К. — Что вы скажете о современной религиозности?

А. — Скажу, что современная религиозность имеет парадоксальный характер. Религиозными являются люди, имеющие атеистический образ мыслей и атеистические представления о действительности. Им даже в голову не приходит, что религиозность обязывает дер­жаться таких понятий и представлений, которые были бы ей оправ­данием и фундаментом.

К. — Откуда у вас такое мнение?

А. — А вы спросите современного религиозно настроенного интел­лигента, что есть, по его понятиям, смерть и что ожидает нас после нее.

К. — Каким же, вы думаете, будет ответ?

А. — Многие, думаю, ответить затруднятся. Но кто-нибудь да ска­жет, что смерть означает отделение души от тела, а загробная жизнь начинается тяжбой между ангелами и бесами. Спасенную душу ан­гелы отведут в место светлое и покойное, а погибшую бесы уволо­кут в ад.

К. — Вас такой ответ чем-нибудь не устраивает? А. - А вас?

К. — Пожалуй... Не вполне уверен, что устраивает. А вы что-нибудь имеете об этом сказать?

А. — Сегодня такие представления могут высказывать люди или простодушно религиозные, не сознающие на себе ответственность за

свои взгляды, или стилизаторы, которые существо религиозности видят в религиозной форме. Эти представления удовлетворительно обслуживали человечество в прошлом, а сегодня они перечеркнуты атеизмом. Есть тело, и есть сознание, "душа" принадлежит словес­ному реквизиту художественной литературы.

К. — Ваши слова означают, что представления о загробной жизни должны быть отброшены?

А. — Не отброшены, а заново объяснены. Атеизмом сжигается ате­истический кокон религиозности, чтобы открылась ее онтологиче­ская основа. Новое религиозное сознание должно возродить утра­тившие силу представления на основе идеи о всеединстве, о "буду­щем" единстве всех в личности Сына Божия. Каждый из нас имеет абсолютное задание быть моментом всеединства и уже "является" им — в том смысле, в каком, скажем, желудь "является" дубом. В желуде не увидишь ни могучих корней, ни ветвей, ни листвы, но все это в нем уже "есть", поскольку из желудя может вырасти не береза и не сосна, а только дуб. В эмпирической действительности наше "будущее" всеединство (пока - скрыто, невыявленно) дано нам в сознании. Вопрос о сознании, особенно о самосознании не под­дается уяснению без сверхэмпирических допущений. Так, приходит­ся допустить, что сознания не могло бы быть, если бы не было вос­кресения. Всю пространственную и временную разнесенность бытия сознание стягивает к единству "я", являя действительностью челове­ка все, что он видит, ощущает, воображает, мыслит. Но и о внешнем, и о внутреннем мы знаем только, что уже состоялось. Сознание су­щественно связано с завершимостью процесса бытия в каждом его моменте и, главное, с его завершенностью в целом. В экстенсивном смысле процесс бытия бесконечен, завершенность — не просто оста­новка или прекращение. Она есть предел, исчерпание себя через вы­ражение себя как не-себя. Бытие на пределе есть свет знания, суть которого не быть, а знать, процесс на пределе - не "покадровая" последовательность явлений, а охват их всех сразу как одно разли­ченное в себе целое. Знание — это взгляд бытия на себя из своей за­конченности, и в действительность сознания облечена действитель­ность самой законченности, иначе и быть не может, поскольку всякое знание покоится на определенности. Сознающее себя как завершенное целое бытие есть абсолютная личность, жизнь которой завершается смертью, а смерть — воскресением. Являя, таким обра­зом, свою непрерывность через прерыв, она раскрывает себя как всеединство, сознание которого есть вообще одно и единственное сознание — свет знания бытия о себе. Сознание каждого из нас рож­дается телесным процессом как выражение его текущей закончен­ности, но имеет природу истинного сознания, т.е. природу завершен­ности в целом, лишь постольку, поскольку причаствует сознанию, которое одно, и поскольку в сознании каждого актуализируется единое и единственное. Поэтому индивидуальное эмпирическое сознание необходимо имеет структуру абсолютного, которое явля­ется всеединством.

К. — Вы изложили эти представления о сознании как основание для каких-либо предположений о нашей посмертной судьбе?

А. — Да. В этом вопросе и не может быть речи ни о чем, кроме предположений и гипотез. О том, что после смерти, не может быть уверенного знания. Мы знаем, впрочем, о теле, что в смерти оно раз­рушается, теряя индивидуальную определенность формы и соединя­ясь с телесностью мира. А в отношении сознания мы перед закры­тым занавесом как раз в силу его природы знать только о том, что уже состоялось. И все же есть некоторые основания думать, что соз­нание в смерти не прекращается, а подвергается перестройке. Смерть размыкает связь непрерывности сознания с непрерывностью жизни тела.

К. — Вы отделяете сознание от тела?

А. — Нет, не отделяю, но расширяю тело, на которое опирается соз­нание. Всей жизнью человека выявляется его индивидуальная опре­деленность как содержание его судьбы. Вместе с тем всегда идет процесс выявления единства его сознания с сознанием других людей — в форме общения, причастности к общественным интересам, уча­стия в религиозном культе или вообще в массовых событиях и т.п. Смертью заканчивается выявление индивидуальной определенности человека, а выявление единства сознания вступает в другую фазу. В смерти вообще, я думаю, нужно видеть процесс, и весьма длитель­ный, в котором разрушение тела только первое звено. Содержание этого процесса есть прежде всего актуализация посмертного созна­ния в других людях как в своем теле, освоение им как своей опоры множественного прерывного тела, для чего необходима "симфони- зация" сознания - переход его к такому единству, которое осущест­вляется как бы через синтез, подобно единству звучания симфони­ческого оркестра. Если позволено говорить об этом более конкрет­но, то следовало бы допустить, что такая перестройка протекает для каждого в какой-то мере по-своему, не без труда и не с одина­ковым исходом. Может быть, случаются неудачи, когда сознание не поддается "симфонизации", актуализируется не множественно, а единично, становясь как бы "подселенцем" в отношении сознания живого человека. К такому предположению склоняют случаи одер­жимости и "изгнания бесов", описанные в Евангелии и известные из практики экзорцистов. Вообще не исключено, я думаю, что те или иные случаи психических расстройств могли бы найти объяснение в обстоятельствах актуализации посмертных сознаний в сознании людей. "Нормально" актуализация посмертного сознания протека­ет, вероятно, прежде всего в тех людях, в ком умерший был актуа- лизован прижизненно. А во-вторых и главным образом она проте­кает по линии прижизненных стереотипов поведения и стереоти­пов сознания, надолго (или навсегда?) закрепляя посмертную судь­бу в кругу прижизненных привычек и прижизненного окружения. Живут, конечно, только живые, но жизнь живых есть вместе с тем не что иное, как посмертная судьба умерших. Если их сознание едино с нашим сознанием, что отрицать было бы опрометчиво, то содержание нашего прижизненного сознания является для них со­держанием их посмертного сознания. Для тех, кто жил в древности, вся последующая история — их посмертная судьба. Есть основания, однако, предположить, что посмертная судьба сознания, помимо экстенсивной стороны единения с сознанием живых, имеет собст­венное движение, осуществляющееся все так же через живых и в качестве жизни живых. На это указывают, во-первых, религиозная практика служб и молитв об "упокоении", а во-вторых, качествен­ные сдвиги в историческом сознании, в частности в сторону прогрес­сирующей абстрактизации знаний, чему предположительно должна была бы соответствовать прогрессирующая "симфонизация" по­смертного сознания, движение его в сторону все большего расши­рения прерывного множественного тела. Пределом такого движения должно быть такое истощение относительных сторон индивидуаль­ной определенности, когда с индивидуальным "одно" совпадает "все". Это — законченность индивидуального сознания как такового, его небытие, которым завершается процесс смерти ("вторая смерть". - Л.П.К-н), что есть вместе с тем конец конца, открываю­щий индивидуальность в значении момента абсолютной личности. Однако на пути к этому пределу должны быть количественные поро­ги, на которых обширные категории посмертных сознаний утрачи­вают индивидуальную определенность, сливаясь в некоторое кол­лективное "одно". Если оно прямо или косвенно соединяется с коллективным сознанием Церкви, то его движение к пределу пойдет по путям сознания, имеющего опору на тело Церкви, которое есть таинственное Тело Господне. Если же не соединяется, то его движе­ние пойдет по путям пантеистического сознания, имеющего опору на тело мира.

К. — Все ваши "предположения" выглядят довольно-таки произ­вольными. Не могли бы вы указать какие-нибудь факты в нашем опыте, которые говорили бы в их пользу?

А. — Разумеется. Но зачтите для начала в "наш опыт" также и тот немаловажный факт, что нет такого народа, который не имел бы представлений насчет общения с умершими. Только именно пред­ставления об "общении" являются натуралистическими и должны быть заново осмыслены в их онтологическом существе. Поставив себе целью увидеть вопрос в свете идеи о всеединстве, мы исходим из того, что человек должен быть моментом всеединства и уже яв­ляется им хотя бы в первоначальной, не достигшей заметного выяв­ления форме. Поскольку он — всеединство, в нем актуализуются все, все человечество, и живые, и умершие. Но, думаю, в этой все­общей актуализации должна быть некоторая избирательность, своего рода переменная доминанта актуализации, за которую человек ответ­ственен, по крайней мере, настолько, насколько она зависит от его воли. Посмертное сознание наших близких и всех, к кому мы со­храняем личное отношение, актуализуется в нас различенно. Так думать можно потому, что наше отношение к ним не делается за­стывшим, а как бы развивается, в отношении одних углубляясь и становясь чище, а в отношении других сдвигаясь в сторону забве­ния. Их актуализация в человеке есть он сам, поскольку актуализую- щиеся причаствуют жизни в нем и как он, т.е. как бы исполняя в нем его роль. Но в эту роль вносится индивидуальная определенность актуализующегося. Взгляды человека, его высказывания, его мысли есть, конечно, его собственные взгляды, высказывания и мысли, но при ближайшем рассмотрении обнаруживают или повторение, или логически непрерывное продолжение взглядов, высказываний и мыслей людей, посмертно актуализующихся в нем. Такова, напри­мер, "жизнь идей".

В этом же, кроме того, можно было бы видеть объяснение тому, что новое поколение воспринимает как нечто очевидное и даже само собой разумеющееся те идеи, которые предыдущее поколение осваивало через противодействие и с трудом. Однако главная масса актуализующихся в нас иносознаний является не- различенной. Выражением ее актуализации служат стереотипы, все, какие только есть, — стереотипы отношения к жизни, к ис­кусству, стереотипы общих и частных представлений, речевые сте­реотипы и т.д. Вообще можно с полной определенностью утверж­дать: стереотип есть форма существования коллективного соз­нания. Угасание индивидуальных различий имеет только одно вы­ражение: каждый совпадает с каждым и тот или этот проявляются одинаково. И когда в нас и по нашей воле действует стереотип, в его форме как слитное одно — слитное в себе и до неразличи­мости сливающееся с нами — актуализуется неразличенная масса посмертного сознания. Речь идет не о частных явлениях жизни, а о ее тотальных порядках, не о том, что случается иногда, а о том, что имеет место всегда. Актуализацией неразличенной массы по­смертного сознания в нас пронизывается вся жизнь. Она особен­но дает себя чувствовать в атмосфере храмового культа. Один священник, мой знакомый, говорил: "Я ощущаю себя обитаю­щим в океане, который имеет отношение ко всему, что во мне или со мной происходит. Невозможно что-либо подумать или что­-нибудь сделать без того, чтобы это не вызвало волны и движения в этом океане, что многократным отражением тотчас возвраща­ется к нам".

Неразличенная масса сознания инертна подобно физической массе и индивидуально-аморфна. Тем не менее она неоднород­на. Она поляризована и расслоена на уровни, имеющие этическое значение.

К. — Как это понять?

А. — Просто. Когда мы молимся, в нас, возможно, актуализуют- ся святые, а когда предаемся страстям, в нас актуализуются, вероят­но, те, кто предавался тому же и в нас продолжает себя.

К. — Правильно ли я понял, что в "неразличенной массе" у вас спрятаны если не ангелы, то бесы?

А. — Правильнее сказать — их идеологические аналоги. Предпо­ложение о расслоении неразличенной массы посмертного сознания на этические уровни имеет смысл, близкий к ранее высказанному предположению о количественных порогах деиндивидуализации. Последняя должна иметь этическое значение, поскольку этическое связано с личной ответственностью. Человек, который выявляет себя не столько индивидуально, сколько через автоматизмы коллек­тивного сознания, тем самым свою личную ответственность раст­воряет в коллективной ответственности.

К. — А это хорошо или плохо?

А. — Затрудняюсь дать однозначный ответ. Личность оказывается при этом не осуществленной, но личность каждого из нас несовер­шенна. Я думаю, что в отношении нашей ответственности есть какие- то качественные критерии, которые имеют значение для движения в направлении к пределу. Думаю, что актуализация в нас деиндиви- дуализованной массы иносознаний требует от нас, чтобы мы и были ее движением.

К. — Несколько ранее, говоря об актуализации посмертного соз­нания в других людях, как в своем теле, вы сказали, что всегда идет процесс выявления единства сознания человека с сознанием других людей. Что вы хотели этим сказать?

А. — Такова онтология сознания. Оно — всегда всеединство, всегда превозмогает различенность единством, поскольку выражает закон­ченность различения. В общении людей каждый является самим собой, будучи преломлен в другом и через другого. Человек среди людей опосредован ими. Он исполняет в отношении к ним некото­рую роль, особенно ощутимую, если она имеет функциональный ха­рактер. Так что, эта роль — не сам человек, а выражение актуали­зации в нем других. Каждый прерван в самом себе, поскольку актуа­лизуется в другом, являясь себе самому в качестве другого, и зано­во является самим собой, поскольку другой актуализуется в нем и как он.

К. — Эти представления отдают фантастикой.

А. — Это не фантастика, а гипотеза, причем есть достаточно фактов, которые находят в ней простое и точное объяснение. Например, один и тот же человек по отношению к разным людям ощущает и проявляет себя весьма по-разному. Сужу по себе самому: я испыты­ваю сильнейшую внутреннюю обусловленность в зависимости от того, с кем имею дело. С моим другом Р. я чувствую себя уверенно, слова легко приходят на язык; а с моим знакомым Д. во мне появ­ляется скованность, я чувствую свою пустоту. С вами так не бывает?

К. — Действительно, встречаясь с разными людьми, я чувствую, как будто весь меняюсь и внутренне, и в своем поведении. Особенно с дамами.

А. — Вот именно. Психологи, конечно, возьмутся это объяснить, но их объяснения обычно многословны и не свободны от натяжек.

К. — А с точки зрения вашей гипотезы ваше самочувствие в об­ществе Р. обусловлено тем, что в вас актуализован Р., а в обществе Д. - тем, что в вас актуализован Д.?

А. — Вы поняли меня совершенно правильно.

К. - А в моем обществе в вас актуализован я?[1]

А. — В отношении нас с вами гипотез не нужно, все ясно как на ладони. Во-первых, это я актуализован в вас. Но, отрешившись от себя, чтобы исполнить вашу роль, я могу теперь в качестве вас ак- туализоваться в себе самом. Но обязательно в качестве вас, иначе самоактуализация была бы мнимой. Теперь даже тогда, когда ваше литературное существование прекратится (возможно, я напишу: "уважаемый корреспондент скончался", или наши интервью и без такого печального сообщения просто не будут иметь продолжения), вы, тем не менее, останетесь во всей полноте вашей действительно­сти как момент моего сознания.

К. — Вы, кажется, и на нашем примере хотите усмотреть отноше­ния, ведущие к воскресению. Ну, что ж. А о моей посмертной судьбе вы тоже что-нибудь можете сказать?

А. — Могу. У вас ее не будет. Вы — бессмертны тем бессмертием, которое является бесплатным достоянием всех, кто не жил.

К. — А бывает ли другое?

А. — Смерть и страдания — это последнее, чем проверяет себя под­линность бытия.

К бессмертию прийти нельзя иначе Как чрез смерть.