КОРРЕСПОНДЕНТ - Прежде всего, не скажете ли вы, что побудило вас написать именно об этих двух годах в Абези? Нельзя ли пред­положить, что время, проведенное там, оставило незабываемые впе­чатления? Может быть, самые яркие впечатления вашей памяти?

АВТОР — Да, я думаю, у тех, кто там побывал, остаются весьма яркие впечатления.

К. — Расскажите, как вы написали ваши воспоминания. Пользова­лись ли вы дневниками или другими записями, которые вам уда­лось сохранить?

А. — Я не пользовался ни дневниками, ни записями. То, что я напи­сал, нельзя назвать воспоминаниями.

К. — Вот как! Неужели вы хотите сказать, что просто все сочи­нили?

А. — Нет, этого сказать я не хочу. Я написал все, как было. Но, ви­дите ли, "Воспоминания" — это особый литературный жанр, имею­щий, можно сказать, свои правила игры. Так вот, моя книга вне это­го жанра. Она вообще вне какого бы то ни было жанра.

К. — Значит, вы придумали свой собственный жанр?

А. — Если угодно — да. Я стремился не воспроизвести, а воссоз­дать обстановку, атмосферу, разговоры.

К. — Но лица, которые у вас действуют и разговаривают, — это, по крайней мере, реальные люди?

А. — Все персонажи моей книги реальные люди. Но, давая им ха­рактеристику, особенно через разговоры, я стремился идеологически проявить каждого. В литературе, пришедшей к нам из прошлого века, ставилась задача этического проявления персонажей. Я видел свою задачу в идеологическом проявлении. В диалогах, которые ведут персонажи моей книги, каждый несет определенную индивиду­альную идеологическую нагрузку. Кстати, пользуясь формой диа­лога, я стремился к тому, чтобы диалогизмы не бросались в глаза...

К. — Замечательно. Автор всегда знает о своем произведении такие интересные подробности, которых читатель, увы! почему-то не замечает. А как вы определили бы тот жанр, который вы изобре­ли?

А. — Это множественный идеологический диалог.

К. — Вы много говорите об идеологии. Какая же у вас идеология?

А. — Я совершенно убежден, что нужно, пора уже разобраться и с религией, и с атеизмом, и с их отношением друг к другу.

Идеология — это не многотомные сочинения. Идеология — это те слова, которые способны своим смыслом переключить нас в тот регистр, где истина является в прямой несомненности. В религии это слова, смысл которых приподнимает нас туда, где несомненно бытие Божие. Суть идеологии в том, чтобы от существования со всем его конкретным содержанием человек абстрагировался к сущ­ности. В дохристианский период это можно усмотреть в псалмах, в христианский — в словесных формулах, выражающих идеи догма­тики. Восприняв такие формулы, человек обнаруживает в себе по­нимание, которое как бы выше разумения. Это прямое понимание, или непосредственное усмотрение, является уму, вообще говоря, без рассудочного процесса и даже как бы вопреки рассудку, но так, что смысл в целом не проигрывает, а выигрывает. Смысл возводит­ся в превосходную степень, приобретая законченность и полноту. Например, нечто сознается нами как безусловное. Для обыч­ного ("рассудочного") понимания безусловное есть то, что не нуж­дается в. условиях и свободно от них. А для понимания "сверх ра­зумения" — безусловное настолько безусловно, что не поврежда­ется никакими условиями и даже нуждается в условиях, чтобы явить полноту своей безусловности. Так, молодой король Артур свое безусловное по праву рождения королевское достоинство дока­зывает тем, что выполняет некое условие: извлекает из камня меч, которого никто другой извлечь из камня не мог. Еще пример: непрерывность. Для первого понимания она есть то, что не преры­вается, остается всегда непрерванным. Для второго понимания не­прерванное еще не непрерывное. Подлинная непрерывность яв­ляет себя через прерыв. Она являет себя, подвергаясь прерыву, ко­торый идет до полного конца, завершенность свою имея в том, что заново выявляется непрерывность. Она выявляется не в неподат­ливости прерыву, а в победе над ним, выявляется заново, но — как всегда бывшая, абсолютно, окончательно. Только так непрерыв­ность являет себя во всей своей полноте и во всей силе своей полно­ты. В этом суть веры в воскресение. В христианстве еще таким же примером является идея о Приснодевстве Богоматери. Девство как таковое, абсолютное девство — не уничтожается материнством, а выявляется через материнство. Этот смысл, может быть, и не был ясен, но именно в словах: "Девою родила еси и Девою пребыла еси" — христианскому слуху открывается сущность бытия. Силою этих слов человек от существования (в котором родить и остаться девой невозможно) абстрагируется к сущности и переживает смысл этих слов в их религиозной достоверности. В средние века формула "точки экстаза" несколько меняется. Св. Франциск вдохновляется идеалом бедности, тем, что Хозяин всей действительности является среди людей в бедности и лишениях. Полнота всеобладания выяв­ляется через полноту лишений. Однако в этом идеале к его онтоло­гизму добавляется новый призвук, а именно: этический пафос. Это первая ласточка, несущая весть о приближении атеизма.

К. — Не получается ли у вас, что св. Франциск — родоначальник атеизма?

А. — Не он один. Атеизм естественно вырастает из христианства и является его предельным выражением. Он есть та предельная точ­ка, где окончательное богоутверждение открывается человеку че­рез богоотрицание. В свете своей предельности атеизм заявляет свое право обо всем знать до конца. Он знает, что наша эмпириче- екая действительность есть вся действительность. Наша истина есть вся истина. Наша смерть — просто конец навеки, без малейшей не­известности на этот счет. Но таким вот образом являясь предельным выражением христианской идеи и себя подставляя на роль послед­ней истины, атеизм не имеет и не может иметь сознания о своем действительном месте в нашем знании...

К. — Постойте, постойте. Не вполне понятно, каким это образом богоотрицание "выражает христианскую идею".

А. — Когда говорят: Бога нет, это понимают в таком же смысле, как нет какой-нибудь вещи. В пустой комнате нет ни стула, ни стола. В пустом мировом пространстве нет Бога. В этом смысле Бога, конечно, нет...

К. — А если я понимаю, что Бога нет ни в каком смы­сле?

А. — Вы попали в самую точку. Если вы действительно так пони­маете — это и есть атеистическая идеология в том ее пункте, где бо­гоотрицание заканчивается, осуществляя свою завершенность пере­ходом к боговыражению. Ведь если вы понимаете, что Бога нет ни в каком смысле, значит, вы понимаете то, что выше разумения. "Ни в каком смысле" означает ни мало ни много как открытость вам всякого смысла. Сравните это с известной резиньяцией, когда говорят: мир велик, а человек песчинка; истина безмерна, а наш разум ограничен; память слаба, — тут и недостаток знаний, и склероз, и ограниченное развитие ума. И вдруг: НИ В КАКОМ СМЫСЛЕ. "Ни в каком" не допускает никаких поправок. Это суж­дение истинно навсегда, оно — абсолютное, вечное суждение. Не ясно ли, что так выражает себя не ограниченность человеческая, а нечто другое, несколько более весомое. Так выражает себя не менее и не более как причастность нашего ума абсолютной истине. Бого­отрицание — это динамический и потому именно отрицательный мо­мент богоутверждения. Вот что должно быть "точкой экстаза" современного религиозного сознания: полнота богобытия не уничто­жается отрицанием, а выявляется через отрицание.

К. — Весьма любопытно. Только опасаюсь, что читатели нашего журнала не сумеют должным образом оценить эти идеи. Послед­ний вопрос: что вы хотели бы сказать по поводу этого интервью?

А. — Очень немногое. В заключение нашей беседы никак нельзя умолчать о том, что на самом деле ее — не было. Вот так. Нет и ни­когда — и ни в каком смысле — не было ни нашей беседы, ни вас, ни вашего почтенного журнала.

К. — Объясните тогда, зачем ваше сочинение озаглавлено: "ин­тервью"?

А. — И объяснять нечего. Просто так. Наше время, как я уже го­ворил, время предельных отношений. Сегодня проблема жанра в том, чтобы напрягать его до предела, до сверхжанровый свободы. А то, знаете ли, литературные формы вездесущи, они любую идею тотчас распишут в готовые рубрики...

Но ничего. Ваш образ сделал дело: Словесное себе нашла идея тело...