления движения рантеров в 1650-51 гг. их наследие, по всей видимости, перешло к последователям Джона Рива (позднее известным как магглтониане), людям Пятой монархии и квакерам. Один из людей Пятой монархии Уильям Эспинуолл думал, что гражданское правление, как и правление церковью, принадлежит Христу. Магистраты должны быть святыми, но все действующие правительства в мире от антихриста. Антихристовы князья осуществляют свою законодательную власть только де факто, не де юре. Христос иногда ставит лучших правителей — примерами являются Эдуард VI и Елизавета, — но даже на лучших нельзя положиться. Христиане должны подчиняться гражданской власти до тех пор, пока продолжается Четвертая монархия. Но “в наши дни... уже ничего не осталось, кроме смердящего остова”: неудивительно, что святые брошены в тюрьмы и с ними “хуже обращаются, чем во дни самых злодейских и невежественных правителей”. Тогда (намек на Оливера Кромвеля) “Богу было угодно дать сердце людям, находящимся на вершине власти, дабы направить их сердца и руки на дело...” Давайте не забывать, что фараон поддерживал Иосифа, Навуходоносор и Дарий поддерживали Даниила, Артаксеркс — Мардохея. Когда Израиль стонал под игом египетских налогов, Бог услышал их (Исх. 2.24). Налоги и бремена привели к тому, что Ровоам потерял десять двенадцатых своего царства (3 Цар. 20.14-15). Но, заключал Эспинуолл, “трудно говорить без обиды в эти злые дни...Явоздержусь, потому что я знаю, Бог имеет целью сокрушить их... Господь Иисус вскоре явится в Своем Царстве, чтобы править вместе со святыми[1166].

Рив, как и диггеры, считал каиновым семенем “господ мира сего”. Они “мудрые, как змии, предусмотрительные мужчины и женщины, которые думают о земных вещах. ... Души их слизывают золото и серебро и кладут в мешок, питаясь от богатства и почестей...”[1167]. Но магглтониане, последовательные материалисты, использовали теорию о двух противоположных ветвях человеческого рода для того, чтобы объяснить тайны предопределения. Ортодоксальные кальвинисты могли только утверждать, весьма бездоказательно, что различие между овцами и козлищами, которые Господь провидел от века, покоилось на его непостижимой воле: все человечество было достойно проклятия после грехопадения Адама, но некоторые оказались спасены благодаря Божией милости к ним. Рив — явно следуя Талмуду, хотя, надо полагать, через посредников, — Бёме, например[1168]— думал, что Каин и его отпрыски были потомками не Адама и Евы, но плодами соития между змием и Евой в раю[1169]. Так что различие существует не между семенем Каина и семенем Авеля, а между семенем Каина и семенем Адама. Избрание и проклятие — “благословенные израильтяне” и “проклятые ханаанеяне” — идет “по происхождению”. Когда пророки Рив и Магглтон говорили человеку, что он проклят, они не произносили приговора; они говорили ему или ей, что они происходят из каинова рода и потому неотвратимо прокляты.

Более пространно говорит об этом Джон Рив в трактате 1656 г. “Божественное зерцало” (глава 21). “Проклятие, павшее на Каина и его семя, — объясняет Рив, — идет по линии взрослых людей, не малых сих”. Дети из рода Каина, умершие рано, не являются неизбежно проклятыми[1170]. Эти два семени спорят внутри каждого из нас — “чистая вера” против “нечистого разума”[1171]. Непросвещенный разум — это алчность, демон богатого человека. "Гсух; всем ученым, — заявлял Рив, — особенно если они богаты”[1172]. Так же, как для Рива каиновым семенем были господа мира сего, для Уинстэнли алчность была богом мира сего. Но для Уинстэнли алчность была неразумной, а Разум был Богом. И, конечно, для Уинстэнли “семя Авраамово” было не “по плоти”[1173].

Магглтон, который пережил Рива, чтобы испытать гонения постреставрационного времени, настаивал, что “все гонители... были [Каиновыми] детьми”. Ни один из тех, кто преследовал ищущих свободы богослужения по мотивам совести, “не избежит грядущего отмщения, как не избежал его Каин”[1174]. “Правление сим миром, — заявлял Рив, — принадлежит только мудрым и предусмотрительным языческим властям на этой земле, которые и есть сыновья Каина[1175]. Политика — не дело людей истинного семени: они не могут “взять себе ни одного почетного места у господ мира сего”, так как ни один магистрат “не потерпит иного духовенства, пока мир это допускает, чем духовенство, укрепляющее его власть”. Таким образом Рив задолго до квакеров провозглашал абсолютный пацифизм и отказ от политики: “Они не могут взять меч из стали, чтобы убить своего брата, так как они знают, что человек — это образ Божий; также они не могут идти на тяжбу со своим ближним, какая бы потеря от этого ни происходила[1176].

Итак, для магглтониан, как и для квакеров, внутренний голос был решающим. “Если ты не послушаешься моего голоса, — сказал Бог Риву, — тело твое станет твоим адом, а дух твой станет дьяволом, который будет мучить до скончания века”[1177]. Это учение привело Магглтона к тому, что он заявил: “Я поступаю хорошо... и воздерживаюсь от зла не из страха, что Бог увидит меня... но... чтобы меня не могла осудить моя собственная совесть”[1178]. Главный теолог второго поколения магглтониан возвещал, что “антихрист был в Каине до того, как Христос был в Авеле”. “В Каине зло заложено с тех самых пор, и потому в области религии нет оправдания древностью, обычаем или традицией”[1179]. Это окончательное протестантское освобождение от традиционной церкви. Даже Библия, хотя магглтонианские пророки часто ее цитировали, не была последним словом. Ее надо было истолковывать. Но где тогда могли быть найдены авторитетные толкования?

Промыслительно в начале февраля 1651/2 г. Бог дал Джону Риву портному, понимание Писания “превыше всех людей в мире”[1180]. Магглтониане притязали на библейский авторитет больше, чем любая другая секта. Рив и Лодовик Магглтон были теми самыми двумя последними свидетелями, предсказанными в 11-й главе Откровения. “Я дам власть двум моим свидетелям”, сказал Господь, которые будут пророчествовать 1260 дней, перед тем как будут убиты и вознесутся на небо. Они также имели власть объявлять каждого, кто откажется признать их требования, проклятыми до скончания века. На основании своих полномочий они заставили замолчать (среди многих других) шелкоткача по имени Купер, который не мог понять, “как человек может знать, что история, описанная в Писании, истинна, тогда как она противоречит сама себе во многих местах”[1181]. Магглтон стремился оставить после себя “Третий Завет Бога”, в котором “Деяния свидетелей Духа” и различные послания, оставленные Ривом и Магглтоном, должны были служить составными частями.

Кларксон в свой магглтонианский период полностью принимал учение Рива, противопоставляя “семя Адама” “семени Разума”. Разум, заявлял Кларксон, “создал магистраты, судей и адвокатов, чтобы примирить разум, разделенный внутри себя, или даже проклясть его, чтобы его казнил палач”. “Разум желает невозможного: он призывает Бога “послать огонь с небес и поразить деяния его врагов”. “Если вы не верите мне, верьте плодам ваших собственных молитв и тому великому благу, которое они принесут вам”: ибо Бог не обращает внимания на человеческие молитвы. Трактат Кларксона “Единое око” (1650) был проповедью на текст Исайи 42.16. Он считал, что Исав и Иаков, фараон и Моисей, Пилат и Христос, — все это силы, равно поставленные Богом. Мир сей, говорил он теперь “детям Исава”, “это ваше наследие по праву рождения, а не наследие святых”. Так Кларксон пришел к концу радикального пути, принимая магглтонианский пацифизм, не пытаясь вторгнуться в непостижимые действия Божией воли. “Мы должны идти к нашему царству, а без смерти не можем идти; но если вы [“дети Исава”] станете ускорять наше движение, тем самым вы ускорите и ваши собственные страдания[1182].

Ранние квакеры были более радикальны в социальной сфере, чем их последователи. Парнелл, умерший в 1656 г., вторил Уинстэнли, осуждая захватывавших землю детей Каина и Исава. Бог действительно сделал человека господином над всем творением, но не над его собратьями. Квакеры проповедовали учение о семени Каина и семени Авеля, но семя не наследовалось физически. Каин и Авель для Парнелла символизировали первое и второе рождение. “Есть время, когда Исав^правит Иаковом, и есть время, когда старший служит младшему”[1183]. Присцилла Коттон и Мэри Коул убеждали мужчин и женщин “определить, от какого поколения вы происходите — от Каина или от Авеля”[1184]. Война Агнца, утверждал Нейлер, ведется против “семени неволи”, между “драгоценным семенем и детьми блудодейства и обмана”. “Хотя с Каином вы жертвуете или с Исавом вы молитесь в слезах”, Бог ненавидит “каждого, кто не носит образа его Сына в добрых деяниях”[1185]. “Священники и кураты, и пасторы, и викарии, — говорил Фокс в 1659 г., — продали свое право первородства за чечевичную похлебку, подобно Исаву, охотясь там и сям со своим мечом, желая убить и умертвить справедливого Иакова и получить большие выгоды... Но ныне младший брат поднялся, и старшие будут его слугами” (отметим, что Фокс озабочен не только освобождением угнетенных, но также и наказанием угнетателей). Дьюсбери высказал ту же мысль менее резко, когда сказал, что Христос — “старший брат” своему народу[1186]. Если вы оскорбляете вашу власть, говорил Дьюсбери Нортхэмптонским судьям, “вы докажете, что вы сами находитесь в состоянии Каина, который был разбойником”. Дух Каина и Исава пребывает во всех гонителях, сказал Фокс позднее. “Мирской Исав поднимет свой меч и грубые руки... и закричит, что Бог заведомо предназначил большое число людей для осуждения”. Но “дух и природа мирского Исава” и Каина находится внутри каждого из нас[1187].

Когда Фокс размышлял о семени Каина и семени Авеля в своем “Дневнике”, он начал с семени Авраама. Путь Каина легок, утверждал титульный лист памфлета Джорджа Уайтхэда “Разоблаченное каиново поколение” (1655)[1188]°. Анонимный квакерский памфлет 1659 г. был назван “Каиновы отпрыски показали себя... в жестоких гонениях... в Ньюарке”[1189]. Пять лет спустя Каин опять символизировал гонения в памфлете “Христианские вести относительно этих последних времен” (подписан буквами F.E., 1664 г.). В “Наследии Иакова” Фрэнсис Хоуджил (1656) рассуждал о “фараоне-угнетателе” и доказывал, что прежние жертвы гонений теперь сами стали гонителями[1190]. Ричард Фарнсуорс цитировал Моисея и Иосафата, чтобы показать, что праведность должна быть первым качеством, которое следует учитывать при юридических назначениях[1191].

VI

В ретроспективе мы можем считать январь 1649 г. высшей точкой радикального милленаризма, а в некотором смысле и высшей точкой влияния Библии на английскую политику. Спад наступил в 50-е годы, когда не удалось осуществиться правлению святых. “Будьте осторожны с вычислениями, — сказал Джон Оуэн. — Сколь плачевно мы были введены этим в заблуждение!” Баниан также начал сожалеть о “поспешности некоторых... предсказывавших время прихода антихриста, к стыду их самих и их братии”. Уильяму Седжвику не повезло с установлением даты конца света, и ему было трудно выносить прозвище “Седжвик — день Страшного Суда”[1192]. Пятьдесят лет спустя, когда преп. Джон Мэйсон из У отер Страффорда сделал ту же самую ошибку, на него смотрели как на сумасшедшего[1193].

Милленарийская политика угасла в напрасных восстаниях 1657 и 1661 гг. Рантеры после 1649 г. продолжали угрожать от имени Господа; они были подавлены, или, лучше сказать, их заставили публично покаяться. Псевдомессии — Джон Робинс, Уильям Франклин — множились в течение года или двух и затем исчезли. Магглтониане продолжали провозглашать своих врагов проклятыми до скончания века, но никто особенно не беспокоился. Тороуджон угрожал членам парламента обнаженной шпагой, но никому не нанес вреда; он символически сжег Библию, взошел на корабль, направлявшийся в Иерусалим, чтобы “призвать евреев”, и утонул в пути. Квакеры прерывали пасторов в их собственных церквах и ходили обнаженными для того, чтобы дать знак. Трагический фарс входа Джеймса Нейлера в Бристоль, имитировавший вход Христа в Иерусалим, когда женщины бросали пальмовые ветви ему под ноги, повел к объединенной попытке консерваторов в парламенте ограничить религиозную терпимость. Нейлер был свирепо высечен (и умер от этого три года спустя). Оливер Кромвель, умыв руки, как Понтий Пилат, использовал этот случай для того, чтобы усилить свою власть. Панический страх перед квакерами в значительной мере способствовал реставрации Карла II в 1660 г., так как люди с собственностью предпочли традиционную конституцию и старый закон анархии внутреннего света[1194].

По мере того, как мы продвигаемся через протекторат к реставрации, консервативные и занимающие среднюю позицию сторонники парламента начинают искать новые уроки в Библии. Натаниель Харди в 1656 г. отметил “согласованность” Первого послания Иоанна “с веком, в которым мы живем сейчас”, окруженные “антихристовыми еретиками и плотскими евангелистами”. Он нападал на “наших уравнителей-квакеров”, которые не выказывают должного уважения к ставшим по положению, вместе с социнианами и антиномианами[1195]. Томас Мэнтон два года спустя заявлял о желании среднего пути, когда писал: “Народ Божий всегда сталкивался с двумя видами врагов: гонителями и сектантами”. Он осуждал “наших современных рантеров, фамилистов, квакеров, либертинов, антискрипчеристов”[1196].

В 1660 г. Уильям Седжвик в своем трактате “Исследование о крови нашего последнего суверена” обрушился на радикалов, используя книгу Бытия для критики парламентских политиков, которых он поддерживал до тех пор, пока Провидение не обернулось против них. “Прошедшие строжайшую реформацию святые” сект, думал он теперь, были не менее виновны в каиновом грехе, чем епископы. Святые, “сильные и высоко одаренные”, стали “взбешенным Каином... детьми гордыни и мятежа”. “Самые невежественные и слабые — это Авель”. Поскольку церковь изгнала этих “святых” за “их гордыню и ненависть к постановлениям, они слонялись, подобно Каину, от одной религии к другой, словно бродяги”[1197].

Постепенно сектанты должны были приспособиться к новому режиму. Говорливый Мэтью Генри в 1706 г. видел в Исаве и Иакове не представителей двух общественных классов, но Исава — как “человека от мира сего”, который “никогда не любил ни одной книги”, в то время как Иаков был “человеком иного мира, простым человеком, обитающим в шатрах... студентом”. Мораль заключалась в том, что простые и наивные люди часто бывают самыми мудрыми. “Простак Иаков одурачил хитрого Исава”[1198]. Генри везде искал поучительные уроки для своего собственного общества. Каин и Авель оба имели призвания: один держал овец, а другой возделывал землю, “так что они могли торговать и обмениваться друг с другом” (Быт. 4.1). Всеведущий Бог предвидел преимущества, которые дали бы рыночные отношения. Если бы Каин смирился с волей Божией о его жертве, он мог бы все еще править Авелем: господство не является милостью, заключал Генри. Нонконформисты уже не представляли угрозы социальному порядку (Быт. 4.6).

Исав и Иаков, старший и младший братья, снова появляются как “фигуры из двух миров”, или два вида людей, в памфлетах М.М. (Марсин или Мерсин) в конце века[1199]'. Уже в 1704 г. Уайт Кеннетт в своем общеизвестном трактате “Сочувственное исследование причин гражданской войны” заметил, что “то, что Исав взял в жены чужестранку”, было “печально для души Исаака и Ребекки”, и последняя беспокоилась, как бы и Иаков не сделал того же (см. Втор. 7.3-4). Намек был на Карла I и ГенриеттуМарию, чей брак Кеннет считал важнейшей причиной гражданской войны, так же, как и брак Якова II и Марии Моденской[1200].

VII

Радикализация библейских мифов — о Каине и Авеле, Исаве и Иакове — свидетельствовала о том, что социальные группы с различными общественными интересами, чаяниями и различным воспитанием находили возможным выразить свои взгляды в печати. Подобное изменение, также в революционные десятилетия, произошло в социальном содержании мифа о нормандском иге[1201].

Мы не должны забывать, что эти мифы не выражают просто игровых, поэтических аналогий. Они серьезны по причине своего священного происхождения. Сказать, что Каин — это крупные лендлорды, явилось бы объявлением войны. Сравнить последний расстрел левеллеров (в Бэрфорде) с Авелем было все равно что сказать, что генералы, подобно Каину, находятся за чертой человеческого рода. Нам следует думать скорее о черно-белом мире Аятоллы Хомейни. Изучение ветхозаветных пророков привело к поляризации, к исключению компромиссов и посредничества. Библии не занимать было божественных текстов, побуждавших к насильственным действиям: “К шатрам, о Израиль!” “Прокляните Мероз, говорит Ангел Господень, прокляните, прокляните жителей его за то, что не пришли на помощь Господу, на помощь Господу с храбрыми” (Суд. 5.23). Это был текст знаменитой проповеди Стивена Маршалла перед палатой Общин 23 февраля 1641/2 г.[1202]Произнесенная перед началом гражданской войны, она явилась концентрированным источником библейского дозволения насилия против врагов Бога. Кто бы ни владел оружием, — это Бог поражает царей и храбрых.

Такие тексты были полезны для речей перед или во время битвы, особенно, без сомнений, в Ирландии. Приятная (или, может быть, даже горькая) обязанность слуг Божиих — исполнять Господни веления, особенно, может быть, как раз тогда, когда плоть и кровь слабы. Такое дозволение можно было найти не только в Ветхом Завете. “Кто не со мною — тот против меня”, — сказал сам Христос. Изучение ветхозаветных пророков вполне могло привести людей к нетерпимости к умеренным советам, например к трафаретным идеям обвинить королевских советников или министров, с тем чтобы пощадить его самого. Библия направила избранный народ против амаликитян, совсем как миф о нормандском иге направлял свободных англосаксов против нормандских захватчиков и как веровавшие в миф об антихристе видели занимавших высокие посты врагов обреченными на поражение.

До 1640 г. большинство членов парламента и пуритан соблюдали определенные условности в рассуждениях. Они нападали только на королевских советников или епископов. Их старания не выражать свои идеи слишком открыто иногда приводили к использованию библейских параллелей, чтобы намекнуть на выводы, которые могли быть узнаны теми, кто знал Библию. Никто не мог возразить проповедникам и авторам, цитировавшим Хорошую Книгу: опасность появлялась только тогда, когда намечались конкретные выводы, как это иногда случалось в Женевских примечаниях.

После 1640 г. отмена цензуры и вторжение “безграмотных” радикалов в политику сделали возможным более прямой подход, более резкий тон. Библейские мифы стали использоваться поновому. Каин и Авель, Исав и Иаков больше не рассматривались просто как примеры исполнения Божией воли, предназначавшей одних к вечной жизни, а других к проклятию. Авель и Иаков теперь представляли простой народ. Каин и Исав были их угнетателями, здесь и сейчас. Некоторые радикалы ставили под сомнение всякую власть: королевская власть является злом, держит ли ее в руках король или парламент. Идолопоклонство не ограничивается поклонением идолам: люди могут обожествлять деньги, общественный престиж, короля, королевскую книгу[1203].

Сексби (если он является автором памфлета “Умерщвление не убийство”) довольно необычно защищал тираноубийство при Кромвеле, но он цитировал добротные библейские авторитеты. Начав с эпиграфов из 2-й книги Паралипоменон (23.21 и 25.27), он цитировал Моисея, Аода и Самсона, а также Самуила, который разрубил Агага на куски пред Господом (1 Цар. 15.33), и Иодая, священника, который приказал убить идолопоклонницу, узурпаторшу Гофолию (4 Цар. 11.16; 2-я Пар. 23.15). Джон Понет, находившийся в изгнании при Марии [Кровавой], цитировал Иаиль (Суд. 4.21) и других, чтобы оправдать тираноубийство, в своем “Кратком трактате о политической власти” (1556). Калибан, кажется, имеет в виду Иаиль в том же контексте в “Буре” (III. ii. 61-2). По нет доказывал, что тираноубийство разрешалось в виде исключения, когда “все государство” совершенно пренебрегало наказанием “тиранов, идолопоклонников и предательских правителей”. Князь, считал Понет, может быть государственным изменником[1204].

Но кто должен решать? Кто должен толковать Библию? На эти вопросы не было найдено приемлемых ответов. Провозглашенная в “Ареопагитике” вера Милтона в то, что свободное обсуждение приведет к истине, с которой все согласятся, оказалась слишком оптимистичной. Кое-кто стал думать, что ученость является врагом Евангелия, как они его понимали. Челмсфордские радикалы в 1643 г., как говорили, придерживались мнения, что “было бы замечательно, если бы университетов не существовало вовсе, а все книги, кроме Библии, были сожжены”[1205]. Некоторые рантеры позднее сжигали и Библию. Среди крайних радикалов возникали самые чудовищные по эксцентричности толкования библейских сюжетов. В 1651 г., когда репрессии против рантеров достигли кульминации, Томас Кирби был осужден за утверждение, что Каин являлся третьим лицом Троицы[1206]. Это было уже слишком. В таком глубоко расколотом обществе радикалы могли удержать власть только при поддержке армии; консерваторы же нуждались в короле, который дал бы им возможность распустить Армию. Таким образом, в 1660 г. Карл II, епископы, джентри и цензура вернулись; университеты выжили. Рабочих-проповедников заставили замолчать, десятины поддерживались, чтобы платить приходским священникам. Баниан и квакеры, все еще ожесточенно пререкавшиеся друг с другом, были равным образом брошены в тюрьмы. Вскоре Роберт Саут перечеркнул десятилетия свободы как время, когда Кромвель, “живая копия Иеровоама”, “дозволял и поощрял всяких подонков и отказывал народу в проповеди (3 Цар. 13.33-4)”[1207].

Уже в 1650-х годах были причины для социальной тревоги. Некоторые сектанты доказывали, что каждый человек должен толковать Библию сам для себя; каждый человек имеет своего собственного Бога, говорил Уинстэнли. Мы не должны превращать в идола букву Библии, “помещая ее в обитель Христа”, — говорил Парнелл, квакер, чьи идеи были очень близки к идеям Уинстэнли. “Свет выше Писания”[1208]. Некоторые из низших классов находили в Библии опасные доктрины: например, что грех был изобретением правящего класса, что если вы следуете вашей совести, вам не нужно беспокоиться об общественных и моральных нормах поведения. Другие ставили под вопрос священность самой Библии, якоря спасения для общества. Некоторые ссылались на Библию, проповедуя правление святых; некоторые святые ожидали, что это даст возможность поменять местами богатых и бедных. Тревога богатых была, без сомнения, преувеличенной, но не безосновательной. Диггерское требование “Славы здесь!”, на земле, идея рантеров и квакеров, что мы можем быть искуплены в этой жизни, — все это содержало подрывные секуляристские возможности. Настало время для призыва остановиться.

VIII

Имеется два (по крайней мере) способа использования Библии в политических спорах, которые нелегко отделить один от другого. Первый — в качестве кода. Когда Томас Гудвин в 1639 г. спрашивал: “Как шаг за шагом эти язычники заняли место во внешнем дворе Англии?” — он уже говорил о том, что язычники означали папистов. “Внешний двор” продолжает метафору иудейского храма; но именно при дворе Карла I паписты продвигались вперед. “Все плотские и нечистые служители или формы их поклонения”, которые подчиняются папским установлениям, сохранившимся со времен "первой реформации”, подразумеваются под выражением “внешний двор”. Несколькими страницами ниже (пока мы не потеряли нить) Годвин говорит о “папистах, кишащих во внешнем дворе” “реформированных церквей Запада”[1209].

Намеки могли делаться путем ссылок на Каина и Авеля, Исава и Иакова, Самсона, Нимрода и антихриста, плохих и хороших царей, — намеки, которые было опасно делать напрямую. Мысли могли сообщаться посредством пропусков в Библейском тексте или вставок в него, как сделал Милтон в “Самсоне-борце”. Один цензор говорил Ричарду Бакстеру, что нонконформисты толкуют “все те места в Писании, где говорится о гонениях и страданиях праведников”, “против наших времен”. Бакстер признал, что это правда. “Но я надеялся, что Библия при всем том должна быть разрешена”[1210].

После реставрации эти коды должны были использоваться поиному, чтобы обходить новую цензуру. Было признано, что тираны являются гонителями и идолопоклонниками; гонения могли идти от джентри и светских церковных чиновников, даже, может быть, большие, чем от короля и епископов. Социальные проблемы принимали угрожающие размеры в повседневной борьбе за право поклоняться Богу так, как, по убеждению сектантов, он желал, чтобы ему поклонялись. Царство Христово не будет установлено в этом мире; но определенный минимум религиозной свободы был необходим для самого существования организованного нонконформизма. Реальной возможности подавления сект вообще, что пытались сделать сторонники Лода до 1640 г., не существовало, но за выживание все еще приходилось бороться и страдать. Милтон и Баниан проповедовали героизм стойкости, приверженности, солидарности в поддержании веры. Пассивное, а не агрессивное сопротивление не переставало быть все же сопротивлением.

Во-вторых, мифы могли толковаться в зависимости от вкуса. Мы видели, что Каин прошел путь от всеми проклятого человека до символа “всех великих землевладельцев”, Нимрод — от царятирана до всех царей, всех гонителей, Самсон — от предтечи Христа до борца за свободу или террориста. Казалось, здесь не было ограничений. Цензура должна быть восстановлена, рабочих-проповедников необходимо заставить замолчать, десятины должны быть сохранены, чтобы платить штатному толкователю Библии в каждом приходе — в этом пресвитериане теперь соглашались с англиканами[1211]. В противном случае статус кво не был в безопасности от безграмотных фантазий “грубой невежественной черни”, которая осмеливалась думать, что Библия была написана и для нее тоже.

Некоторые мифы стали служить мирским целям. Джон Буль с его дубинкой, морской волк, хозяин-работорговец становятся символами избранного англосаксонского народа, его явного предназначения привести мир к протестантскому христианству, к цивилизации, а в наш век — к “демократии”. Но задолго до этого Библия потеряла свою функцию истины в последней инстанции.