73

Тем временем, как англосаксы вели войны и устраивали новую жизнь в Британии, их соотечественники, прежде всего саксы, распространялись в северной Германии, вторгаясь в земли других германцев и славян, и отстаивая свою независимость и национальную особность от засилья франков. Земли от устья Рейна и притока Рейна Липпы до Эльбы и Судетов по–прежнему были оплотом германской национальности и древней германской культуры. Франкам же выпало политически сформировать новую культуру.

В середине третьего века франками (т. е. «отважными», «стойкими», возможно, и «свободными») называли несколько — то объединяющихся, то воюющих между собою — племен, прежде всего салийцев, рипуарийцев, хаттов и хамавов. Уже во времена Тацита франкские племена давали о себе знать на берегах Рейна; на исходе III века теснимые саксами салийцы вторглись в нынешнюю Бельгию и Голландию, и Рим сделал их своими союзниками (федератами), отдав им под жительство земли батавов (Голландия), а вскоре и Токсандрию (северный Брабант). Пятьдесят лет спустя хатты и часть рипуарийцев переселились из зарейнских земель в область между Рейном и Маасом.

Примерно в 450 г. конунг салийцев Хлойо положил начало агрессивной политике франков, завоевав Cambrai (Камбре) и всю область до реки Соммы. Сын другого салийского конунга Меровеха [Меровинга] —Хильдерих (428–466 -) был союзником «Римского короля» Эгидия, охраняя земли империи от саксов и висиготов. Столицей Хильдериха был город Tournai (Турне), где в 1653 г. найден был его гроб. После смерти Хильдериха государством начал править его сын Хлодовех [.Хлодвиг] (род. в 466 г.). Он был еще молод, но при его отце сформировалась уже сильная патриотическая партия, мечтавшая расширить салическое королевство. Планы этой партии усвоил подросший Хлодвиг. А вырос он осторожным и коварным политиком и большим честолюбцем. Однако ждать ему пришлось долго. — Сын Эгидия Сиагрий не был силен и не представлял опасности, однако, южной Галлией правил могущественный король Эйрик, который при необходимости без труда сумел бы усмирить франков (§61). Не сразу обнаружилось, сколь слаб был Аларик, сын Эйрика. Кроме того, в 493 г. в Италии пришел к власти Теодорик Великий (§ 62). Этот знаменитый остроготский король старался осуществить германизированную программу Феодосия Великого и образовать союз германских народов для защиты Романии от империи ромеев.

Только в 486–487 гг., одержав победу над Сиагрием, Хлодвиг расширил свое государство до Сены, а вскоре и до самой Луары (490 г.). Кельты и римляне Арморики признали власть франкского конунга; а Теодорик Великий постарался вскоре втянуть его в задуманный им союз; с этой целью он взял в жены его сестру и самому ему помог жениться на дочери бургундского короля Хродехильде. Однако Хлодвиг был плохим союзником Теодорику: политика остроготского короля мало его занимала, куда более — расширение и укрепление своего, наполовину варварского еще, наполовину римского уже, государства. Правда, в 502 г. Теодорику удалось остановить начавшуюся в 494 (или в 496) г. войну франков с висиготами. Но Хлодвиг, желая привлечь на свою сторону симпатии римлян и римского духовенства, крестился, сделавшись не арианином, как готы и бургунды, а католиком, как римляне (496 г. ?).

Этот факт имел величайшее значение в истории франков. — Хотя германские короли ариане, вообще говоря, не преследовали католичества, покоренные римляне видели в католичестве символ своей национальной и культурной принадлежности. Как прежде язычество (§ 28), так теперь вера Римской Церкви сделалось опорой патриотизма. Победители и угнетатели варвары представлялись римлянам гонителями католичества, но — только представлялись. Нельзя доверять риторическим декламациям, будто бы католическую веру преследовали висиготы и даже вандалы в Африке, поскольку слезы лили одни только священники, бывшие выучениками римской литературы и патриотами Рима. Политическая идея христианского Рима возникла как противовес замыслу арианских защитников Романии; папы и епископы иногда эту идею сознавали и даже формулировали, и всегда, пусть и неосознанно, ей следовали.

Конечно, и франки были варварами; и они, как и висиготы мечтали создать собственное государство. Но в условиях франкского господства невозможно было уже мотивировать политический мятеж интересами религии. Кроме того, люди в большинстве не верили уже, что когда–либо вернется власть Рима, скорее, — что варвары–католики займут место варваров–еретиков. Католические подданные арианских королей ощущали себя сторонниками католика Хлодвига. Висиготские и бургундские епископы тайно поддерживали Хлодвига, не без основания полагая, что в случае его победы выиграет и Церковь.

Таким образом, католичество не только сблизило римлян с франками в самом королевстве Хлодвига, но и помогло ему справиться с варварами арианами. Однако, чтобы понять причины победы франков, полезно отметить и другое обстоятельство. — Почти все германские народы скоро отделились от своих соплеменников; других — бургундов, позднее лангобардов — отрезали от родины вторгшиеся франки. Но первые завоеватели империи были не слишком многочисленны. Около 60.000 вандалов вторглись в Африку; висиготов в Галлии и Испании было не более 100.000; бургундов в Галлии, несомненно, гораздо меньше. Теодорик вторгся в Италию с 20.000 воинов; стало быть, с ним пришло около 100.000 человек. Поскольку войны не прекращались, а сородичи убывающего народа не пополняли, восточные германцы скоро ослабели и стали романизироваться. Этой опасности избежали франки, распространявшиеся не только в романизированной Галлии, но и в самой Германии. Вплоть до времен Карла Великого, покорителя саксов, франки не теряли связи с примитивной, зато национальной Германией и, так сказать, компенсировали каждый шаг на запад и юг шагом на восток. Их государство было подлинно римско–германским.

При поддержке рипуарийского конунга Хлодвиг (496–497 гг.) отобрал у разбитых им аламаннов долину верхнего Рейна (впоследствии покорил и придунайских аламаннов). Однако куда важнее для короля франков было одержать победу над бургундами и самыми могущественными своими врагами висиготами, завоевав всю Галлию. Оба эти народа объединял с остроготами заключенный Теодориком союз. Расторгнуть его и было первейшей задачей Хлодвига, опиравшегося на поддержку величайшего противника Теодорика и его политики — византийского императора; последний не представлял для франков никакой опасности и расчетливо почтил их конунга консульским титулом. Еще раньше, в 502 г., Хлодвигу удалось склонить на свою сторону бургундского короля. При поддержке этого короля, рипуарийцев и —косвенно — византийцев Хлодвиг (507 г.) начал новую войну с висиготами. Разбив их при Vougli (Вугле), он дошел до реки Гарумны, взял Бурдигалу (Bordeaux) и занял выданную ему епископом Гераклианом столицу висиготов Толозу (Toulouse); пожалуй, и вовсе положил бы конец власти висиготов в Галлии, когда бы на защиту их не выступила армия Теодорика.

Как бы то ни было, весь замысел Теодорика пошел прахом. Хлодвиг сделался самым могущественным германским правителем. Оставалось лишь навести порядок в германской части новой империи, где помимо Хлодвига были и другие самостоятельные конунги. Теперь, благодаря своей великой мощи, он без труда мог справиться с ними; однако, вел себя коварно, прикидываясь защитником народа и справедливости. Сам подстрекал сына рипуарийского конунга убить своего отца, сам же и приказал его за то казнить; потом, собрав рипуарийцев в их столице Кёльне, присягнул в своей невиновности и предложил им перейти под его покровительство (mundium). Народ рипуарийцев признал его своим королем. «Ибо Бог, — пишет епископ Григорий Турский, — ежедневно повергал врагов Хлодвига и расширял его государство, поскольку Хлодвиг был человеком доброго сердца; а это весьма угодно Богу». Одного салийского конунга с сыном Хлодвиг хитростью взял в плен и постриг обоих в монахи, потом убил, поймав при попытке к бегству… Зная о том, что Рагнахар, внук короля Хлойо, не очень любим его людьми, Хлодвиг послал им однажды всяческих драгоценностей (лишь со временем стало известно, что все они из позолоченной меди), чтобы они выдали своего короля. «Зачем же ты, — говорил Хлодвиг плененному Рагнахару, — позволил себя связать? Ты унизил весь наш род. Лучше бы тебе умереть!» И творя месть за честь своего рода, собственной рукой убил Рагнахара, следом и его брата, за то, якобы, что тот не выручил Рагнахара. Потом был убит и третий брат и «множество конунгов и ближайших сородичей». Земли и богатства, естественно, попали в руки Хлодвига. Но, устранив по меньшей мере семерых «конунгов и сородичей», он во всеуслышание жаловался, что вынужден жить, как чужеземец, ибо нет у него больше сородичей, которые могли бы, если понадобится, отомстить за него. «Доброго сердца» король на самом деле желал узнать, не осталось ли еще неведомых ему родственников, скорее всего — его врагов.

Хлодвиг, хоть и вел себя с нечеловеческой жестокостью, был человеком остроумным, во всяком случае, хорошим политиком. Он не только соединил в единый народ племена франков и других германцев, но, распространяя христианство и единообразно устраивая свое государство, начал сознательно объединять германцев с римлянами. Разумеется, в походах и войнах Хлодвига участвовал не весь народ, а одно только войско; поэтому на востоке германцы жили относительно густо, а чем дальше к западу и югу, тем чаще проникали в среду туземных жителей, присваивая оставленные беженцами земли или попросту захватывая римские поместья и деревни. Земельными собственниками, крупными помещиками в центральной, западной и южной Галлии были главным образом сам король, его соратники и франкские магнаты; новых франкских крестьян здесь было немного, а франкских деревень, думаю, не было вовсе. В отдельных местах завоеватели сталкивались с германскими колонами, получившими землю германскими солдатами, а в висиготском государстве — с рассеянными повсюду в римской среде висиготскими крестьянами и магнатами. Во всяком случае, никакого передела земель не было; и вообще, франки не заменили существовавший экономический и социальный строй другим, германским. Кроме того, социально–политический строй самих германцев, как сказано, принципиально (не в правовом и техническом отношении) не слишком отличался от римского.

В итоге король приобрел огромное множество земель, унаследовав отчасти поместья римских императоров. Франкские магнаты также изрядно разбогатели. Они и составили правящий слой новой империи. Это были, прежде всего, дружинники короля, его антрустионы, затем — люди, признавшие короля своим патроном и находившиеся под защитой его «слова» (verbum, mundium). Так их и называли — пребывающие в слове короля (in verbo regis), королевские «словники». Но и римлянину ничего не стоило признать короля патроном, — и даже следовало это сделать, чтобы защитить свое состояние и социальное положение. В результате среди «людей» короля (его «словников») оказались не только германцы, но и римляне, прежде всего, римские магнаты, поскольку простолюдины, понятное дело, не слишком занимали короля. В то время как старая франкская знать начала срастаться с римской, рядом с ней, отчасти и из нее, произошла новая римско–германская аристократия, образовавшая войско и администрацию самого короля.

74

Ни Хлодвиг, ни его преемники не разрушили основ римской политической системы. Крупные помещики издавна были, в известном смысле, государственными чиновниками, правившими своими людьми и вершившими над ними суд. Положение епископов благодаря заступничеству короля даже окрепло, и городской дефенсор (defensor civitatis) и курия попадали во все большую от них зависимость. Ибо «куриалы» и «сенаторы» — иначе именуемые honorati, priores civitatis, primi civitatis, boni homines — не изчезли еще в городах. Одна «formula» середины VIII века гласит: vos honorati, que curas publicas agitis assidue [вы, сенаторы, которые постоянно осуществляете общественное попечение]. Тем временем городской дефенсор cum honoratis principalibusque suis [со своими сенаторами и первейшими людьми] заправлял gesta municipalia [муниципальные дела].

Жизнь изменилась только в двух отношениях. Во–первых, государство не требовало уже денег и повинностей в таком количестве, как Римская империя, и люди получили наконец возможность перевести дух: всем, даже крестьянам и горожанам жить стало легче. Во–вторых, король посылал теперь в каждый округ государства, т. е. в город и городскую территорию, своего уполномоченного, комита (comes), или графа (grafio), который и стал самым крупным гражданским и военным чиновником. Графу подчинялись tribuni, vicarii и — в германских землях — centenarii. На востоке граф скоро заменил прежнего председателя пага (Gau), которого Тацит называет принцепсом, а франкский Lex Salica — тунгином. Поскольку в каждом германском паге была крепость (бург) или хотя бы судное место (mallus, mallobergus), эта крепость или этот mallus сделались со временем графской резиденцией; впоследствии они нередко перерастали и в подлинный город (oppidum, civitas). К примеру, название нынешнего Детмольда есть не что иное, как старинное Theot–Malli, а название упомянутой части современного Ганновера — Тигислеге — в XI веке означало место тинга (т. е. народного собрания, того же mallo, mallis).

Центром всего этого нового графского чиновничества был, разумеется, королевский двор (palatium, Pfalz). Здесь из антрустионов и германских и римских магнатов со временем вышли крупнейшие чиновники королевства: сенешал (Seneschall), маршал (Marschall), казначей, виночерпий, референдарий или канцлер, и великий судья (Pfalzgraf comes palatii)', позднее величайшее значение приобрел управляющий домом и хозяйством майордом (major domus). При дворе короля, как и в городах, чиновничество срасталось с церковной иерархией, поскольку франкский король, опять–таки уподобляясь римским императорам, относился к епископам как к своим чиновникам и обсуждал с ними — даже на церковных соборах — не только церковные, но и государственные дела. Он мог позволить себе обходиться с епископами подобным образом и даже назначать епископами бывших своих чиновников, потому как римские папы в то время не пользовались заметным влиянием в крайне рыхлой организации Галльской Церкви. Только при поддержке короля епископ мог управлять своим диоцезом и своими землями; увеличивал их опять–таки король. Понятно поэтому, что, желая усилить свою власть, Меровинги перестроили церковную организацию, образовав государственную Франкскую Церковь, связанную с королем теснее, нежели с Римом.

Тем не менее, политическая деятельность первосвященства была выразительницей традиций Римской империи. Традиции эти отовсюду проникали в политический строй франкского государства, — в большие поместья, города, графские округа и центральные учреждения. Короли устраивали свой двор по образцу императоров; разумеется, наивно и по–варварски. Уже Хильдерих облачался в пурпурное одеяние подобно императорам и консулам. Получив титул консула, Хлодвиг показался перед народом в таком же облачении, увенчанный диадемой и, как новый консул, бросал собравшимся золотые и серебряные монеты. Притом, что он, как и все Меровинги, был крайне скуп.

Множество всяческих богатств, прежде всего земель, скопили Меровинги; имели великое множество рабов, клиентов, дружинников, составляющих настоящую армию. Правили они при помощи сильного и послушного чиновничества, опираясь на церковную иерархию. Сделавшись абсолютными монархами своих римских подданных, они и в населяемых германцами землях не были уже подобием прежнего конунга, которого крепко держало в кулаке народное собрание. Теоретически право этого собрания (т. е. самого народа) — Volksrecht — было источником королевского права (Konigsrecht): король лишь представлял интересы народа. На практике же народное собрание лишилось прежнего своего значения; правду говоря, совсем перестало созываться. При всем желании невозможно было уже собрать всего рассыпавшегося по Меровингскому государству народа, не то что всех франков. В такой относительно небольшой области, как паг, не фиктивным собранием населения было лишь собрание части пага, сотни, представлявшее интересы всего населения пага (§ 65). Но и в этом собрании, периодически созываемом для судебного разбирательства, власть прибрали к своим рукам помогавшие графу и центенарию вершить суд знатоки права, так называемые рахинебурги. Когда король созывал весь народ, собирались — в зависимости от места собрания — в одном месте одни, в другом — другие люди. Постоянными участниками таких «народных» собраний были только магнаты; и знать, таким образом, начала выступать представительницей всего народа: слова «государство» (regnum), «франки» и «оптиматы» (или nobiles), в конце концов, стали синонимами. Дольше народные собрания просуществовали как собрания ежегодно в марте созываемого войска (мартовское поле, Marzfeld), поскольку войско, по мнению германцев, и было самим народом. Однако влиятельны и многочисленны эти собрания были только во время больших войн, вообще же собрания народа слабели и превратились, в конце концов, в собрания знати.

Собравшийся народ не имел уже и того голоса, каким обладал во времена Тацита, — выслушивалось и утверждалось все, что король обсудил уже с главными своими чиновниками и теми же магнатами и что он предлагал утвердить. Не решение уже, но согласие (consensus) народа означало, что король, единолично или совместно с магнатами, принял решение и что народу его решение известно. Все права народа сосредоточились во власти короля, который правил страной, вершил суд и издавал законы (leges, edicta). Но желая, чтобы все знали и исполняли его закон, король объявлял его в собрании «народа». Так в 508–517 гг. был публично оглашен кодекс законов — Lex Salica.

Каждый народ во франкском государстве жил согласно собственному праву. Поэтому еще висиготами и бургундами (завоеванными преемниками Хлодвига) были выпущены конспективные кодексы римского права, так называемые Lex Romana Visigotorum (Breviarium Alarici) и Lex Romana Burgundionum. Издатель последнего, конунг Гундобад (умер в 516 г.), опубликовал и кодекс бургундского права Lex Burgundioпит; висиготский конунг Эйрик опубликовал сборник висиштских законов (Codex Euricianus, или Antiqua). По своему, пусть и неписанному праву, жили аламанны, баювары [бавары], франки рипуарийцы и другие. (Lex Alamanorum и Lex Baiuvariorum относятся к VIII веку, Lex Ripuaria — только к IX). Таким образом, каждый человек жил и судился согласно праву своего народа, которое он словно носил с собой, куда бы ни направлялся (Personalrecht, Stammesrecht). Разумеется, все эти разновидности варварского права походили друг на друга; все они представляли собой перечни штрафов и вергельда людей разных сословий. Однако деньги, размеры штрафов и вергельды у разных народов были разные. Поэтому на практике трудно было вести судебное разбирательство, особенно между варварами и римлянами. Все нуждались в общем праве.

Меровинги не могли и не хотели изменять римское или варварское право и не помышляли даже о написании нового единого права, ограничившись указанием, чтобы при разборе дел во внимание прежде всего принималось право ответчика. Но в правовом отношении они не отличали римлянина от германца. Свободный человек, все равно — германец или римлянин, назывался франком (homo francus) и за его убийство нужно было платить одну и ту же сумму вергельда, две части которого получала родня, а третью — король. За убийство «римлянина» (romanus) выплачивалась половина вергельда — только потому, что в то время словом «romanus» называли не римлян, а несвободных людей, каковых было много на завоеванных землях. Издавая новые законы (leges и edicta), Меровинги имели в виду всех своих подданных, независимо от национальности. Полагаю, что даже Салическое Право (Lex Salica) предназначалось не только франкам, но и римлянам.

В этом кодексе, безусловно, немало характерно германских особенностей. Его структура, предусмотренные организация и процедура суда — чисто германские. Жизнь древних германцев встает перед глазами, когда читаешь, как человек со своими соседями ищет и, обнаружив, отбирает украденного коня или другую какую вещь (— так называемый Anefang). Понятно, что этот раздел написан не для римлян, а для германцев. Также странно было бы, если бы римлянин, отказываясь от собственности, сыпал через голову землю, выкопанную у четырех углов хижины, и прыгал бы через забор. В салическом праве не было свидетелей, только присяга, подтверждаемая присягой других людей (родственников, соседей), и «Божий суд», или так называемые ордалии.

Однако большинство разделов кодекса касались и римлян. К примеру, Titulus de migrantibus [Титул о переселенцах], до сих пор принимаемый некоторыми историками за свидетельство о германском Markgenossenschafi [товарищество мшрки] (§ 64), больше соответствует социально–экономическому укладу римлян. Вот этот (XLV) «titulus». — Si quis super alterum in villa migrare voluerit, si unus vel aliqui de ipsis, qui in villa consistunt, eum suscipere voluerit, si vel unus exteterit qui contradicat migranti, ibidem licentiam non habebit. — «Если кто желает поселиться на вилле (villa), на земле другого человека (super altегит), и если один или несколько проживающих на вилле согласятся его принять, или если хоть один против переселенца, то последнему там жить не дозволяется». «Villa» тогда называли большое поместье, а поскольку крестьяне такого поместья жили деревней, так можно было назвать и любую деревню (vicus).

В некоторых местах германцы жили деревнями. Однако социалистического характера земельная община (марка, Markgenossenschaft), во–первых, не совпадает с деревней (в теории она больше деревни), во–вторых, марка, как мы видели уже, есть плод националистического романтизма немецких историков, а не подлинный исторический факт. Таким образом, цитируемый здесь текст никоим образом не может служить доказательством теории марки. Вполне вероятно, что живущие в деревнях германцы часто противились желающему купить в их деревне земельный участок, предпочитая продать его своему соседу, а не чужаку. Только нам ничего о том неизвестно. Зато хорошо известно, что крестьян римского господина всячески объединял общий план поместного хозяйства, и что они, как и земледельцы, живущие в свободной деревне, действительно имели право не разрешать чужеземцам покупать земли в их деревне. Салическое право только повторило имперский закон: proximis consortibusque concessum erat, ut extraneos ab emtione removerent (родственникам и близким позволено, чтобы они отстранили от покупки чужеземцев] (ср. § 8).

75

Сочетание германских и римских элементов и определило характер франкского государства. В известном смысле это было не столько германское, сколько остроготское государство — остроготский народ жил особняком от римлян, только поддерживая чтимую их конунгом, но чужую империю; Теодорику же так и не удалось осуществить своей мечты из двух народов образовать один. С другой стороны, франкское королевство и римским не было в той мере, в какой остроготским. Оно не отличало, правда, (как остроготы, висиготы и бургунды) подданных германцев от римлян, но и не следовало пока политическим и культурным идеалам Рима, по крайней мере, не следовало им сознательно. Франкское королевство романизировалось, но не утратило и германского своего характера, точнее говоря, оно стало государством совершенно нового типа — не римским уже и не германским. Его конунг был одержим стихией примитивной великодержавности и государственного инстинкта германцев. Однако имперская политика франков, хотя и уподобившаяся римской в большей мере, нежели имперские устремления висигота Аларика, не стала все же тем патриотизмом Романии, каким была политика Теодорика, по–прежнему оставаясь и германским патриотизмом, только отличным от германского же патриотизма Эйрика. Франкское государство сопоставимо с Англией и висиготским королевством в Испании, где принявшие католичество висиготы взялись организовывать своеобразное государство (§ 64). Только франки фактически всегда могли черпать силы из центральной Германии.

После того, как Хлодвиг умер в новой своей столице Париже (Lutetia, Parisiis, 511 г.) государство, как частное владение, поделили между собою четверо его сыновей. Каждый из них был самостоятельным правителем и жил в своей столице (Мец, Орлеан, Париж и Суассон), но все именовались «королями франков» и сообща занимались внешней политикой, поддерживая союз с Византией и беспрестанно разоряя свое королевство. Так что regnum Francorum обладало и определенным единством. Сыновья Хлодвига завоевали Бургундию и Тюрингию, пытались даже покорить Италию, где последние остроготские короли — Витигис, Тотила (Badvila) и Тейя — ожесточенно боролись с византийцами. Наиболее энергичным в этом поколении Меровингов был старший брат Теодорик (511–534 гг.), правивший восточными землями, Овернью и, вероятно, землями салийцев; его нрав и политическое влияние унаследовал его сын Теодеберт I (534–548).

Теодеберт сам писал императору Юстиниану, что правит всем франкским народом и северной Италией, землями от Северного моря до Паннонии (откуда Византии и Европе грозили авар ы). Он величал себя августом и чеканил золотые монеты со своим именем, чего, по свидетельству византийского историка Прокопия, не отваживались делать ни другие варварские правители, ни сам персидский царь. По правде говоря, могущественный франкский правитель был не слишком верным союзником Византии; в Италии он хотел воевать не в интересах Византии, а преследуя собственные цели. В последний год своей жизни он даже заключил союз с гепидами и лангобардами, желая отнять у империи Балканы. Но со смертью его сына (555 г.) род Теодорика I пресекся, и вновь франкское государство объединил юный сын Хлодвига, жестокий и развратный Хлотахар I [Хлотарь или Лотарь], но ненадолго — всего на три года (558–561).

На том период завоеваний и завершился. Меровингам второго поколения, за исключением упомянутого Теодеберта, не достало воинственного духа, кроме того, им пришлось воевать и между собою, и с усилившимися магнатами. Знать в землях их подданных срасталась со старинной германской и римской аристократией и с церковной иерархией, которую не могла уже объединить ослабшая королевская власть. Не прошло и пяти десятилетий со смерти Хлодвига, как чиновничество и епископат, вместо того, чтобы объединять государство, принялись раскалывать и ослаблять его. Не следует, впрочем, на мой взгляд, преувеличивать эту анархию, чрезмерно полагаясь на единственный источник — Historia Francorum Турского епископа Григория.

Правда, в 567 г. Франкское государство совершенно раскололось. Самый энергичный из сыновей Хлотахара I Сигиберт правил восточными германскими землями, так называемой Австразией, два других брата: Хильперих — Нейстрией (завоеванные римлянами и висиготами земли салийцев), и Гунтрамн — Бургундией. Общей политики у братьев не было. Гунтрамн (561–594) был человеком доброго сердца, но заурядного ума и крайне слабой воли; он никогда не покидал пределов своей Бургундии. Между собой боролись два других брата. — Пока Сигиберт давал отпор новым противникам франков, аварам, Хильперих захватил его земли и занял его столицу. Вернувшись с войны, Сигиберт в свой черед одержал победу над братом и был признан его подданными королем Нейстрии. В конце концов, жена Хильпериха, жестокая Фредегунда убила Сигиберта, и власть опять перешла к Хильпериху.

Не следует, однако, думать, будто так скоро пресеклась традиция первых Меровингов, и совершенно погибло единство Франкской империи. — Париж некоторое время был общей столицей братьев, хотя каждый жил в своей столице: Сигиберт — в Реймсе, Хильперих — в Суассоне, Гунтрамн — в Орлеане. Как Сигиберт, так и Хильперих стремились объединить все земли франков. Правда, политические их планы остались неясны св. Григорию Турскому. Нужно только иметь в виду, что последний был слабым политиком; кроме того, принадлежал к первосвященству и знати, потому особенно нелицеприятно обрисовал Хильпериха, «Нерона и Ирода нашего времени».

«В это время король Хильперих написал эдикт (indicolum), желая, чтобы люди называли Святую Троицу только Богом, не различая Ее лиц. И прибавил, что не должно называть Бога лицом словно плотского человека. Говорил он, что Отец есть и Сын, и Дух Святой. — Так, молвил он, Бог явил Себя пророкам и патриархам, так же гласит и сам Закон. — Приказав мне все это прочитать, король молвил: — Хочу, чтобы ты и все другие учители Церкви верили в это. — Я ему ответил: — Отрекшись от этой веры, благочестивый король, ты должен верить в то, что завещали нам апостолы и другие учители Церкви, чему учили Гиларий и Евсевий, что и сам ты исповедовал во время крещения. — Тогда, рассердившись, король молвил: — Ясно мне, что в этом вопросе Гиларий и Евсевий — большие мои противники. — Я же ему сказал: — Смотри, как бы не обидел ты Бога или Его святых. Ибо ведомо должно быть тебе, что иное есть Лицо Отца, иное — Сына, иное же — Святого Духа… Лицо же, о коем речь, следует понимать не телесно, а духовно. В этих трех Лицах единая слава, единая вечность и единая власть. — Он же ответил мне, потеряв спокойствие: — Расскажу об этом большим мудрецам, нежели ты, и они согласятся со мной. — Я ответил: — Не мудрец, а глупец будет тот, кто поверит в то, что ты предлагаешь. — Он умолк со скрежетом зубовным… Написал этот король книги стихов на манер Седулия; но стишки его не укладывались ни в какие стихотворные размеры[18]. Кроме того, он прибавил к буквам нашего алфавита новые, т. е.: букву νν, которую употребляли греки, ае, the, uui, знаки которых суть Y, Z, D. И велел всем городам своего королевства, чтобы так учили детей и чтобы ранее писанные книги выскоблили и поправили где следует».

По правде говоря, задуманная Хильперихом реформа алфавита, возможно, была и неплоха; оценить же его стихи Григорий Турский и вовсе не был способен: чтение прозы Григория убеждает в том, что и его стихи были бы не лучше. Конечно, догматика его точностью превосходила королевскую, но вряд ли он понимал значение догмы Троицы лучше, нежели какой угодно коронованный любитель литературы и учености. Хильперих был не хуже Хлодвига, которого Григорий хвалил, и, несомненно, далеко превосходил его своей культурой. Как и все Меровинги, он грабил людей, потому что нуждался в деньгах; и воевал с Сигибертом, потому что хотел объединить земли франков. Но как же мог оставаться беспристрастным пишущий о нем Григорий, если король боролся за власть с магнатами и епископами и, по словам самого Григория, не раз жаловался на то, что епископы захватили едва ли не все королевские земли и власть. «Нерон нашего времени» не так уж был жесток, когда пожалел вдову убитого Сигиберта, своего и жены недруга — Брунгильду.

Брунгильда с еще большим, чем Хильперих усердием стремилась объединить франкские земли. Ее духа не сломили ни победа Хильпериха и Фредегунды, ни то, что ненавидящая ее, висиготскую королеву, знать изгнала ее малолетнего сына Хильдеберта в далекий Мец. Когда умер Хильдеберт (575–595), после смерти Гунтрамна присоединивший к своим владениям Бургундию, старая королева вновь обрела былое свое могущество; решительно боролась за власть несовершеннолетних своих внуков и со знатью, и с Фредегундой, и с сыном Фредегунды Хлотахаром И. И достигла, было, своей цели, — завоевала было все Франкское государство для рода Сигиберта. Однако предводительствуемая епископом Арнульфом и Пипином Старшим австразийская знать объединилась с предводителем бургундской знати Варнахарием и Хлотарем II; и в 613 г. Хлотарь приказал жестоким образом расправиться с Брунгильдой: дикие кони растерзали старую королеву, трагическое величие и неукротимую ненависть которой воспела Песнь о Нибелунгах.

Не Австразия, а Нейстрия, и не Брунгильда, а жестокий сын Фредегунды Хлотахар II (584–629) сумел вновь объединить франков; однако, ему пришлось пойти на большие уступки знати. Король заключил союз с нею, признав правом то, что фактически было уже достоянием знати (Андельский мир Гунтрамна и Хильдеберта II, Andlau, 587 г.). Хлотахар опубликовал в 614 г. эдикт (Constitutio Chlotarii), обсудив его перед тем сит ponteficibus vel tarn magnis viris optematibus autfidelibus nostris in synodale concilio [с понтификами и великими лучшими мужами или верными нам людьми на синодальном совете]; в то время, как церковный собор того же года в Париже обсуждал quid quomodo principis, quod salute populi utilius conpeterit vel quid ecclesiasticus ordo salubriter observaret [что и каким образом для принцепса, что будет более пригодным для пользы народа или что целесообразнее соблюдать церковному сословию].

76

Constitutio Chlotharii лишь сформулировала постепенно сложившиеся отношения короля со знатью и магнатами епископами. Однако отношения эти полностью изменили первоначальную организацию меровингского государства.

Превратив города и магнатов в государственные органы, римские императоры их контролировали и самостоятельно правили всею империей при помощи централизованной и относительно послушной бюрократии; кроме того, они опирались на поддержку профессиональной армии. С точки зрения права императоры не делились со знатью своими прерогативами, но как будто уполномочивали магнатов распоряжаться в своих имениях. И магнаты чувствовали, что распоряжаются они здесь не по своей воле и не по своему праву, а постольку, поскольку уполномочены императором. В государстве франков положение магнатов с самого начала было иным.

Сделавшись подданными франкского короля, римские магнаты считали фактическое свое положение собственным правом, которым они были обязаны не милости короля, а Римской империи. С другой стороны, сами короли, признавая факт, признали и право. Германская и собственно франкская знать также была не плодом королевской милости, но продуктом самого народа. Это были постоянные члены народных собраний, в былые времена избиравшие конунгов. Магнаты были земельными собственниками и правителями по собственному своему праву. Как и германцы в целом, они высоко ценили аллод — собственную землю и долгое время, вплоть до Теодеберта I, противились налогообложению, поскольку видели в земельном налоге знак зависимости земли и ее собственника.

В контакте с этою знатью — носительницею новых взглядов и нового значения — и должны были устраивать свое государство Меровинги. Они постарались, правда, завести вместе уничтоженной римской бюрократии новое чиновничество. Однако чиновничество это походило не столько на имперскую бюрократию, сколько на провинциальную организацию времен республики; только графы, по сравнению с проконсулами, были людьми весьма незначительными, а столкнуться им пришлось с сильною знатью. Как администраторы, судьи, а по необходимости и военачальники, они, конечно, в состоянии были справиться с аристократической оппозицией, тем более, что жили они, «кормились» за счет своей администрации, главным образом — за счет штрафов и крупно богатели. Нелегко было сносить власть графа. — Он заставлял людей искать и стеречь преступников, связывал их круговой порукой, изводил всевозможными штрафами, таскал по судам или изнурял постоем — останавливался со своей свитой, где заблагорассудится. Тяжело приходилось населению, особенно простым людям, — к чему графу ссориться с магнатами, если можно разбогатеть и за счет бедноты? Одно только выходило неладно: беднота искала покровительства сильных, а те — епископы и магнаты — заступались за своих людей. Потому не желавшим отказаться от своих доходов графам пришлось бороться и с магнатами, прежде всего с епископами, защищавшими не только своих людей, но и вдов, сирот и церковных вольноотпущенников.

Крайне важно, что магнаты боролись при этом не с королем, а с графами; к тому же, можно сказать, на частном, а не на государственном поприще. И король, и графы, и магнаты обладали достаточным государственным инстинктом, однако, никто из них не понимал, как следует организовать государство. Короли относились к своим чиновникам иначе, нежели римские императоры к бюрократии, видя в них не столько органы власти, сколько своих людей. Кроме того, Меровинги всегда склонны были признать своим человеком, своим «словником», всякого ищущего их опеки магната. А, став словником короля, магнат, разумеется, не подчинялся уже графской власти. Принцип германской трустис, равно как и римского и кельтского патроната, принцип договора (следовательно, частного, а не государственного права) и организовывал, и расстраивал меровингское чиновничество. Подлинно государственным его не признавали ни магнаты, ни сами чиновники, ни, наконец, король. Точнее говоря, все понимали государство уже не так, как римляне, и не в Риме уже следует искать принцип этого нового государства. Нельзя сказать, что Меровингское королевство не было государством. Но франкское государство не отделялось уже строго от франкского общества; или — само франкское общество превратилось в новое государство.

Правда, реформаторы поздней Империи, как мы видели, придавали политический смысл всей ее социально–экономической жизни; можно даже говорить об «этатизме» и «государственном социализме». Стало быть, и римляне не отличали государства от общества. Но, не говоря уже о мощной правовой системе, совершенно иным было само направление римского процесса. — В Риме государство ассимилировало общество; во франкской империи общество стало новым государством, тогда как, дурная копия римской бюрократии, меровингское чиновничество быстро распадалось. В Риме общество огосударствливалось, здесь оно само становилось государством. Социально–экономически организуя свою власть, римские императоры следовали примеру магнатов, крупных помещиков, желая тем самым одолеть их политически и сделать свою власть единственным принципом, источником и центром государства. Уравнявшись с магнатами, меровингские чиновники срослись со знатью и с этих позиций начали совещаться с королем относительно организации государства. Политический и социально–экономический строй поздней Империи фактически почти соответствовал германскому, только последний был гораздо примитивнее; поэтому можно говорить об относительно единообразном быте Меровингского государства. Римская культура начала действительно срастаться с германской. Но поскольку люди перестали придавать своим участием государству и обществу прежний, римский, смысл, те же самые факты и те же самые учреждения приобрели совершенно новый, не римский уже и не германский смысл и значение.

На землях знати — римлянина или германца, епископа или другого магната — жило множество его рабов и свободных, но зависимых от него людей. Поскольку каноны все больше и больше богатств накапливающей Церкви запрещали священникам продавать или дарить это состояние, на церковных землях широкое распространение получил уже знакомый нам прекарий, который все чаще называли теперь бенефицием. Поскольку прекарист, или бенефициарий, не был собственником земли, прав у него, пожалуй, было еще меньше, чем у обыкновенного съемщика, практически, однако, он мало чем отличался от землевладельца. Как и собственник, он владел своей землею и обрабатывал ее, но не потому, что был ее собственником, а по милости (bеneficium) действительного ее владельца. Собственность прекариста, или бенефициария, была условной. Поначалу не составлялось никакого договора, и сами условия четко не были определены. Прекарист (бенефициарий) просто владел землей и возделывал ее, пока собственник не потребует ее обратно. После смерти собственника нужно было заново договариваться с его наследниками; а сын прекариста мог унаследовать отцовский прекарий только с согласия собственника. Постепенно, однако, прекарий все больше начинал походить на договор о бессрочном найме. В самом деле, во времена Меровингов каждый прекарист (бенефициарий) платил определенную подать и мог доказать свое право документами — собственным прошением (epistola precaria) и ответом собственника земли (epistola praestatoria). С точки зрения права эти документы и подать исчерпывающим образом характеризовали условную собственность бенефициария. Условия самой этой собственности (или владения, possesio) были самые разные.

Бенефиций существовал и распространялся не только на церковных землях, но и на землях мирской знати и королей. Кроме того, короли и магнаты строили на своих землях множество новых церквей и дарили им земли, считая, тем не менее, имущество этих церквей и даже священников «своими»: земли и священники находились в определенной зависимости от построившего церковь магната. Церкви эти получали множество земель и от других людей и в свой черед наделяли ими прекаристов. Естественно поэтому, что короли нередко наделяли воинов, чиновников и прочих людей землями построенных ими и других (пользующихся королевским покровительством!) церквей на тех условиях, чтобы получившие от них земли служили королю, но были бы прекаристами, или бенефициариями, Церкви.

Такой прекарий королевского слова (precarium verbo regis) никого не удивлял, потому что понятие условной собственности не было чуждо германцам. Не только земля прекариста, но и полученная в дар отличалась от аллода (= вотчины) или купленной земли. Полученная в дар земля, в известном смысле, не переставала частично принадлежать дарителю: наказывая своих слуг и чиновников, короли в первую очередь конфисковывали то, что ими было подарено. Поначалу франкские короли (равно как и англосаксонские, висиготские и лангобардские, и все вообще германские магнаты) давали своим слугам, дружинникам и чиновникам землю с условием, что получившие ее в дар будут верно им служить и соблюдать покорность (obsequium). В принципе даритель в любой момент мог потребовать землю обратно; дети получившего землю в дар ее не наследовали. Это не был прекарий, но недалеко от того.

Как бы то ни было, воины королевской армии, армий магнатов и любых других частных армий либо были прекаристами–бенефициариями, либо походили на них. Этих «людей» или «слуг», — назывались они leudes, gasindi, pueri, или, по–англосаксонски, таны, (thegn — дети, ср. греческое τέκνον), vassi (возможно, кельтское слово), vassali, — от других бенефициариев отличало то, что они, как клиенты–воины, обещали быть покорными своему патрону, своему «старшему» (senior) и отдавались его воле (obsequium и commendatio; ср. praecipuum sacramentum, § 65). Не все они, однако, были свободными людьми, хотя многие королевские вассалы становились графами, дуками (герцогами) и вообще магнатами. Такие могущественные и свободные или получившие в конце концов свободу вассалы стремились сделать свой бенефиций наследственным и в то время, как короли предавались междоусобной борьбе, нередко меняли одного коронованного патрона на другого.

Не было в меровингском государстве недостатка в людях свободных и совершенно ни от кого не зависимых — земледельцах, ремесленниках, торговцах; по сравнению со временами Римской империи, их даже стало больше. Все присягали королю (присяга = leudesamio), платили налоги, исполняли различные обязанности, призывались на военную службу. Однако ядро армии, важнейшую ее часть, а чаще всего и всю армию составляли вассалы, вассалы–магнаты и частные их армии. Частные же (не государственные) отношения короля с его вассалами–бенефициариями сделались со временем принципом нового государства. При этом весьма важно то, что крупные вассалы дорастали и до самого короля, выдвигаемые войнами и собственными вассалами–бенефициариями. Такие крупные вассалы присваивали права королевских чиновников и даже самого короля.

Графы управляли всей страной, за исключением королевских земель, которые (как во времена римлян — императорские) управлялись особыми управителями (domestici). Графы не имели права собирать налоги, требовать выполнения повинностей и судить народ в королевском имении. Королевское имение не подчинялось графской власти, было immunis. Поначалу римский термин immunis обозначал нечто свободное от определенных налогов и повинностей (munera, munera sordida). Но поскольку собирающий налоги и следящий за отбыванием повинностей граф производил и суд, иммунитетом скоро стали называть право или привилегию, запрещавшую графу распоряжаться в привилегированном имении. Граф не имел уже права вступать в это имение. Иммунитет — это libertas ab introitu judicum [свобода от вторжения судей] (Judex = судья и вообще чиновник = граф или любой другой управляющий).

Этот происходящий из королевской власти иммунитет настолько сросся с самой землей, что не только наделенный ее бенефициарий, но и одаренный ею человек приобретал право иммунитета. К тому же, как мы видели, зачатки иммунитета возникают уже во времена империи — на землях императора и, позднее, на землях магнатов (§ 8). Однако только в правление Меровингов он превратился из привилегии в подлинно государственное учреждение. — Поскольку графы скорее разоряли страну, нежели правили ею, епископы, аббаты и прочие магнаты обращались к самим королям с просьбой запретить графам вступать в магнатские земли. Короли, со своей стороны, охотно соглашались ограничивать опасную графскую власть, новой милостью привязывая к себе магнатов. Меровинги охотно защищали магнатов, в особенности епископов, от вторжения графов, ab introitu judicum, для чего писались дипломы, запрещавшие графам распоряжаться в магнатских землях. С этих пор магнаты–иммунисты сами начали созывать войско, собирать налоги в пользу государства и вершить суд над жителями своих земель. Это не новость, поскольку с давних пор существовал суд помещика для разбора мелких дел (causae minores); крупные же дела (causae majores) по–прежнему разбирал граф, только теперь уже при помощи иммуниста и не в его имении. Таким образом, иммунитет не уничтожил государственного права графа, его bаппипга, bапп’а. Не превратил он и духовное лицо в судью или чиновника, а только заменил правовой обычай правовой нормой и признал государственное значение помещиков. Помещики и раньше участвовали в графском суде, если их люди судились с людьми, не живущими на их землях, personae publicae, и когда случались более серьезные дела. Издавна решали они дела людей, которые жили на землях, вдающихся в территорию поместья, но принадлежащих свободным земледельцам или другим собственникам. В этом они были подлинными чиновниками. Оставалось только получить bапп [банн], право верховного суда.

Иммунитет, вассалитет и бенефиций — наиболее характерные учреждения нового франкского государства, в корне отличали его от Римской империи. Отличие это заключается в том, что политическая власть исходит не от одного, представляющего весь народ императора, а от договорившихся со своим королем подданных. Говорим «подданных», но подданные здесь переставали быть таковыми, становясь такими же наследниками народного собрания, как и король, и субъектами политической власти. Эту не исчезнувшую, но словно рассыпавшуюся политическую власть объединял посредством договора король, обладающий, пусть и важнейшею, однако, лишь небольшою ее частью.

77

Усиление приобретающей все более государственный характер знати и аристократизацию франков большинство историков объясняет тем, что занятые исключительно частными своими интересами Меровинги не в состоянии были понять, что есть государство и его организация, и что так называемое натуральное хозяйство и не позволяло будто бы организовать государство иначе. Якобы, во времена Меровингов не было ни промышленности, ни торговли, ни денег; торговали только предметами роскоши, а крохи жалкой промышленности имелись только в поместьях магнатов. Так что короли и при желании не могли вознаградить своих подданных иначе, как собственными землями; бедный король кормил своих придворных и сам кормился, разъезжая по своим поместьям и эксплуатируя их поочередно; не правил, а грабил население, загребая в свою казну золото, серебро и всевозможные драгоценности. Магнаты и того менее понимали природу и значение государства. Не существовало общегосударственной экономической жизни. Потому и было оно обречено на распад, превратившись в крайне слабый союз крупных помещиков. Автор удачного сочинения La fin du monde antique et le dibut du Moyen Age Ferdinand Lot [Фердинанд Лот] даже удивляется тому, что Франкское королевство так долго казалось большим и сильным государством. Следовало бы подивиться и тому, что оно отнюдь не погибло, но к середине VII века вновь начало усиливаться.

Однако пресловутое натуральное хозяйство — такой же плод ученой фантазии, как и коммунистическая марка древних германцев. Абстрактно и теоретически земледелие можно ясно отличать от промышленности и торговли. Фактически же люди всегда торговали и работали для продажи; промышленность и торговля всегда в известной мере объединяли людей. Одним словом, в экономическом отношении Меровингское государство мало чем отличалось от Галлии V–ro века, что превосходно показал в основных своих сочинениях — Grundlagen der europaischen Kulturentwicklung и Wirtschaftsentwicklung der Karo ling erze it — виднейший исследователь Средневековья А. Допш.

Галльские города, как мы видели (§ 74), отнюдь не исчезли. В каждом городе было множество ремесленников. Занимались ремеслами и в новых городах германских пагов. Григорий Турский упоминает плотников, маляров, ткачей и одного прославленного парижского портного. Золотых дел мастера и ювелиры работали, разумеется, на короля и знать; но кузнецы, сапожники и прочие обслуживали и простых людей. На городском рынке не только горожанин, но и сельский житель приобретал все необходимое. Не следует преувеличивать значения ремесел большого поместья. И жители таких поместий, даже рабы, покупали в городе орудия сельского труда, одежду и прочее. Многие ремесленники переходили под опеку магнатов, стремясь уклониться от повинностей и налогов, продолжая при этом жить и работать в городе. С другой стороны, магнаты нередко отпускали своих рабов в город промышлять ремеслами — in publico artificium exercere. И все же преобладали свободные ремесленники. Кое–где существовали даже организации определенных ремесел. Лангобардские законы (Edictum Rothari) говорят, к примеру, о «magister соmacinus cum collegantes suos» [«магистр ремесел со своими коллегами»] или «сит consortibus suis» [«со своими сотрудниками»]. В висиготском государстве часть городского населения составляли collegiati. Согласно Григорию Турскому, подобного рода организации (magisteria) существовали и во Франкском королевстве. Возможно, отдельные организации произошли из коллегий Римской империи (§ 10), только теперь не государство заставляло людей объединяться, а собственный их интерес.

Городские рынки и городская промышленность экономически объединяли, конечно, небольшую область. Однако фризы и саксы активно торговали с Британией и Ирландией, поставляя франкам не только рабов и всевозможные заморские товары, но и продукты своей промышленности — сукно и ткани. Саксы и фризы торговали даже с «северными людьми», норманнами, и всегда активно участвовали в больших франкских ярмарках, прежде всего в ярмарке св. Дионисия (St. Denis) близ Парижа. Здесь собирались купцы из Франкского государства и других земель. Один документ упоминает купцов ex Hispania. Множество «negotiatores transmarini», или, как в лангобардских законах, «varegang», торговали в южной Галлии, самой Испании и Италии. Что неудивительно, поскольку Средиземное море оставалось важнейшим путем для торговли, в которой участвовали не только сирийцы, евреи и египтяне, но и римляне, висиготы, остроготы, позднее — лангобарды и франки. Чужеземные купцы даже обосновывались в городах Италии, Испании и Франкского государства; впрочем, и местные купцы, по сравнению с ремесленниками, были людьми далеко не последними.

Один турский торговец покупал вино в Орлеане, — где подешевле, — а продавал в Туре, хорошо на этом зарабатывая. Другой, умирая, отписал немалое свое состояние различным парижским церквам. «В то время» (585 г.) «большой голод охватил почти всю Галлию. Торговцы так страшно грабили людей, что за треть солида давали всего меру (тоdium) или даже полмеры зерна. Неимущие отдавались в рабство, чтобы хоть как–то прокормиться». Еще примечательнее, чем этот пример спекуляции другой, сообщаемый тем же Григорием, факт. — Епископ Виродунума (современный Verdun) попросил короля Теодеберта ссудить жителям города денег, чтобы они могли торговать, как и жители других городов. Епископ от имени своих граждан обещал вернуть деньги с процентами. Благочестивый король ссудил крупную сумму денег; жители Виродунума промышляли торговлей (negotia exercentes), разбогатели и — «по сей день почитаются богачами», usque hodie magni habentur.

Меровинги, также как остроготские, висиготские и лангобардские короли, оказывали покровительство торговцам, издавая законы, поддерживающие торговлю и ее рост. Правда, если правители Италии и Испании оставили нам множество таких законов, невозможно еще утверждать, будто они подобны меровингскому законодательству. Однако в VII в. грек Агафий писал, что франки пользуются римским торговым правом. Долгое время в обращении находились ромейские и римские деньги, хоть и выпускаемые уже отчасти самими варварскими королями. Поскольку варварские короли и при желании не могли так бюрократически организовать и контролировать торговлю, как римские императоры, торговцы от этого кое–что выиграли; кроме того, больше стало свободных крестьян, и экономическое положение мелких земельных собственников несколько улучшилось. На значение торговли указывает и тот факт, что большую часть государственного бюджета составляли не земельный и подушный налоги, a telonea, косвенные доходы разного рода: portoria (портовые налоги), foratica (рыночные налоги), laudatica или salutatica (налоги за право торговать), saumatica (налоги с торговцев скотом), pulveratica, rotatica, timonatica (налоги за перевоз товаров), portatica, pontatica (пошлины за пользование речными причалами и мостами) и прочие.

Все сказанное делает очевидным, что не натуральное хозяйство вынуждало Меровингов опираться при создании своего чиновничества на земельных собственников. Они просто–напросто воспроизводили образец поздней Империи, которая, как было упомянуто, помещала этот класс в основание государственного устройства, используя торговлю и промышленность в интересах такого аграрного государства. Варварские короли, конечно, и представить себе не могли иного государства, тем более, что им приходилось уживаться с римскою знатью и германской демократией, превратившейся в олигархию магнатов.

78

Упомянутым Эдиктом 614 г. Хлотахар II не реформировал государство, а лишь констатировал и сформулировал новые отношения королевской власти с магнатами. Признавая права освящающей своих епископов и опекающей своих людей Церкви, патронат, иммунитет и низшего уровня юрисдикцию епископов и магнатов, король одновременно утверждал и собственные свои права. Таким образом, Эдикт Хлотахара явился компромиссом между королем и знатью. Король обещал назначать графами только местных земельных собственников, чтобы они своим состоянием отвечали за все содеянные ими беззакония. Но тем же самым графы получали возможность становиться представителями местной знати и нередко даже оставляли графский титул и должность своим сыновьям. Еще большее значение имело то, что в каждой области Франкского государства (— Австразии, Нейстрии и Бургундии) знать создала собственную организацию. Вождями ее стали возвысившиеся над прочими чиновниками майордомы (§ 70), в качестве королевских экономов осуществлявшие надзор за доместиками (ib.) и бенефициариями своей части государства.

И сама знать вовсе не отрицала государства, и король и посредники знати майордомы как будто унаследовали идеологию первых Меровингов; майордомы же превратились постепенно в подлинных правителей Франкского государства. Хлотахар II и его сын Дагоберт I (629–639) были последними энергичными королями. Как пишет так называемый Фредегарий, Хлотарь «шестнадцать лет счастливо правил всем Франкским королевством… Жил в согласии с соседними народами. Был он королем терпеливым, просвещенным, благочестивым и очень щедрым: много дарил церквам и епископам, щедро подавал бедным; был добр ко всем и крайне набожен». Дагоберту удалось присоединить к своему государству часть самостоятельной бретонской (кельтских бриттов) Арморики; энергично, правда, не особенно успешно воевал он и с аквитанскими васконами; вмешивался в дела висиготской Испании; заключил «Вечный мир» с Ромейской империей (631). Однако наибольшая опасность грозила франкам с востока, где, уже в середине VI века, нападали на франков обосновавшиеся в Паннонии авары. Тем временем, как теснимые аварами лангобарды рвались в Италию (568), сами они опустошали земли от Карпат до Дуная и восточных Альп и покорили множество славянских племен. Около 623 г. франкский купец Само основал в Богемии мощную, хоть и недолго просуществовавшую, славянскую империю, которая простиралась от реки Гавель до Штирийских Альп (Steuermark), и в 632 г. начала атаковать франков. Хотя лангобарды и помогли Дагоберту, он был разбит славянами и уже не отважился перейти Рейн. Отпор славянам давали саксы, по этой причине переставшие платить франкам дань.

Невзирая на постоянные войны, Дагоберт умел еще быть подлинным правителем своего королевства. Но он, как сказано, был последним энергичным королем. После его смерти меровингский род скоро выродился, и вся власть перешла в руки майордомов. Вместо преемников Дагоберта, так называемых «ленивых Меровингов» королевством, Regnum, точнее говоря, тремя его частями — Бургундией, Нейстрией и Австразией — правили майордомы. Уже в 656 г. майордом Австразии Гримоальд (сын того самого Пипина Старшего, который вместе с епископом Меца Арнульфом помог Хлотахару II одержать победу над Брунгильдой — § 75) попытался изгнать Меровинга и возвести на престол своего сына. Но выступившие против него магнаты призвали короля Нейстрии и выдали ему мятежников. В самой же Нейстрии пришел к власти майордом Эброин (659–681), который «страшно притеснял франков» и, укрепляя свою королевскую власть, пытался присоединить к Нейстрии Австрию и Бургундию. Однако ни предводительствуемая епископом Меца Арнульфом австразийская знать, ни магнаты Бургундии, равно как и самой Нейстрии, не хотели признать могущественного майордома единовластным правителем. После долгой борьбы Эброин был убит. Но это вовсе не означало еще победы знати. — Внук Пипина Старшего и Арнульфа — Пипин Геристальский, разбив войско Нейстрии при Tertri (687), с согласия знати провозгласил себя единовластным майордомом всего королевства.

Это и послужило началом новой династии Пипинидов, или К а — ролингов, хотя номинально Меровинги правили до 751 г.

Каролинги представляли знать Австразии, территорию которой составляли прирейнские и примозельские земли, северная часть Шампани, Оверни, Пуату и Турэни. В этих германских областях Франкского государства они владели имениями и землями, поэтому с приходом к власти Пипина II (Геристальского) в королевстве усилился германский элемент, тем более, что в романизированной Аквитании самостоятельно правила местная династия дуков. Париж утратил прежнее свое значение; и сами Каролинги — Пипин II, Карл Мартелл (ум. в 741), Пипин III (741–751–768), даже Карл Великий (768–814), — хотя и знали латынь, были все же подлинными австразийцами и опирались на великодержавный инстинкт Германии.

Этим хотя бы отчасти можно объяснить силу и энергию новых правителей. Каролинги вдохнули в государство новую жизнь, соединив упомянутую германскую стихию с традицией франкской королевской власти. Важно не столько то, что Каролинги были богатыми землевладельцами и магнатами, сколь то, что они унаследовали эту традицию и завершили организацию нового государства, начало которому было положено Эдиктом Хлотахара II.

Перестройка королевства была делом спешным — отовсюду ему грозила великая опасность. — После того, как откололась Аквитания, саксы перестали платить дань, а Тюрингия обрела самостоятельность. Аламанны и бавары стремились избавиться от франкского ига; большого труда стоило Пипину II заставить их признать назначенных им дуков. Фризы завоевали земли в устьях Везера, Эмса, Рейна, Мааса и Шельды. Пипин вел переговоры с их дуком Радбодом, оказывая покровительство проповедовавшему фризам христианство англосаксу Виллиброрду, основателю Утрехтской Церкви. С востока франкам грозили славяне и авар ы. Наконец, в 711 г. арабы вторглись в Испанию, разбили висиготскую армию при Xerez–della–Frontera и в продолжение трех лет завоевали весь полуостров до Пиренеев, за исключением обороняемой висиготами долины Ибера (Ebro), Астурию и Галисию; в 720 г. они переправились через Пиренеи и завязали дружеские связи с дуком Аквитании.

В самом начале своего жизненного пути западная христианская культура столкнулась с исламом. Сама она не имела еще политического единства: в то время как в Галлии и Германии правили франки, спор вокруг Италии вели папы, ромеи и лангобарды.

79

По историческому своему значению остроготские короли были такими же вождями варварской армии, как Рикимер, Гундобад, Одовакар, и — императорских наместников в Италии, теоретически и на Западе. При поддержке магната–литератора и, стало быть, римского патриота, Кассиодора сам Теодорик сделался продолжателем культурной традиции Рима. Его дочь, незадачливая Амаласвинта, начала править с согласия императора и столь усердно искала поддержки римлян и ромеев, что готы заподозрили ее в желании выдать Италию Византии. Двоюродный брат и муж Амаласвинты Теодахад литературой и новоплатонической философией интересовался более, нежели ратными и государственными делами. Словом, власть готов не оборвала традиции Рима; возможно, даже помогла ей, умерив бюрократию и облегчив экономическую жизнь италийцев. К несчастью, продолжительная (535–554) война ромеев с готами дорого обошлась Италии.

При поддержке лангобардских, герульских и даже гуннских полков византийцы завоевали Италию. То, чему положил начало знаменитый Велизарий, довершил хитроумный Нарсес. — «Патриций Нарсес отдал Италию Римской империи, отстроил разрушенные города и, изгнав готов, возвратил народам всей Италии былую радость», totiusque Italios populos ad pristinum reducit gaudium. Вот только, если и в самом деле радовались италийцы, то недолго.

Так называемая Прагматическая Санкция (554 г.) Юстиниана Великого реорганизовала Италию, превратив ее в отдельную префектуру и строго, хотя и не надолго, отграничив гражданское управление от командования армией, которая призвана была защищать новую провинцию, в первую очередь, северную ее границу. Живший в Равенне Нарсес восстанавливал с этою целью разрушенные крепости, городские стены и возводил новые укрепления (castra, castella). Поскольку по окончании войны сохранившаяся действующая армия в Италии была весьма немногочисленна, Нарсесу и его преемникам пришлось рассчитывать на гарнизоны крепостей и городов, в которые стали призывать и местных жителей. Кроме того, в приграничной зоне были образованы военные округа, весьма напоминавшие готские и вообще германские марки. Этими округами управляли magistri militum (иногда дуки, duces), которым подчинялись коменданты крепостей, tribuni. После водворения лангобардов в центральной Италии система военных округов распространилась повсеместно. В шестом веке вся Италия была поделена на дукаты южной Италии, Неаполя, Рима и Лигурии и отрезанные от этих дукатов лангобардами военные области: Пентаполис (= «пять городов»: Rimini, Pesaro, Fano, Sinigalia и Ancona [Римини, Пезаро, Фано, Синигалъя и Анкона]), Истрию и саму Равенну.

Поскольку в гарнизонах постоянно росло местное население, а другие воины и военачальники получали здесь земли, византийские полки (numerus, bandora) превратились со временем в оседлые поселения, срастаясь с населением городского округа, теми же воинами запаса. Все большее значение приобретали частные армии магнатов; с другой стороны, duces, magistri militum и tribuni сами сделались местными магнатами. Само собой разумеется, что в военное время, особенно в пору постоянных войн с лангобардами, все эти военачальники не только воевали и защищали страну, но и управляли ею вместо гражданских чиновников. И сама верховная власть в Италии перешла в руки главного армейского вождя: уже не префекта равеннский экзарх был наместником императора.

Таким образом, армия превратилась в милицию, а слова militia и ехегcitus стали обозначать народ, populum. Социальный строй приобрел военный характер. Duces, magistri militum, tribuni и знать образовали единый социальный класс (nobiles, meliores, seniores, patres, consules), а средние землевладельцы именовались теперь milites; всадническая воинская служба отличала всех их от «почтенных людей» (viri honesti) — от городских купцов и ремесленников. Уже само это обозначение «viri honesti» показывает, сколь заблуждаются историки, определяющие экономический строй Италии того времени понятием натурального хозяйства. Большого политического значения ремесленники и купцы, правда, не имели. Имперская традиция и военные нужды выдвигали земельных собственников, в первую очередь магнатов. В конце концов, Италия византийцев стала походить на варварские (висиготские, франкские и лангобарде кие) государства. Только единой верховной власти здесь фактически не было: в Риме, в центральной и южной Италии все возрастало влияние папы, отрезанного от экзарха лангобардами; императорский наместник экзарх правил Равенной и воевал с лангобардами; южноиталийские дуки тоже были почти самостоятельны. Этим дукам, Риму и Равенне не давали покоя лангобарды, мечтавшие о лангобардском королевстве в Италии.

80

Предводительствуемые конунгом Альбином лангобарды в 568–569 гг. заняли северную Италию и даже южную Галлию до Родана (Rhone). Но едва объединенное конунгом, государство рассыпалось несколько лет спустя после его смерти (572). Вместо одного конунга появилось 35 дуков; каждый управлял небольшой, как правило, территорией, и все они беспрестанно воевали между собой. Византийцы поэтому без труда могли бы изгнать этих пришлых разбойников. Однако новый император Юстин II совершенно отказался от скорее римских, нежели ромейских замыслов Юстиниана Великого, кроме того, ему приходилось защищать империю от аваров, славян и персов. Сама Италия не располагала уже действующей армией, способной изгнать воинственных варваров. Единственным опасным противником лангобардов были подстрекаемые византийцами и сами желавшие утвердить в Италии свое господство франки. Однако франки удовольствовались формальной зависимостью лангобардов и взимаемой с них данью.

Все же опасаясь франков, особенно их соглашения с византийцами, и, с другой стороны, желая расширить свое государство, лангобардские дуки восстановили наконец (584 г.) королевскую власть, избрали конунга Аутар и и даже отдали ему половину своих земель. Образованный таким образом королевский домен (возможно, и дукат самого Аутари) сделался материальным основанием новой власти. Управители этих земель (gastaldi) и воины (не говоря уже о военной дружине) помогли королю стать подлинным правителем Лангобардии (Ломбардии). Тем не менее, дук Тусции (Тосканы), еще более салернский, беневентский, сполетский, а на северо–востоке — фриульский (Friuli, Friaul — от латинского названия столицы Forum Julii) дуки правили своими землями почти самостоятельно. Зато новый король именовался не только rex gentis Longobardorum, но и vir excellentissimus и даже Flavius — в надежде привлечь римских подданных и хотя бы фиктивно связать свой род с династией императоров Флавиев.

Пришедшие в империю не именем императора, как остроготы, а как противники империи, лангобарды сперва предавались грабежу, затем устраивали свое государство. Их совершенно не занимало то, как они управляли страной, и каково жилось римлянам. Римского права они не признавали и отдельных законов для римлян не издавали (ср. бургундов и висиготов). Уцелевшие от меча, рабства и крепостной зависимости римляне превратились в этих условиях в граждан лангобардского государства, лангобардов. Дуализма, отличавшего остроготское, висиготское (до середины VII века) и бургундское королевства, в лангобардском государстве не было вовсе. В этом отношении лангобарды сопоставимы с франками.

Однако пришлые лангобарды были весьма немногочисленны. Захватывая поместья римских магнатов, присваивая земельные участки в деревнях и обосновываясь в городах, где они занимались торговлей и ремеслами, лангобарды жили в окружении римлян, незаметно перенимая их обычаи и язык, свой же тем временем забывали. Создавая новое государство и новое общество, они не могли обойтись без римлян и их учреждений. Опубликованный королем Рот ар ем (636–652) кодекс (Edictum Rothari), самый, возможно, германский изо всех варварских кодексов, тем не менее, был написан не по–лангобардски, а на латыни.

Ротарь был выразителем национальной и, стало быть, арианской политики лангобардов. Но как раз борьба с католиками и мешала правителям образовать единый новый народ. Не только поведение католических епископов и пап раскалывало подданных короля, но и само правительство колебалось не зная твердо, к какой вере им склониться. Король Аутари взял в жены дочь герцога баварского (баюварского) Теоделинду, которая после смерти Аутари вышла замуж за его наследника Агилульфа. С этого времени престол лангобардских королей наследовался по женской линии. Сама же Теоделинда (как и большинство лангобардских королев) была горячей приверженицей католической веры: оказывала покровительство св. Колумбану и другим аббатам монастыря Боббио; состояла в переписке со св. Гр и горнем Великими всячески поддерживала его политику. В правление королей рода Теоделинды Лангобардия начала обращаться в католичество. Ариперт (652–666) стал первым католическим королем.

Однако государственный католицизм означал хорошие отношения с первым епископом империи, папой, а, следовательно, и с самой империей, или, как тогда говорили, с Romanorum respublica. Вышло так, что пришедшие тем временем к власти короли не могли уже осуществить замысел своих предшественников ариан. Ибо верховный глава Церкви защищал не только вотчину св. Петра (patrimonium S. Petri), но и Римский дукат и даже Равеннский экзархат. Расширяя границы своего государства и, значит, борясь с империей, лангобарды вопреки своему желанию боролись и с Церковью. — Неужели напрасно создавал государство и вел войны Ротарь? Напрасно могущественный герцог Беневентский и в 662–671 гг. король всех лангобардов Гримоальд соединил (правда, не надолго) южные дукаты с Ломбардией? Так могли и так должны были рассуждать лангобарды. Казалось, что после смерти Гримоальда (671 г.) короли католики, сын и внук Ариперта, отказались от мысли завоевать всю Италию: при поддержке папы с империей был заключен мир, и лангобардские епископы поклялись прикладывать усилия к тому, чтобы «был вечный мир, какой любезен Богу, между республикой и нашим, лангобардским, народом».

Величайший король лангобардов Лиутпранд (712–744) пытался сочетать национальное наследие королей ариан с католичеством. Будучи послушным сыном Церкви, он приносил ей богатые дары, высоко чтил Святого Отца; только хотел отличать папу–патриарха от папы–политика, превратившегося из представителя империи в самостоятельного правителя. Лиутпранд одержим был идеею покорить всю Италию, окончательно присоединив к королевству Беневентский и Сполетский дукаты, отвоевать и Рим, и Равенну. Правда, воплотить этот грандиозный замысел ему не удалось по причине чрезмерной уступчивости его к папе. Зато Лиутпранд сделал, можно сказать, все для того, чтобы борьбу могли выиграть его наследники: укрепил государство, защитил северную его границу от нападок славян, завязал дружеские связи с франкским майордомом Карлом Мартеллом и сделался едва ли не самым могущественным европейским правителем. Карл даже послал к нему своего сына Пипина, дабы славный полководец воспитал его и усыновил.

81

Агрессивная политика лангобардов не слишком пришлась по душе римскому папе. Лангобарды, — что ни говори, — хоть и католики, все же варвары и разрушители национального римского государства, а папы — патриоты Рима. Интересы Римской Церкви также не совпадали с замыслами Лиутпранда. Правда, лангобардские короли и после завоевания Римского дуката не перестали бы, без сомнения, оказывать покровительство католической Церкви и чтить ее патриарха; только этот патриарх превратился бы в обыкновенного королевского подданного. В этом случае папе пришлось бы забыть о трудно нажитом за время господства в Италии византийцев политическом влиянии и возможности обрести независимость. Тогда как было ясно, что только политически самостоятельный папа способен отстоять церковную независимость Рима, что с очевидностью доказала политика византийских императоров в Италии.

В умах постоянно пополняемой патриотами магнатами римской курии и самих пап начали вырисовываться новые отношения Церкви с государством, совершенно отличные от восточной «симфонии». По мнению римских политиков и римского клира, civitas Dei (все более отожествляемая с Церковью) решительно отличается от civitas terrena и должна управляться папою. Это и была сознаваемая христианским Римом идея новой западной культуры. Пока императоры с большим или меньшим успехом воевали из–за Италии с лангобардами, эта идея в неясном виде таилась в сознании римлян. Производились и неясные формулы. К примеру, в Риме радели об интересах sanctae Dei ecclesiae reipublicae Romanorum (= святой Божией Церкви Римского государства). Поскольку употреблявшие эту формулу авторы всегда использовали родительный или дательный падеж (в латыни в данном случае совпадающие), то пойди разбери, что здесь чему подчинено: Церковь римскому государству или Римское государство — Церкви. Не то что тот или иной лангобардский или франкский правитель, но и ромейский император не способен был понять ее должным образом; да и наилучший современный филолог не сумел бы сказать, что оно в самом деле значит. Но могло означать и политическую независимость Церкви.

Такого рода двусмысленные формулы, по правде говоря, вполне соответствовали фактическому положению папы. Римская Церковь, как мы видели (§ 52), была крупной земельной собственницей, только особого рода. — Всё ее частное владение почиталась вотчиною Св. Петра, patrimonium S. Petri. Эту вотчину составляли земли и поместья в Галлии, Сицилии, Италии и, прежде всего, в самом Римском дукате. А в то время большое поместье весьма походило на почти самостоятельное государство; к тому же от Лиутпранда и других королей папы получили даже города и мелкие поселения, также присовокупленные к «апостольской вотчине». С другой стороны, не так–то просто было отличить эту вотчину от находящихся под покровительством того же апостола и фактически управляемых папою земель Римского дуката.

Папа сделался подлинным наместником императора, особенно после того, как лангобарды отрезали экзархат от южной Италии и Рима. Не желая признавать империю, лангобарды часто выказывали свое уважение к папе, поскольку защищавший ту же империю папа представлял себя защитников Церкви; возможно, и сам он редко отличал интересы империи от интересов Церкви. Правда, явно своих замыслов папы не формулировали и никогда не объявляли о своей независимости. Но их, можно сказать, вынуждала отколоться от империи политика самих императоров и неуклонно возрастающий патриотизм италийцев.

Отстаивая интересы Восточной империи и восточной Церкви, императоры хотели, чтобы и в религиозном отношении их государство было единым и чтобы все их подданные, включая папу, исповедовали одну «истинную» веру; только понимали они эту веру на свой, восточный, лад. Часто императоры, пусть и военными средствами, отстаивали ортодоксию, но нередко пытались обратить в догму какую–нибудь компромиссную формулу, даже ересь. Превратившийся в провинцию Рим не мог и не желал понять политических мотивов церковной жизни: здесь просто верили в традиционные формулы, а выдуманные на Востоке и отстаиваемые императорами считали ненужными, сомнительными и даже еретическими. Папа Гонорий называл догматические изыски греков «болтовней грамматиков»[19]. Тем не менее, с утверждением в Италии византийской власти папам нелегко было отстоять веру святого рыбака.

82

В правление Юстиниана папа Агапет [Агапий] (535–536) заметно возвысил авторитет Римской Церкви; сместил константинопольского патриарха и сам благословил нового — Мину. Однако победа эта была недолговременной. Преемники Агапета Вигилий (536–555) и Пелагий I (555–560) превратились в императорских угодников и, согласившись с догматическими решениями Востока, настолько обесславили апостольский престол, что сама северная Италия вплоть до Григория Великого не признавала папской власти. Еще больше порядку Римской Церкви вредила монофелитская политика императоров. — Папа Гонорий (625–638) вынужден был признать наличие у Христа одной воли (ипат voluntatem fatemur Domini nostri Jesu Christi). Тем самым он авторитетом св. Петра подтвердил монофелитскую ересь, словно бы отказываясь от догматического руководства Церковью и от борьбы с Константинопольским патриархом за первенство, а с императором — за веру западных христиан. Но тут заволновались западные Церкви, не согласные признать ни монофелитское учение, ни новые постановления императора (ekthesis и typos), призванных, насколько это было возможно, смягчить монофелитство. Преемники самого Гонория, хитроумно, но в духе католического учения толкуя его письмо, смело ополчились против монофелитов; воле императора противились и папские уполномоченные (апокрисиарии) в Константинополе. Ученый спор перерос в борьбу пап за догматическую самостоятельность Рима и даже за то монархическое понятие Церкви, какое было в римской традиции. Силы и смелости в этой борьбе папе придавали не только западный клир, но и политические противники Константинополя.

Поднявший восстание и провозгласивший себя императором экзарх византийской Африки Григорий стремился склонить на свою сторону всех противников монофелитства, оказывал покровительство решительнейшему из них -— св. Максиму Исповеднику, поддерживал осуждавшие монофелитство соборы Африканской Церкви и нового защитника католицизма папу Теодора (642–649). Правда, мятежный экзарх скоро погиб в борьбе со вторгшимися в Африку из Египта арабами (647). Но тем временем сумела организоваться и сама Италия. После смерти папы Теодора римляне избрали горячего его союзника Мартина (649–653–655) и посвятили его, не дожидаясь, как было положено, пока император утвердит избранника. Это было политическое восстание. И если возглавляемый Мартином Латеранский собор (649) отлучил от Церкви как монофизитов и монофелитов, так и сторонников их ереси и догматических решений самого императора, то сам Мартин, несомненно, не остался в стороне от антивизантийского политического движения. Официальная политика папы по–прежнему была чисто церковной, — тут он опирался на Западную, в особенности Франкскую Церковь; но он вынужден был искать опоры и в италийском «народе» (или милиции, § 79); а защищавшая своего папу милиция придавала всей борьбе национальный и политический смысл.

Равеннский экзарх не отваживался уже исполнять императорские указы, сделавшись, — возможно, под давлением армии–милиции, — сторонником папы. Вплоть до самой гибели воевавшего в Сицилии с арабами экзарха папа в течение трех лет (649–652) единолично правил византийской Италией. Многого, однако, не доставало новому правителю, прежде всего — действительной силы и политической смекалки. Папа вынужден был заниматься политикой; сам же он и не думал совершенно отколоться от империи, рассчитывая единственно воспользоваться восстанием в Италии, чтобы успешнее справиться с ересью и на Востоке. Папу, а не политика, его занимала не политическая независимость Италии, а догматическая самостоятельность Церкви, в которой император не должен был иметь прав священства. А, не желая самостоятельно править Италией, трудно было создать самостоятельное италийское государство, тем паче, что италийцам не давали покоя лангобарды.

В результате новый экзарх скоро усмирил мятеж и, прибыв в Рим, взял папу под арест. Ромейское правительство искусно воспользовалось двусмысленным положением папы. Если верить императорскому указу и речи самого экзарха, папа привлекался к суду в Константинополе не за то, что отстаивал веру, а за то, что был незаконно избран и вообще был негодным епископом. Дело папы было политическим. Он и был осужден как политический преступник: выслан в Херсонес, где и умер, твердо исповедуя церковную веру (655).

Папа–мученик загладил зло, причиненное авторитету Рима Гонорием, Вигилием и Пелагием: скоро он был признан святым. Смерть Мартина — величайшая моральная победа Рима. Однако политическая победа осталась за императором, и опасность догматической тирании Востока отнюдь не была устранена. Стало очевидно, как важно было Риму обрести и политическую независимость, и как трудно было сделать это без чужой помощи. И кто, если не лангобарды, мог помочь папам?

Шестой вселенский церковный собор (680–681) подтвердил моральную победу св. Мартина, окончательно осудив монофизитскую и монофелитскую ереси. Однако уже десятью годами позднее папам вновь пришлось отстаивать прерогативы Рима, ограниченные Трулльским собором (так называемый Quinisextum, 692 г.). Папы не желали признавать ни тех канонов этого собора, которыми отменялись некоторые обычаи Римской Церкви, ни провозглашенного повторно решения Халкедонского собора о церковном второстепенстве Константинопольского патриарха. Но не тот человек был император Юстиниан II, чтобы уступить папе: приказал поступить с ним как с мятежником и направил своего протоспафария Захария взять под арест папу Сергия (687–701).

Однако времена св. Мартина [649–653] безвозвратно прошли. — Не успел Захарий исполнить императорский указ, как на защиту папы поднялась милиция Равеннского экзархата, скоро подступившая уже к стенам Рима. Тщетно протоспафарий велел запереть городские ворота. Милиция ворвалась в Рим и обступила Латеран, требуя, чтобы вышел папа, ибо поговаривали уже, будто папа увезен в Константинополь. Протоспафарий до того перепугался, что забрался под кровать. Только вышедший успокоить милицию папа спас жизнь высокого чина. Милиция до тех пор все же стерегла Латеран, покуда не выдворила, наконец, протоспафария из Рима.

Это новый и в высшей степени симптоматичный факт. — Папу защищала не только римская милиция, но и милиция самого экзархата. Равеннская же милиция становилась все более самостоятельной. Когда равеннцам пришлось наконец столкнуться с желавшим наказать их за мятеж новым экзархом, они его попросту не признали, а вместо того избрали своего вождя Георгия, который превратил милицию экзархата в сильную организацию и долгое время боролся с византийцами, ведя себя как самостоятельный правитель.

Немногим позднее вновь начались волнения в Римском дукате. — Римская милиция не хотела признать назначенного императором монофелитом дука. Этот еретический дук возглавил римскую милицию только после того, как император Анастасий II вновь укрепил позиции православия. Выходит, Византия управляла уже Италией только постольку, поскольку императорские правители признавались самими италийцами. Авторитет империи неуклонно падал. Тем временем как Лев III Исавр, собрав все силы, оборонял Константинополь от арабов (711–718 гг.), восстала, — правда, ненадолго, — Сицилия, где даже был провозглашен новый император. Вполне возможно, что с сицилийскими повстанцами сообщался папа Григорий II (715–731). Неслучайно, я полагаю, Лев III [Исавр] изо всех сил старался сместить и даже убить Григория. Как бы то ни было, последний до самой смерти оставался подлинным вождем италийской революции, верно охраняемый и римлянами, и равеннцами.

Григорий II был, прежде всего, политиком. В самом начале своего понтификата он заключил союз с королем Лиутпрандом, не боясь как будто даже сделаться лангобардским епископом. Возможно, он верил обещаниям католического короля; возможно, рассчитывал при помощи лангобардов отстоять независимость Римского дуката и изгнать из Италии византийцев. Папа не желал оставаться лояльным подданным императора, хотя и не всем в самом Риме по душе была его лангобардская политика, а сторонники императора даже организовали заговор. Сам же император только умножал число сторонников папы. — Испытывая нужду в деньгах, Лев обложил Италию, в особенности церковные земли, высокими налогами, кое–где даже конфисковал церковное имущество. Понятно, что италийцы поддерживали папу в его сопротивлении такому, на их взгляд, грабежу. Заговор потерпел поражение; когда же экзарх послал против Рима армию, римляне восстали, и лангобарды Беневента и Сполето преградили ей путь на Рим.

Император как будто нарочно разжигал мятеж, вынуждая занятого политикой папу выступать защитником веры. — Запрещено было почитание икон (726 г.). Опираясь на решения собора Римской Церкви, папа Григорий решительно отверг императорский эдикт, предупреждая, что император незаконно вмешивается в дела Церкви и пренебрегает старинными ее догмами. Имцератор именует себя и императором, и священником, на самом же деле власть церковная и власть государства должны быть полностью отделены друг от друга. Желая уберечь всех христиан от безбожия, папа обвинял императора и «ополчался против него, как против недруга».

Пока папа не боялся ни императора, которому приходилось усмирять мятежников на Востоке, ни экзарха, против которого восстали милиции Венеции и Пентаполиса. Прокляв экзарха и того, кем он был назначен, вкупе со всеми их сторонниками, они уверяли, что головы готовы сложить за папу и вместо своих генералов выбрали новых дуков. Римляне тем временем разбили неаполитанского дука и приговорили к смерти его вместе с сыном, потому как оба они нехорошо отзывались о папе в письмах к императору. Наконец восстали и равеннцы. В завязавшемся сражении погиб сам экзарх. Почти вся византийская Италия стала свободной. Однако папа не согласился признать провозглашенного восставшими императора, — в папской Италии не было уже места для императора.

«Цепь истинной веры» связала италийцев с лангобардами для общей борьбы во имя христианства. Однако великий Лиутпранд заключил союз с италийцами не ради папы, а желая подчинить себе весь полуостров. Не только новый император Италии, но и все усиливавшийся папа был ему опасен; тем более, что в союзе с папою были и другие лангобардские правители — могущественные герцоги (дуки) Беневента и Сполето. Рассудительный политик, Лиутпранд хотел действовать, пусть медленно, зато наверняка и, отложив до времени объединение северной Италии и борьбу с герцогами, прежде всего решить наиболее трудный вопрос политических претензий папы. Кроме того, папа не желал становиться рядовым лангобардским епископом, а поскольку он никак не объяснял двусмысленной своей политики, то в любой момент мог опять сделаться союзником и подданным императора. Тогда Лиутпранд внезапно сам заключил мир с византийцами, которым только того и надо было, и с помощью их армии сначала заставил обоих герцогов признать его суверенитет, потом восстановил императорскую власть в самом Риме.

Тем неожиданно и завершилась италийская революция. Лиутпранд объединил и укрепил свое королевство, урезал византийские земли в северной Италии и стал готовиться к завоеванию Равенны (ок. 732 г. он занял ее на короткое время). Григорий революцию проиграл; хотя и не перестал противиться еретическим эдиктам императора, однако, ничего уже не мог поделать и даже вынужден был помочь новому экзарху усмирить Италию. Правда, император как будто отказался от активной религиозной политики на Западе, зато жестоко урезал папскую патриархию, отдав во власть Константинопольского патриарха Иллирийский, Южно–италийский и Сицилийский диоцезы. Папа превратился в презренного в глазах императора провинциального епископа. Император же приступил к политической реорганизации Италии, изнуряя страну и Церковь все новыми налогами.

83

В вечном городе ничто не забывается. Рим — город вечной традиции; старое здесь не исчезает, но лишь меняет свои формы. Некогда правивший миром сенат превратился в папскую курию, согласовывавшую и единообразившую политику разных пап, смягчавшую постепенно ее крайности и исправлявшую ошибки этой политики. Курия связала идею новой христианской культуры с идеею древнего республиканского и императорского Рима. Не раз Рим сбивался со своего пути, но всегда на него возвращался; заблуждался, но не продолжительно. Идея непогрешимого авторитета — совершенно римская и в известном смысле верная идея.

Лангобардская политика Григория II не увенчалась успехом. Сохранился, однако, прежний сущностный, вовсе не лангобардский ее мотив — идея политической самостоятельности пап, в которой крылась гораздо более значительная идея возглавляемой папой христианской культуры. Рим желал политической независимости, а одержавшая верх над папою Византия ежедневно доказывала, насколько эта независимость необходима и для того, чтобы папа свободно мог управлять Церковью. Урезанный Львом III Западный патриархат приобрел оттого еще большее единообразие и сосредоточился вокруг Рима. Основанная Григорием Великим Английская Церковь (§ 69) процветала, и постоянное ее общение с папою втягивало в сферу папского влияния относительно самостоятельную Франкскую Церковь. Англичанин Винфрид–Бонифаций (Winfrid–Bonifacius) проповедовал христианство фризам и саксам; посвященный в Риме в сан епископа (722 г.), он взялся за организацию Германской митрополии и укреплял авторитет Рима во Франкском государстве. Правда, за исключением Италии, Англии и Германии, Западный патриархат был еще слабо организован. Но повсюду на Западе авторитет Рима и папы признан был самым значительным, и множество паломников — священников, королей и простых людей — связывали всю Европу с вечным Городом. Это было формально не организованное еще, но уже реальное и здоровое единство новой культуры. Церковь и культура возвышали папу, не позволяя ему сделаться епископом одной только Италии или подданным лангобардского короля и возрождая идею Западной империи. А, будучи формой западной культуры, эта, существующая, правда, пока лишь в мечтах, империя не могла уже уживаться с совершенно иного рода империей — Ромейской.

Чаяния Григория II пошли прахом. Вновь пришлось политиканствовать, хитрить, терпеливо дожидаясь лучших времен. Григорий III (731–741) пытался заключить союз против Лиутпранда с лангобардскими герцогами. Однако герцоги эти были слишком слабы, а король — слишком силен. Поэтому больше преуспел Захарий (741–752), заключивший мир с самим Лиутпрандом. «Истинный пастырь вверенного ему стада» сам посетил лангобардского владыку. Угождая преемнику св. Петра, старый король велел своим близким и воинам сопровождать папу, сам встретил его в городе Нарни у базилики св. Валентина и сам сопроводил до своей палатки, придерживая, как вассал, стремя папского коня. Это была, кажется, первая такая торжественная встреча папы с мирским правителем, обнаружившая все значение папы и ставшая образцом для всех других королей Европы. По просьбе почетного гостя Лиутпранд заключил мир с Римским дукатом; возвратил укрепления и земли, прежде им завоеванные, и подтвердил свои дары особым актом. Собрание жизнеописаний пап (Liber Pontificalis) объясняет поведение Лиутпранда великим авторитетом папы. Но если, как добрый католик, король и чтил наследника св. Петра, то поступки его и дары зависели только от собственных его желаний.

Ни сам он, ни его наследники не отказались от намерения завоевать и объединить Италию. Разного нрава и разных способностей, в политических своих целях эти люди, однако, друг от друга не отличались. Желая сохранить свою, пусть и относительную самостоятельность, папа мог рассчитывать только на то, что, воюя против лангобардов, византийцы ослабляют их и вынуждают искать союза с Римом. Недаром тот же Захарий пекся и об интересах империи, защищая Равеннский экзархат. Однако и у величайшего оптимиста не оставалось уже сомнений в конечной победе лангобардов, в особенности после того, как король Айстульф (749–756) возродил политику Лиутпранда и, выступая против византийцев, обратился и против Римского дуката. Надежды как будто уже не было. Но уже в 739 г., когда Лиутпранд подступил к самым вратам Рима, Григорий III просил о помощи франкского майордома Карла Мартелла, отослав ему великолепную реликвию — ключ от гробницы св. Петра, к которому были прикреплены звенья апостольских цепей, и обещал консульский титул. Союзник Лиутпранда, Карл не хотел из–за папы ссориться с лангобардами. Четверть века спустя политическая конъюнктура изменилась, и Стефан II (752–757) оказался удачливее своего предшественника: в 754 г. он освятил королевскую власть Пипина над франками, а в 756 г. стал самостоятельным правителем, пользующимся покровительством франков.

84

К середине восьмого века оборвались связи, соединявшие ромейскую культуру с Европой. В то же время с востока и юго–востока Европу атаковали новые варвары — авары и славяне; а завоевавшие все восточное и южное Средиземноморье арабы устремились в Сицилию и, из занятой ими Испании, — в южную Галлию. У самой границы Европы, «Европы» того времени, было неспокойно: волновались дикие германцы — норманны, саксы и другие, — вторгались в земли Англии, Франкского государства, грабили и… норовили создать собственные мелкие государства.

Желая жить и растить свою едва нарождающуюся культуру, Европа должна была обороняться, и, стало быть, прежде всего, создать военную и политическую организацию. Или — потому и жила она и не исчезла подобно империям гуннов и аваров, что желала такой организации и создала ее. Этот процесс происходил уже в Англии, которая в известной мере была отделена от Европы морем. В самой Европе порядок могли навести, как кажется, только франки, лангобарды или Римская Церковь, подлинная наследница Римской империи.

Будучи носительницей старинной римской великодержавности, Церковь все отчетливее преображала его идеей царствия Божия — идеей христианской культуры и государства, но не способна была объединить новую Европу политически. Во–первых, на Западе тоже отличали царствие Божие от земного царства, Церковь от государства; и если ни Лиутпранд, ни папы не могли сказать наверняка, где заканчивается сфера Церкви и начинается государственная, то принципиальное отличие всем было ясно; оно–то и ослабляло политику Церкви. Во–вторых, западная Церковь отнюдь не составляла единого политического организма; даже собственно церковная организация не была еще должным образом упорядочена. К созданию действительно возглавляемой италийским папою Церкви приступили только кентербюрийские архиепископы в Англии и Винфрид–Бонифаций в Германии. Франкская Церковь зависела от правительства и подчинялась государству. Разумеется, повсюду в Европе уже было признано единство Церкви и церковное первенство папы. Но от этих идей до единой сильной организации было еще далеко; идеи лишь объясняли и укрепляли единство Европы, воспользовались же ими не папы, а франкские правители. Римская Церковь превратилась в государство внутри Италии. Правда, это государство тотчас сделалось потенциальной папской империей, но — только потенциальной, ибо фактически оно было слишком невелико и слишком слабо; а к тому времени усилились уже разрушившие лангобардское королевство франки.

Еще одно важное, на мой взгляд, обстоятельство. — Как государство св. Петра, так и лангобардское королевство, словом, вся Италия, — окраина Европы. Италии пришлось отграничивать и защищать молодую европейскую культуру от восточной, т. е. в первую очередь от Византии. Европа же организовывалась, естественно, из своего центра. Это эксцентричное положение Италии имело и другое, более важное, значение. — Лангобарды и другие обосновавшиеся в Италии варвары откололись от германского народа, оторвались от родного континента; поэтому скоро утратили свою национальную особность и ассимилировались с италийцами. Но и без того традиция древней культуры заглушала в Италии ростки новой культуры. Италия была уже слишком культурной страной, чтобы взрастить и возделать новую культуру. Европа создавалась в первую очередь там, где в определенной, хоть и неизвестной нам пропорции, смешались различные этнические и культурные элементы.

85

Мы видели уже, как рыхлела и рассеивалась на Западе римско–эллинистическая культура, насквозь пропитанная ядами индивидуализма. Социально–экономические и политические связи утратили изначальное свое значение, и чисто формальная внешняя связь, — можно сказать, ярмо, — сменила связь органическую. На месте единой некогда культуры сохранились лишь искусственно сопрягаемые элементы. Не полностью, конечно, отсутствовали условия экономического единства, поскольку торговля и промышленность, хотя и пребывали в изрядном упадке, худо–бедно существовали еще и объединяли в отчасти гибнущую империю. Никто только не желал, и не думал даже возродить с их помощью и государство. Денежное хозяйство пересилил старый социально–экономический строй, при котором господствовала земельная аристократия. Последняя не обходилась, правда, но всегда могла обойтись без торговли и промышленности. В результате постепенно утверждалось, если и не само потребительское хозяйство, то его тенденции (ср. § 12).

Социальное и политическое единство исчезало, однако —до известного предела: процесс распада не уничтожил ни города, ни крупного поместья; поместье даже окрепло. Но оно–то и было оплотом социального и экономического индивидуализма. Магнатов совершенно не занимали дела государства и не слишком занимали дела своей провинции. Только императоры военными и бюрократическими средствами объединяли еще империю, однако, можно сказать, неизвестно для чего и для кого. В самом деле: старинного имперского общества больше уже не существовало, а социально и экономически господствующие классы не нуждались уже в экономическом единстве. Сохранилась лишь былая идея единой культуры и единой империи. Но чем же можно было эту идею оправдать и как конкретно ее осуществлять, если общество стало индивидуалистическим, рассыпалось и страдало атонией? Индивид, хотя и любил и чтил формируемую империей культуру, не признавал уже ее величайшей ценностью. Прежде всего, его занимало собственное счастие и спасение души. Только в вере обрел он–смысл жизни, только верою начал жить.

Таким образом, уничтожающий смысл жизни индивидуализм открыл перед человеком религиозные источники жизни, только сам он при этом не исчез, и вера — особенно на Западе — стала индивидуадиетической. Идеи спасения души и вечной блаженной жизни привлекали людей, тогда как о спасении мира, и даже других людей совсем почти забыли: человек спасал других только во имя собственного спасения. Бежал из мира, чтобы отшельнически бороться за свою индивидуальную душу с врагами Божиими или обрести покой в монастыре. Разочарованный в жизни, индивидуалист перешел к ее отрицанию, — индивидуализм превратился в аскетизм.

Поскольку христианская вера не индивидуалистичная, но вселенская по сути, невозможно было жить и верить по–христиански, презирая мир, других людей, дела любви и культурную деятельность. По–христиански верующий человек не мог уже индивидуалистично отрицать Церковь, таинства, особенно единящее всех с Богом Святое Причастие, основанную Богом иерархию и т. д. Он мог лишь индивидуалистически эти понятия извратить; и на самом деле извратил, поскольку считал Церковь простой суммой индивидов, отрицал мистическую ее природу и не признавал действующей чрез таинства Божией благодати, сомневался даже в существовании врожденного греха и путал принцип иерархии с праведностью.

Св. Августин удачно определил культурное задание христианства своим понятием града Божьего. Но если и сам он не всегда отличал этот град от Церкви, то следующие поколения совершенно отожествили эти понятия. (В этом отношении величайшее значение имели сочинения первого папы Средневековья Григория Великого.) Вещь понятная, поскольку культурная работа не почиталась абсолютно значимою целью христианства; и Церковь культуру скорее сохраняла, нежели созидала, да и сохраняла ненамеренно. Для созидания культуры людям (именно людям, а не Церкви и не христианству) не доставало желания и сил. Поэтому, и осознав, в конце концов, значение Церкви, императоры не могли уже с ее помощью спасти Западную Империю, а сама западная Церковь должна была пойти на политические уступки франкам.

Древний римский народ точно иссяк, выдохся. Только новые, примитивные народы способны были, похоже, созидать новую, христианскую культуру. В сравнении с римлянами, эти народы полны были неиссякаемой созидательной энергии, постоянно обнаруживавшей себя в варварских империях, — невозможно не признать этой энергии, имея перед глазами германские государства, неожиданно возрождающиеся в VII веке королевства лангобардов и франков. Римляне умели жить государственною жизнью, но уже не хотели — и отвыкли; германцы же, хоть и не умели, — хотели, поэтому усваивали традиции тех же римлян. В германцах эти традиции стали живыми принципами государства, ибо германцы отнюдь не были индивидуалистами.

Правда, немецкие историки часто и охотно отмечали германский индивидуализм. Но за индивидуализм они ошибочно принимали анархические особенности германцев, их редкую силу и упорство. Конечно, германец был сильнее и энергичнее римлянина, упорно преследовал свою цель, борясь с государством и почитая свое желание абсолютно значимым долгом. Но он, можно сказать, не отличал себя от своего рода и племени, не думал и не знал, сам ли он желает или только осуществляет общее желание рода или племени. И силен он — силой своего рода, своего племени.

Кельтские и германские боги не выделились их природы и не отдалились от людей; в религии варваров много было тех самых пантеистических мотивов, которых как раз недоставало индивидуалистической вере западного просвещенного общества. Крещение не истребило, конечно, этих мотивов, не стерло врожденных черт кельтского или германского нрава; тем более, что христианство отнюдь не отрицало относительной истины языческой веры и подлинной ее сущности: оно лишь «крестило» язычество. Поэтому, став христианами и внутренне восприяв христианство, варвары будили и оживляли не ощущаемые уже римлянами его тенденции. Церковь обрела, таким образом, новые творческие силы и могла теперь уже не только охранять культуру, но и заниматься культурной деятельностью: универсальное содержание начало наполнять универсальную форму. Очень важно тут по–настоящему оценить варварский аскетизм. Мы видели уже, как процветали духовная культура в кельтских ирландских (ирских) монастырях и как монахи ирландцы, позднее и англосаксы, проповедовали христианство германцам. Кельтские и германские монахи стали тружениками культуры, миссионерами, организаторами немецкой, а в VII веке — и общей Франкской Церкви. Кроме того, будучи крупными земельными собственниками, германские монастыри скоро превратились и в центры материальной культуры. С помощью организованной монахами Церкви Каролинги воссоединили ее с государством и возродили Франкское королевство.

В древности социальная (не социалистическая) германская стихия проявлялась в народных собраниях. Место этих собраний заняли короли. Но социальная стихия создала новые формы. — Столь необходимый подвергавшейся угрозе со стороны славян, аваров и арабов Европе класс воинов, представлявший и земельную знать, организовался на договорных началах. Этот процесс сущностно перестроил общие римлянам и варварам учреждения иммунитета, патроната–клиентелы и частной армии (военной дружины). Тем самым — уже в начале VII века — было организовано и новое Франкское государство. За 150–200 лет оно выросло в Каролингскую империю. А Каролингская империя — это, прежде всего, политическая форма европейской культуры.