ОТЧЕ НАШ, ИЖЕ ЕСИ НА НЕБЕСЕХ. - Бог, "в свете живущий неприступнем", рождает, т.е. отделяет нас от Себя. Но, отделяя, Он и зовет нас к Себе, почему и вопием: "Авва, Отче"... Онотделяет нас от Себя, чтобы воссоединить с Собоюв полном, но не забывшем своей разъединенности, — забудем ли, что Он Отец наш? — един­стве. Так, единородный Сын, "все Себе покорив, сам покорится покорившему Ему все Отцу, да будет Бог всем во всем". О Едино­родном, не о нас говорит здесь апостол; но по его же слову "прекло­няю колени пред Господом нашим Иисусом Христом, от коего име­нуется всякое отчество и на небесех и на земли".

"Никто не знает Отца, токмо Сын". Неточно называем Отца единством, хотя Он и един. Единое познается по отношению к многому и мыслится как неразличность, а Бог все во всем, и не мо­жет в Нем не быть различенности по месту (множества) и по вре­мени (было-будет). Еще менее назовем Бога множеством, которое не мыслимо без единства и может быть только множеством единства. Даже не всеединство Бог. Во всеединстве есть инаковость (alteritas) все-единое, и все-многое,hen kai polla, uni-versum.Бог же — не иное (поп aliud), не иное не как неразлич­ность, а как столько же "иное", сколько "не иное" и сколько ни то, ни другое. Всякое определение Его, даже именование беспредель­ным или безграничным, Его уже ограничивает. (ВспомнимОриге- новоучение о конечности Бога, как условии его самопознания!) Но приличествует Ему Сыном Его произносимое имя Отца. Од­нако оно определяет не то, как Отец относится к Сыну, а как Сын относится к Отцу: познает в Нем Отца, в Себе же Сына, рождается от Него, чтобы возвратиться в отчее лоно.

Рождение предстает Сыну как Его отделение от Отца и, следова­тельно, как саморазделение, саморазъединение Отца: не разъедине­ние с кем-то или чем-то иным. Ведь Отец - не иное, и нет ничего, кроме Бога, никакой тьмы кромешной или небытия, разве в смысле небытия Бытия, т.е. Бога. Саморазъединение же Единого не отделение Им от Себя какой-либо меньшей, чем весь Он, "части", а — всецелое Его саморазъединение, т.е. Его смерть, однако, —в Сыне и в качестве Сына:нет единства, если оно разъединилось. Рождение Сына есть смерть Отцав Нем и в качестве Его и самовоз­никновениеЕго, Сына, как иного отцу и вместе не иного. Он — иное, чем Отец, как Сын, и Он не иное, чем Отец, ибо весь Отец стал Им, и весь Он чрез Духа Святого, Животворящего, возвращается в От­чее лоно. Как бы иначе мог Сын быть одним с Отцом, а Отец быть единым? Потому и говорим о единойсущности(usia, essentia)Отца и Сына, о единородном — у единого Отца нет другого — Сыне какединосущном(homousios, unius essentiae, consubstantialis)Отцу.

Отец умираетв качестве Сына,т.е.не Отец, а Сын умирает.И как Отец отъединяет от Себя Сына, чтобы воссоединить Его с Собою, так Сын умирает, чтобы смертью Своею воскресить в Себе Отца, т.е. воскреснуть как единый с Отцом.

Смерть Сына не средство Его самоутверждения, а бескорыст­наясамоотдачаОтцу,жертва.Сын - БожественнаяЖизнь-чрез- Смерть.Чрез смерть Сын — одно с Отцом, преодолевающая себя ина- ковость, преодолевающее созидаемую своею смертью свою мно­жественность единство, всеединство, самопознание, которое есть и познание Отца. В Сыне Отец являет Себя как рождающий, как Отец; в Сыне и чрез Духа воссоединяет Сына с Собою и чрез самого Сына творит из ничего иное. "В Сыне оби­тает вся полнота Божества телесно" — телесно, т.е. 1) разъ­единенно-познаваемо и 2) инаково-тварно.

Иное тварное — это мы, перстные чада Божьи. В первых же словах Молитвы Господней мы познаем и вместе со Христом ис­поведуем, чторождаемсяот Бога Отца. Именуем Его Отцом своим небесным. Отцом же, отцом своим духовным, называем того, кто вослед единородному Сыну Божьему отдает нам свои мысли, чув­ства, желания так, что они становятся нами, кто, себя отдавая нам, рождается в нас как новое наше "я". Наконец, отцом именуем и рождающего нас по плоти.

Единородный "предвечно", Божественно рождается только от Отца, все в Себе имеющего, ни в чем не нуждающегося. Но в Сыне единородном уже есть инаковость - чрез Него и в Нем Отец творит Человека, мир.

Наше имя "чад", "сынов Божиих" и стало быть Божествен­ность наша ("Вы — Боги") — не метафора, не почетное звание или титул; и сказать, что мы чада Божии "по благодати" не зна­чит заменить действительностьобожения(theosis, deificatio)нашего пустым и соблазнительным словом. Я истинно рождаюсь от Бога. Но как же рождаюсь, если Он творит меня из ниче­го и если, даже называя его Отцом, сознаю изнесущность свою?

Бог творит человека затем, чтобы человек сво­бодно от Него родился и стал всем Богом. Если бы человек до рож­дения своего от Бога был не ничем, а чем-то, и если бы, умирая в Боге, не возвращался в ничто, он бы не мог свободно родиться от Бога, т.е. вообще родиться от Него. Тогда бы первозданность, природа человека предопределяла волю его, и его не было бы, т.к. в рабах Бог не нуждается. Человека нет, пока он не рождается, поскольку не родился и - разве на единый миг - когда уже родился от Бога и обожился. Но, рождаясь-обожаясь, человек суще­ствует как нечто иное, чем Бог. Это иное — неопредели­мый, бескачественный и потому свободный,сущий лишь в меру свободного своего Богоприятия, непостижимостью своею подобный Отцу (homoiusios) "субстрат" Божественности, истинным субъектом которой является не отличный от нее Бог. Тварь не может хотеть чего-либо, кроме Бога, ибо, кроме Бога, ни­чего нет. Но она может хотеть приять в себя Бога, стать Им, или не хотеть.

Если хочет, она и есть Бог чрез свое существование в качестве изнесущного иного, если же не хочет, ее совсем нет. Но если тварь хочет стать Богом, она хочет уже и умереть ради воскресения умершего ради нее Бога. Отдавший твари всего Себя, дабы она стала Им, вместо Него, Сын Божий умер; и, став Им, она также умрет, а Он воскреснет. Следовательно, умерев, Он и не умер, но с м е р - тию попрал смерть, ибо воскрес чрез жертвенную смерть твари. Его небытие было ее бытием; бытие же ее, созданной Им из ничего, свободной, т.е. самовозникшей в Его небытии, тва­ри, стало ее небытием. По несовершенству своему мы говорим о "было" и "будет" твари и даже Бога. Мы не ошибаемся, поскольку постигаем вечную смену погибающего-погибшего возникающим-воз­никшим ("было-будет"), жизнь-чрез-смерть и поскольку отрицаем неизменное "есть", или "настоящее". Но мы ошибаемся, если вместе с изнесущниками настоящего времени не хотим видеть, что в Боге умершее воскресло, погибающее и не погибает. В Нем все то, что "было" и "будет", - всегда есть, однако не в смысле чего-то неизменного, существующего рядом с подобными же "было" и "бу­дет", но — как "будет-чрез-было" и "было-чрез-будет", как (отра­жаемое нашим "настоящим") совершенно конкретное ихдвуединствои,значит, всеединство.

На миг появляется, возникает-умирает тварь только для несо­вершенного своего самопознания, для себя-несовершенной. В Боге, в действительности, - она, не существуя, и существует, умерев, и не умерла, т.е. опять-таки для себя-несовершенной — чрез смерть воскреснет. Иначе не было бы времени и неверно, что во всеедином Сыне Бог и "веки сотворил".

В единородном Сыне тварный человек един с Ним чрез Его и свою смерть, чрез Его и свое небытие, но всегда и противостоит Ему, как Отцом сотворенный из ничего: весь Сын Божий всегда есть и Бог, и тварный человек. Человек — твар- ность Бога Сына, тело Его; Бог Сын — рожденность от Бога и Божественность Человека. Таким образом, Сын Божий не просто единство и не просто два, но двуединство, илиБогочеловек,хотя единороден только в одном отдельном Богочеловеке — в Иисусе: "Верую во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия единород­ного, Иже от Отца рожденного прежде всех ве к... Бога истинна от Бога истинна... Им же (di'hu, per quem)вся быша". В Боге Человек — тварный, свободный "субстрат" Божества, и потому — тварная "природа"(physis, natura),"воля", "душа" (psyche —жизнь?), но — бескачественный субстрат, не сознающая себя личность. Сознающая себя личность Богочеловека — сама Божья ипостась, которая осуществляет единство своего Божества со своею, т.е. приятою в себя, тварностью и сознает и первое, и вторую как Себя самое. Сознание же ипостасью своей тварности и есть соз­нание человеком своей сотворенности-для-того-чтобы-родиться от Бога, превращающееся в сознание сопричастия творчеству Отца.

Наше бытие - сопричастие бытию Бога: "Им живем, и движем­ся, и есмы", и нет ничего, что бы не было Богом, ибо и тварь суще­ствует лишь в меру ее обожения. Поэтому зло может быть только недостатком, лишенностью блага(steresis tu agathu, privatio boni),незавершенностью, несовершенством, которое существует и пости­жимо (как не могущее достичь своей цели совершенствование, не как неизменная данность) лишь потому, что есть и некоторым образом постижимо содержащее и восполняющее его в себе со­вершенство.

Несовершенство человека связано с его свободою. Он мог от­ветить и не ответить на зов Божий — быть или не быть. Человек су­ществует и, значит, согласился быть и будет Богом. Но почему только "будет", а не "будет-через-был" или "есть"? Человек восхо­тел не "быть" и не "не быть", а "частично быть","полубыть";попы­тался участнить неучастняемого Бога. Он убоялся страдания и смер­ти, коими блаженен Бог ; косный и ленивый, не восхотел всем Божиим хотением. Но Бог неделим. Но нет ничего среднего между бытием и небытием: "частично быть" то же самое, что "не быть". Тем не менее несовершенный человек существует — как нечто про­тиворечивое, нелепое, как сущее ничто — и недостаточность, вольное несовершенство, а потому вина, зло его кажется чем-то само­сущим, злым Богом. Однако несовершенный человек может су­ществовать только потому, что "ранее" есть он сам совершенный и что само несовершенство его является средством его само- усовершения. Он "будет" рожден и потому рождается, взы­вая из тьмы "кромешной":

"ОТЧЕ НАШ"... Наш, т.е. прежде всего Христов и мой. Несовер­шенный, я уже соединяюсь со Христом в своем самосознании в Его ипостаси. В Нем, в Логосе, я рождаюсь от Отца как отдельный че­ловек, подобный Ему, отдельному человеку, но и в отдельности Своей единосущному Сыну Божьему, подобный Иисусу, который распятпри Понтийском Пилате, умер и воскрес.

Я рождаюсь во Христе как и собою осуществляющий всеединую Его Личность; не я один — все чада Божии. Христос — и всеединый человек; не распавшийся на Адама и Еву и множество людей перст- ный Адам, но небесный, истинный Адам, воссоединивший род люд­ской и в Божество Свое приявший Сове человечество как "вторую Еву" и Свою Мать, как Свое тело. В Богосыновстве Христа всякий человек "будет", себя в Нем утратив и обретя,Им,а чрез Него — всеми. Поэтому Бог — наш Отец и как Отец всех рождающихся от Него разумных существ. Среди них те, кто исповедует Его и Его

Сына — "соль мира", "избранный народ", явленное нам, перстным, тело Христово, или Церковь.

Жительство их и на небесах, ибо они отвергают "мир сей", как "только сей", как довлеющее себе, не преображенное вознесением своим на небо.

"ОТЧЕ НАШ, ИЖЕ ЕСИ НА НЕБЕСЕХ"... Все от Бога, и в Боге, и везде Бог. "Аще взыду на Небо, Ты тамо еси; аще сниду во ад — тамо еси". Но то, что мы познаем и чем живем, — не весь Бог. И хотя это несовершенство бытия лишь неполнота, небытие его, оно как не­одолимое "средостение" (mesotoichon) разъединяет нас с Богом; как тяжелое бремя тянет нас к земле. Небо объемлет весь мир; и мы взираем на него как на полноту всего видимого и невидимого, в которой все же не усматриваем своей неполноты. Небо для нас символ совершенства; и совершенствование свое мы восприни­маем как движение, символом которого в мире физическом явля­ется подъятие над землею.

В этом смысле Бог, будучи всем во всем, пребывает на небесах, как Свое и наше совершенство, как Собою соделавший человека, который остался — иначе бы не был Бог Богом — и тварью.

Бог Сын приял Человека в ипостасное Свое единство, лучше — всеединство, ибо Логос — "Умный мир" (kosmos noetos),все очело­вечивший и усовершивший.

Несовершенные, мы несовершенно, "яко зерцалом в гадании", видим свое совершенство — "не уявися, что будем" и Бога. На не­видимом, на непреодолимом пределе неба и земли как туманный образ предносится нам разъятый Сын Божий, безмолвно зовущий нас в Свои объятия. Для нашего разума бытие Божие несомнен­но. Без абсолютной истины невозможно само сомнение. И все же мы сомневаемся в несомненном для разума бытии Божьем и, еще более, в единородности Иисуса. Мы сомневаемся в несомненности, "достоверности" и самой возможности разумного познания. Бог не порабощает нас Себе как не отрицаемой Истине, но, ревниво оберегая нашу свободу, так являет Себя нам, что можем в Его бытии и усомниться. Однако, даже отрицая Его бытие, мы не можем успокоиться на отрицании: вечно колеблемся между бытием и небы­тием. И тем самым, что существуем, мы уже утверждаем бытие Бо- жие, хотя бы этого и не сознавали. В самом деле, полное отрицание Бога означало бы наше несогласие на то, чтобы Он нас творил. А тогда бы нас совсем не было: только в небытии нет Бога.

Полная несомненность Бога для нас возможна лишь в полном нашем единении (раз- и со-) с Ним; и не в одном познавательном, даже высшем, чем разделяющее разумное. Бог — не отвлеченная, умозримая Истина, но Истина живая и всеединая, столь же Исти­на, сколь и воплощающая ее Жизнь: "В Нем была Жизнь и Жизнь была Свет человеком". Поэтому сомнительность несомненного для разума преодолевается живою в делах своих верою — "Верую, помоги моему неверию", — жизнедеятельным единением человека с Богом, как оно, в свою очередь, становится Богопозна- нием: "Любите друг друга и познаете, что Бог Любовь есть".

Полна и всяческая несомненность не в несовершенном нашем бытии, не "на земле". Истинно есть Бог "на небе­се х ". Его Бытие — рождение Им Сына, "Света истиннаго", и с - тинствование как сама Истина. Соединяясь с Богом совер­шенным познанием, мы, как Он, истинствуем, а не данную нам Ис­тину рабски признаем: Истина "делает нас свободными".

"ОТЧЕ НАШ... ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ". Истинное имя Божие - не людьми измышленное слово для обозначения Бога, им неведо­мого; не человеческое понятие, которому неизвестно, соответст­вует ли что на самом деле. Имя Божие — Сам Бог в постигающей Его твари и в меру восприятия Его ею: понятие Бога — поятие Его.

"Святой (священный, евр. "кадош",sacrosanctus, sacer) — ча­сто наименование Бога, дабы не произносилось истинное имя Его всуе; святость — свойство Божие: "никто же свят, только един Бог".

Бог свят как необоримо влекущий к Себе жертвенною Своею Любовью и, вместе с тем, вселяющий благоговейный ужас своими мощью, величием и прежде всего смертным Своим стра­данием. (Отсюда связь выражающих Божественное понятий с поня­тием "страшного", правда, часто воспринимаемого по-рабски: табу,religiosus, vereor-verus-veritas-wahr-Wahrheit-Wehr-Btpa.)Бог влечет к Себе и вселяет ужасmysterium fascinosum et tremendum.Но рожда­ющийся от Бога согласует свою волю с Его волею так, что влечение его Богом становится его влечением, и превозмогает ужас сопри- частием творческому Божьему страданию. Рождаясь от Бога, че­ловек вместе с Ним "со-творит" себя и весь мир, именуя все сущее, ибо и суть всякого существа есть его имя.

"Да святится, да будет свято имя Твое" — значит: да познаем истинно Тебя, нами лишь гадательно познаваемого и лжеименуе- мого, да соединимся с Тобою всячески и да будешь Ты всем во всем. А это и значит:

"ОТЧЕ НАШ... ДА ПРИИДЕТ ЦАРСТВИЕ ТВОЕ". Царство Божие — небесное Царство Богочеловека, на земле бывшего лишь "на­реченным Мессиею". Оно — совершенное Богобытие человека и в нем всего мира, "яко и сама тварь свободится от работы нетле­ния в свободу славы чад Божиих".

Оно всегда, "во веки веков" "было-чрез-будет" или истинно "есть". И нельзя даже помыслить, будто в нем, в совершенстве, нет чего-либо, что, мелькнув, исчезает в земном нашем бытии: какое же иначе оно совершенство? Но для нас-несовершенных, словно ограж­денных некиим "средостением", царство Божие на небесах, только "будет", "приидет", хотя оно уже и "нудится" и "внутрь нас есть" как свой зачаток, как "зерно горчичное" или "закваска", хотя и существуем несовершенно только для того, чтобы, ничего не утра­тив, усовершиться. Моля о пришествии царствия Божьего, мы в несовершенстве своем причаствуем возносящему в него землю Богу и себе самим—совершенным как "соработникам Христовым". Это наша синергия с Богом, утверждающая несовершенство как спра­ведливую кару за нашу вину, чтобы восполнить его до полно­ты царства Божьего. Это согласование нашей воли с Божьею.

"ОТЧЕ НАШ... ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ"... Хотим, чтобы она "исполнилась" в нас, т.е. прежде всего чтобы осуществились те наши стремления, в которых она для нас несомненна. Верный признак этих стремлений — естественно, как растет дерево и зреет плод его, — произрастающие из них добрые дела; и к числу их не относятся стремления, которые для осуществления своего нуждаются в злых средствах: насилии, обмане, убийстве и т.п. или приносят такие злые плоды. В большинстве случаев и для большинства людей осущест­вление истинных стремлений трудно и связано со страданием. Прав­да, "иго Его благо, и бремя Его легко", но — лишь тому, кто хотя бы начал постигать, что блаженство в наслаждении чрез страдание, в жизни чрез смерть.

Не может быть самозаконной нравственности. Попытка провоз­гласить ее приводит к подмене ею ("ценностями") Бога, т.е. к отрицанию ее самозаконности. Не может быть и свода нравственных "законов". По природе своей нравственная деятельность индивиду­альна, будучи преображением личности (человечества,церкви, народа, индивида) в преображении ею мира. Поэтому мало общих религиозно-нравственных "законов", все выражены отрицательно (не убий, не укради) или не осуществимы без конкретизации (воз­люби Бога, ищи царства Его, люби людей даже до жертвы собою за них). Религиозно-нравственный закон - всеединство должных свершений его, всяким человеком осуществляемых на свой лад. Это закон, или долг, в отвлеченном общем понятии не выразим, но — только очерчивается как некое неразличное единство всех своих "применений". Лучше постигается он с помощью любого кон­кретного своего "применения", познаваемого каксимвол,т.е. не перестающего быть этим явлением, но вместе с тем означающего и побуждающего выразиться все другие конкретные "при­менения" закона. Как общее "правило", недейственное, мертвое, — религиозно-нравственное требование оживает и увлекает, когда оно символически выражено притчею, особенно если притча становится действительностью, т.е. если символическое зна­чение обретает жизнедеятельность отдельного человека. В час сомне­ний и колебаний не ищи ответа в книгах и законах, но спроси себя: "А как бы поступил на моем месте Иисус?" Он ответит, ибо Он — притча, ставшая живым человеком, и живой человек, ставший символом.

Моля Бога о становлении Его воли, мы не отрекаемся от своей, чтобы рабски выполнять данные Им или даже подобными нам людь­ми измышленные повеления. Но, усыновляясь Ему, мы познаем, что сами, как и Он, хотим, чтобы пришло Царство, из внутреннего, еле ощутимого стремления нашего стало действительностью нашей совершенной жизни. И, сравнивая безмерность нашей цели с вольною нашей немощью, мы благоговейно взываем Отчей помощи, т.е.

она уже дается нам в этой мольбе как возрастающее наше стремле­ние, и "святим" имя Его. Конечно, мы остаемся несовершенными, но, рождаясь от Бога, мы постигаем и утверждаем (потому только и существующее) наше несовершенство как средство своего усовершения, как то, что совершенствуется, и кару; мы разру­шаем "средостение": в каре ставшую участненным бытием вину. Приди в этот блаженный мир последнее испытание и — мы жерт­венною смертью засвидетельствуем совершающуюся в нас у м о - п р е м е н у, свое "раскаяние" (metanoia).

Косностью своею несовершенство препятствует нам стремиться горе, как тяжесть тела — его взлету; предстает нам как хаос ползу­щих по земле несмысленных и противоборствующих стремлений. Разъятые, несобранные, мы и в стремлении своем ввысь начинаем видеть его борьбу с "земными" своими стремлениями; вместо усовершения его и их, вместо их осмысления и согласования с ним и друг с другом — их отвергаем, а его обеспложиваем. На деле же и они благи, — все, творимое Богом, "добре зело" — и согла­суются с волею Божьею, только — менее совершенны, "частичны", менее бытийны: в малую меру, доступную животному и человеку, себя еще не преодолевшему, еще не сознательно-свободному, еще не очеловечившемуся чрез причастие ипостаси Бога Слова. Животному не вменяется его несовершенство, как камню — убиение им челове­ка: "не ведают бо, что творят". Грех, вина Человека, зло в том, что ведает он высшее и хочет вознести себя, а с собою мир, но свое хотение, которое ему — несовершенному — предстает как его долг, осуществляет лишь мечтательно. У "земных", животных стремлений есть даже преимущество перед сознательно-разумными. Они непосредственны и целостны (как трогательно хорош не могу­щий сдержать своего желания щенок, и как отвратен сектант-свято­ша) . Стремления же сознательно-разумные чаще всего осмыслены ошибочно, разлагаются и слабеют, повергая человека в безволие- сомнение. Человек должен, осмысляя, вознести и сознательно объ­единить всеединою целью, целомудренно "собрать" все свои стрем­ления. Но в несовершенном человеке разумное самоосмысление плохо уживается с цельностью, непосредственностью и силою, "ра­зум" враждует с "волею". Его самоосмысление само собой пре­вращается в самовоспитание, "аскезу", подготовку себя к тому, чтобы, действуя, действовать наивозможно совершеннее. Дейст­вует же человек непосредственно и должен действовать, не умничая. В деятельности не разложенного умничаньем человека и преоблада­ет не сознательно-разумная и сознательно-свободная, а бессознатель- но-самодвижная, "инстинктивная" целесообразность, которою дер­жится мир Вседержителя в своем несовершенстве.

Таким образом, раскрывается более глубокий смысл слов "да будет воля Твоя": несовершенный человек неясно сознает, что он он же сам совершенный хочет согласовать и согласует с Божьей волей всю свою жизнедеятельность. Посколь­ку в несовершенстве целесообразна она инстинктивно, бессознатель­но, человек и сам не знает: к чему же, собственно, он стремится, за­чем родился, страдает и умирает (ведь и во всем этом он волен). Но он более или менее смутно постигает, что так называемая с у д ь - б а его по существу не что иное, как его собственная совершенная воля, согласная с Божьею, а потому и Божья, или Промысел, кото­рому он, во тьме неведения сущий, но рождающийся от Бога, отда­ется с доверчивостью дитяти: "Будьте, как дети". В совершенстве своем и Божьем, "на небесех", осуществляет человек свою волю.

"ОТЧЕ НАШ... ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ ЯКО НА НЕБЕСИ И НА ЗЕМЛИ". В немногих словах дает Молитва Господня все христи­анское нравоучение, этику Сына Божьего, не этику многоречивого раба, рабствующего неведомому Владыке или обожествляемым, не­понятным своею данностью "ценностям".

Христианство требует от человека всецелого, превышающего его естество напряжения воли и самопреодоления, которое и есть свобода, жертвы собою в сотворчестве с Богом. Этика раба ка­жется более активною, чем сыновняя, когда мы забываем о сынов­ней и о том, что активность раба — активность инстинктивно-бессоз­нательных, животных, еще не очеловеченных наших стремлений. Ка­кова была бы их действенность, будь они осмысленны? Какую бы мощь явило "злое" (есть "злое", т.е. недостаточное по сравнению с достаточным, но не может быть "зла", т.е. небытия), если бы оно "исполнилось"? Однако:"сила Божияв слабости совершается"; ив вечности время наше, и некиим образом уже ныне светит День Суд­ный, когда во Христе обрекаем себя на муки за всякое слово празд­ное, сказанное нами, и вечною мукою праздность его исполняем.

Этика раба - мнимое и мнимо-действенное уничтожение зла, на самом деле опустошающее, "озлевающее" того, кто под видом зла уничтожает благо (живого человека), и уничтожение во имя относительных или мнимых ценностей. Но с абсолютностью, т.е. Божественностью, своего задания Христово нравоучение сочета­ет требование детской доверчивости к Богу. Это чувство благо­говейной покорности Богу, знаменательно вызывающее в чело­веке подъем духовных сил и жажду деятельности, нимало не про­тиворечит его синергии с Богом. Ведь оно и есть самоотдача Богу и вместе с тем сознание рождающимся от Бога своей тво- римости Им. По несовершенству своему человек переживает усы­новляющее его Богу сознание своей тваркости тем глубже и тем сильнее, чем меньше умничает (разум надмевает и сушит сердце), чем наивнее, чем ближе к детям.

"ОТЧЕ НАШ... ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ ДАЖДЬ НАМ ДНЕСЬ". Не мудрствуя лукаво, молимся о простых, повседневных наших нуждах, ибо и о них печется Питающий птиц небесных, а то, о чем заботится наш Отец, вечно, как Его забота.

Вечная — воскреснет в славе — земная наша жизнь со всеми мелкими ее заботами. Впрочем, и мелки-то они лишь для нас-несо- вершенных, не для всех существ. Да и мы не просто о хлебе просим, а о хлебе насущном (epiusios, essential is): о всем, чем живы, жив же человек "не о хлебе едином".

"Даждь днесь". Недоверием к Отцу была бы забота о завтраш­нем дне, и усовершить всякий миг нашей жизни — великая забота; истинно, "довлеет дневи злоба его"; но — непременно — днесь, ибо вот сейчас алчем хлеба насущного и без него не можем стать сынами и жить. Мы живем, чтобы, возросши "в меру совершенную возраста Христова", стать совершенными, как совершенен Отец наш, который на небесах. Но мы не усовершимся, пока не "исполним" всего, что должны исполнить и чего не исполняем и не исполнили. То же, что не исполнено, уже не исполнимо. Оно - неоплатный наш долг перед самими нами, перед другими чадами Божьими, которые в нашей по­мощи нуждались, вотще нас молили о ней, а во всех нас — перед Христом и Отцом нашим. Нет любви к Богу, где нет любви к людям, в которой только и открывается нам Божья любовь.

Только в Единородном Сыне Своем являет нам Себя Отец наш. Сын же Его единородный, Христос, есть и мы сами. В Нем и чрез Него, в нас за нас страдающего, долг мой, который я своею умопре- меною, сознанием его как моей вины, превращаю в кару, искупается страданием братьев моих, как их долг — моим страда­нием. Сострадая с нами, объединяет нас Христос в разъединяющем, смертном страдании нашем. Брат мой страдает за меня, и я за него, в нас же — Христос. Брат мой прощает мне долг мой, и я — ему. В на­шем же взаимопрощении силою Отца отпускает нам долги наши еди­нородный Сын Его. Но и Сын, справедливый судия человеков, не может простить нас, пока не простят нам обиженные нами.

"ОТЧЕ НАШ... ОСТАВИ НАМ ДОЛГИ НАШИ, ЯКОЖЕ И МЫ ОСТАВЛЯЕМ ДОЛЖНИКОМ НАШИМ". Но да не приму мгновен­ной радости за должное преображение всего своего естества. Да не будет! — Не кончен еще земной путь мой, и предстоят мне еще та­кие же, как и прежде, труды, требующие такого же, может быть большего, напряжения всех сил. Решусь ли отдать жизнь за друзей? за врагов? Умру ли свободно и всецело? или снова окажусь неоплат­ным должником? рабом ленивым и лукавым? Предстоящее, как и вся моя жизнь, испытует, искушает меня. Бог меня искушает, дарующий мне Свое бытие, дабы жил я чрез смерть в Единородном Его и как Его Сын. И сам я себя искушаю, свободно отзываясь на зов Божий. Более того — Сам Бог Себя искушает, утверждая тем мое искушение и сомнение мое в Его бытии. Не ответь я на зов Бо­жий, не осуществился бы творческий Его замысел и не мог бы вос­креснуть за меня жертвенно умерший Его единородный Сын, в коем дарует мне Бог все Божество Свое. Собою дерзал, Себя искушал Бог, из ничего меня вызывая. Достанет ли Божественной Мощи Его на то, чтобы я захотел быть Им? чтобы, участнив Его, постиг Его Любовь ко мне, ставшую Его Сыном, и восхотел истинно усыновить- ся? Да, Бог довлеет Себе в блаженстве Своего Троичного бытия; но раз Он восхотел, чтобы я возник из ничего и стал Им, Он от меня зависит и во мне — несовершенном — приял "зрак рабий".

Ответил ли я на зов Божий: "есмь", "рождаюсь"? или же только начинаю отвечать, не зная, отвечу ли, а Бог все еще творит меня, не зная, удастся ли Ему это? Вольная моя немощь, мое вечное коле­бание между верою и неверием, между должным и не должным — не иное что, как колебание между бытием и небытием. По немощи своей вопию: "не введи меня во искушение". Но не равнозначно ли это мольбе: "не твори меня"?

Однако таинством Молитвы Господней, в коей Сам Хри­стос молится с нами, я-колеблющийся и сомневающийся-всевременно совпадаю с собою совершенным, который истинно ответит-ответил на Отчий призыв. Во Христе я разрушу-разрушил "средостение", найду-нашел в себе, освою-освоил силу Божию, восполняющую мою немощь, т.е. злостность и лукавство (foponeron, malum).И само искушение, в которое "ввел" меня мой Творец, чтобы из него "из­вести", перестанет-перестало быть искушением. Поэтому - "ОТЧЕ НАШ... НЕ ВВЕДИ НАС ВО ИСКУШЕНИЕ, НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВАГО".

Молим Отца нашего, который на небесах, чтобы даровал нам Мощь Свою - силу стать истинным и совершенным Сыном Его, вос­креснуть из равного небытию нашего полу бытия. Молим и надеемся. Ведь есть Царство Его; и такова Мощь Его в Силе единородного Его Сына, что может усыновить нас свободным нашим саморожде­нием; и полнотою Царства Его сияет Его Слава даже в этом несовер­шенстве нашем, "ныне" и всегда - "ЯКО ТВОЕ ЕСТЬ ЦАРСТВО И СИЛА И СЛАВА И НЫНЕ И ПРИСНО И ВО ВЕКИ. АМИНЬ".