61

Около 1000 г. до P. X. из индоевропейской «империи» выделились уже восточные арии (т. е. иранцы (мидийцы–персы), индийцы, армяне) и фракийцы, иллирийцы, греки и италийцы. Взаимодействуя между собой, начали, без сомнения, формироваться и новые индоевропейские народы — балты, славяне, германцы и кельты. Мы знаем уже, что кельты поработили часть германцев и вплоть до IV века господствовали в западной и южной Германии. В то время германцы жили в восточном Ганновере, Мекленгбурге, Померании, Шлезвиг–Гольштейне, Дании и южной Скандинавии. Линия Люнебург–Аллер–Магдебург–Заале–Элстер отделяла их от кельтов; другими соседями германцев были финны и лапландцы (в Скандинавии), балты, славяне и иллирийцы.

Раньше всего германцы распространились на севере, в Скандинавии; здесь они изгнали или поработили и ассимилировали туземных жителей. В четвертом веке они начали распространяться и в центральной и южной Европе, вытеснили, как упомянуто, кельтов и к III веку заняли уже прирейнские области; некоторые племена проникли даже в Галлию (germani cisrheani, nervii, treveri? [германцы, живущие по эту сторону Рейна, нервии, треверы]), где частично кельтизировались. Около 71 г. Ариовист во главе отрядов свевов и других племен переправился через верховье Рейна и завоевал Эльзас и Пфальц.

Еще раньше в восточной Европе утвердились пришедшие, видимо, из Скандинавии так называемые восточные германцы (Ostgermanen). Примерно в 200 г. до P. X. бастарны подошли к Черному морю; во II веке они были союзниками македонского царя и воевали у Дуная, в I веке их полки служили Митридату Великому. В первом веке после P. X. бастарны совершали нападения на римскую границу, в конце третьего немало их обосновалось во Фракии.

Однако основная масса восточных германцев составляла единую большую группу мелких народов, объединенных общим культом. Это были так называемые лугии, пришедшие в Силезию с побережья Балтийского моря. Один из народов лугийского союза, вандалы, — Плиний и Тацит вандалами (vandilii) называли всех восточных германцев — в IV в. после P. X. жили в Венгрии; откуда и отправились на завоевание Испании и Африки. Великую Польшу и северную Силезию заняли другие лугии — бургунды. К середине второго века после P. X. они очутились в Аламании, потом — в Сабаудии (Савойе), наконец, в V веке — в Галлии у Родана (Rhdne), т. е. в землях, впоследствии получивших наименование Бургундии.

Огромная роль в истории принадлежала готам (gutos, gutans), по имени которых греческий историк Прокопий называл всех восточных германцев. В этот народ, или союз народов, входили грейтунги и остроготы, т. е. блестящие, сияющие готы (austra = блестящий), тервинги, или висиготы, висиготы (vesu = хороший), тайфальг и гепиды. Как повествуют предания самих готов, они приплыли из Скандинавии и после долгой борьбы с ругиями и вандалами обосновались в устьях Вислы и Одера. В середине II века после P. X. готы начали спускаться к Черному морю, около 214 г. столкнулись с римлянами на границе Дакии, а примерно в 230 г. завоевали южную Россию и Крым. Отсюда они беспрестанно атаковали и грабили Римскую империю, часто в союзе с бастарнами, вандалами и другими германскими народами; стремились проникнуть в Дакию, Фессалию и даже в Грецию, тогда как пиратские их флотилии грабили у побережий Черного и Эгейского морей. После того как энергичный Клавдий II (Claudius Gothicus) остановил (269–270 гг.) рвущихся в империю готов, Аврелиан защищал от них дунайскую границу. Разбивший готов (332 г.) Константин Великий признал их римскими союзниками (foederati): за определенные субсидии они обязывались защищать римскую границу и посылать императору вспомогательные полки.

Так начался период 35–летнего мира. Висиготы, или возглавляемые висиготами племена, на некоторое время оставили скитания, предавшись земледелию, и постепенно романизировались. Ожила и торговля, как о том свидетельствуют археологические находки; с середины III века распространяется проповедуемое попавшими в плен римскими священниками христианство; возникает руническое письмо — алфавит, составленный из греческих и латинских букв. Готский христианский епископ (с 341 г., изгнан около 348 г.), арианин Ульфила (или Вульфила) перевел Св. Писание на готский язык. Правда, в то же самое время конунг независимых готов Атанарик [Атанарих] все еще боролся не только с римлянами и их союзником конунгом Фритигерном (который был арианином), но и с христианством.

Меньше известно об остроготах. С середины IV века их конунг Эрманарик [Эрманарих] владел южной Россией от Дона до Днестра; ему подчинялись восточные славяне, финны и балты (до Урала и Балтийского моря). Около 355 года пришедшие из азиатских степей гунны (hiungпи) атаковали живущих по другую сторону Дона аланов. После смерти Эрманарика (около 370 г.) остроготы вынуждены были признать власть гуннов, часть их, однако, бежала от гуннов на запад, некоторые — в области висиготов; висиготы же под предводительством Атанарика пытались сдержать гуннов на своей границе, у Днестра. Однако гунны вынудили готов отступить. Атанарик со своими готами отошел в карпатские области, а другие готы (висиготы и остроготы) обратились за помощью к римлянам и перешли через Дунай и Балканы. Многие из них были признаны федератами, однако, не получая от Рима ни провизии, ни земель, принялись жестоко грабить весь край, дошли до Константинополя, вторглись в Фессалию и Македонию (376–377 гг.). При Адрианополе была разбита армия императора Валента, и сам Валент погиб (378 г.). Только Феодосию Великому удалось усмирить готов: империя вновь признала их федератами и дала висиготам земли в Мезии (Moesia inferior, 382 г.), остроготам — в Паннонии (380 г.).

Победитель готов император Феодосий пользовался их поддержкой; и вплоть до 400 г. готские полки были лучшей армией империи. Однако воинами они были не самыми верными и не чрезвычайно беспокойными. Кроме того, в Константинополе вскоре усилилась партия римских националистов, которой и удалось (400 г.) усмирить мятеж готской армии, поднятый висиготом генералом Гайной. К тому же, еще при Феодосии в самом висиготском народе выдвинулась группа патриотов, мечтавших избавиться от римского ига и основать на месте империи независимое готское государство. Отпрыск знаменитого рода Балтов, Аларик, стал вождем этой патриотической партии и после смерти Феодосия (395 г.) был избран герцогом, или конунгом. Однако, несмотря на поддержку варваров, пришедших с другой стороны Дуная, висиготы мало что в состоянии были совершить. На протяжении четырех лет Аларик воевал и с Восточной империей, и с генералом Западной империи, вандалом Стилихоном, разоряя окрестности Константинополя, Македонию, Фессалию, Беотию, Аттику, даже Пелопонес, но, в конце концов, должен был уступить, получив титул magistri militum Иллирика и земли Эпира для расселения своего народа. Впрочем, успокоился он ненадолго, а поскольку для осуществления имперских устремлений готов необходимо было в первую очередь завоевать Италию, после вторжения вандалов и аланов в Норик и Рецию, сам Аларик вступил в Италию.

На страже рубежей Западной империи стоял отважный генерал и хитрый политик Стилихон, стремившийся вновь превратить готов в федератов и направить их походы в сторону Восточной империи. Стилихон уже рассеял при Фьезоле (возле Флоренции) предводительствуемые Радагесом полчища аланов, квадов, вандалов и остроготов. Возможно, он готовился возвести на престол своего сына. Так или иначе, сам Аларик понял, что великий его план неосуществим. Не имея сил одолеть Стилихона, он удовольствовался бы Нориком и субсидией, но после гибели Стилихона император не дал на то согласия. Тщетно пытался Аларик принудить Римский сенат провозгласить императором римского префекта Аттала [Приска], — о замене римской империи готской он уже и не помышлял. Император Гонорий оказался сильнее готского ставленника, а после того, как наместник Африки отказался поставлять хлеб, сторонники Аларика не могли уже жить и воевать в Италии. Аларик вновь пытался договориться с Гонорием, согласившись сбросить своего императора Атгала. В конце концов, обманутый Гонорием и окруженный со всех сторон врагами, он жестоко разграбил Рим (410 г.) и начал готовиться к походу в Африку. Потерпев неудачу в этом походе, висиготы вынуждены были оставить Италию. После смерти Аларика (410 г.) новый конунг Атаульф отвел своих подданных в Галлию (412 г.).

Сам Аларик вынужден был отказаться от первоначального блестящего замысла висиготов, избрав и даже свергнув, наконец, своего императора. Женившись на взятой в плен сестре Гонория Галле Плацидии, Атаульф заявлял о своем желании укрепить империю за счет молодых готов. В известном смысле он возродил идею Феодосия Великого, стремившегося усилить римское государство готской армией; однако Атаульф воспринял эту идею на свой, готский, лад. Неслучайно, может быть, он окрестил своего сына Феодосием, временно вновь провозгласил Атгала императором и расширял границы готского государства в Галлии и Испании. Следует признать, что сами римляне препятствовали римской политике Атаульфа; кроме того, существовала еще национальная готская партия, вновь усилившаяся после смерти Атаульфа (415 г.). Правда, конунг Валлия сделался римским федератом, получив от Рима земли в провинции Aquitanica secunda, между Нигером (Loire) и Гарумной (Garonne), но это была лишь формальная зависимость, и уже преемник Валлии Теодорик I (418–451) стал, во всяком случае, фактически совершенно независимым правителем. Теодорик II даже посадил на императорский престол галла Авита, вскоре убитого в Риме Рикимером. Однако по–настоящему организовать готское государство в Галлии и Испании удалось только Эйрику (466–484).

При Эйрике [Эйрихе] висиготы владели большой частью Испании (провинциями BaeticM, Lusitania, Carthaginensis) и всей Галлией между Нигером, Роданом, Пиринеями и обоими морями, а с 477 г. — землями между Роданом, Друенцией (Durance) и Альпами, кроме того, испанской провинцией Tarraconensis. Эйрик был самым могущественным германским королем; его помощи искали терзаемые франками герулы, варны, тюринги (жившие тогда в нынешней Бельгии и Голландии) и желавшие избавиться от Одовакара италийские патриоты. Висиготский король вел переговоры не только с испанскими свевами, африканскими вандалами и тем же Одовакаром, но и с самим восточным императором и, возможно, даже с атаковавшими Восточную империю персами. Он энергично управлял своим государством: публиковал законы, говорившие об обычаях готов и их отношениях с живущими в готском королевстве римлянами. При его преемнике Аларике II, в 506 г., был издан отредактированный комиссией правоведов и признанный собором священства и знати краткий свод римских законов (Lex Romana Visigothorum, или Breviarium Alarici). Но в 507 г. началась война с франкским конунгом Хлодвигом, который оттеснил висиготов к Пиринеям. Большая висиготская империя превратилась в Испанское королевство.

Готов, как и вообще восточных германцев, долгое время ослабляла приверженность арианству. Водительствуемые своими епископами галло–римляне, разумеется, предпочитали франкского короля арианскому, — пусть и варвара, но, по крайней мере, исповедующего национальную римскую веру. Даже в Испании воюющие с еретическою властью католики чуть было не свергли эту королевскую власть и всячески препятствовали укрепляющему ее Леовигильду (умер в 586 г.). В конце концов, его сын Реккаред стал католиком (589 г.), привлек тем на свою сторону могущественный католический епископат и сплотил испано–римлян с готами в единый народ, издавая общие для всех своих подданных: римлян, готов и свевов — законы. Вскоре Рецесвинд опубликовал новый, также единый для всех кодекс (Lex Romana Recesvindiana, или Liber judiciorum), проникнутый духом римского права, и отменил Breviarium Аларика. Сами короли стали устраивать свой двор по византийскому образцу; с готского языка перешли на латынь; знать и первосвященники сделались патриотами. Самым важным учреждением стали соборы Испанской Церкви, где, в новой столице, Толедо, обсуждались и церковные и государственные дела.

Очевидно, что на месте готского королевства возникло совершенно новое государство нового народа. Подлинной королевской власти оно, к сожалению, уже не имело. После того, как вымерла древняя династия Балтов (531 г.), короли не могли уже создать новой, но вынуждены были по мере сил бороться с усилившейся знатью и епископами. В седьмом веке королей начинают избирать, и, когда арабы готовились к походу на Испанию, знать возвела на престол никому неведомого Родерика [Родериха].

62

Тем временем как висиготы скитались по всей империи, большинство остроготов все еще пребывало в зависимости от гуннов. Гуннов же, разделившихся на несколько народов, вновь объединили их правители: Руа и, после его смерти (433 г.), братья Бледа и Аттила. Аттила правил большой империей, простиравшейся от долины притока Дуная Тисы на восток за Черное Море и на запад до областей центральной и южной Германии. Как и государство Эрманарика, империи кельтов, лигуров, а, возможно, и самих индоевропейцев, Гуннская империя объединяла разные народы, но была организована азиатскими номадами и весьма опасна соседствующей с ней империи римлян. Восточные и западные императоры должны были платить Аттиле субсидию, вернее, дань; а знаменитый Аэций пытался защитить авторитет западных императоров при помощи гуннских наемников. Сестра императора Валентиниана III Гонория сообщила гуннскому владыке о своем желании выйти за него замуж; Аттила же, требуя неслыханного приданного — половины Западной империи, — вел переговоры с висиготами, а, возможно, и с вандалами, готовясь отвоевать то, что римляне отказались отдать добром. Большая армия Аттилы (возможно, 500.000 воинов) вторглась в Галлию, но Аэций и его союзники висиготы отразили нападение гуннов (битва наКаталаунских полях, около Орлеана). На другой год Аттила разорил северную Италию до реки По. Однако в 453 г. «бич Божий» Аттила умер, империя его вскоре рассыпалась и перестала устрашать римлян.

Остроготы, подпавшие под власть гуннов, жили отдельным народом, возглавляемые конунгами из рода Амалов; участвовали они и в походе Аттилы на Галлию, а после распада гуннской империи обосновались, в качестве римских федератов, в Паннонии, где в 380 г. получили уже земли их соотечественники; кроме того, в самой империи много остроготов и целые полки их служили императору. Большое влияние оказала на готов римская культура: романизировались готские воины и полки, еще более — генералы; романизировались живущие в Константинополе готы заложники, такие как Теодорик Великий, который, хоть и не выучился латинской грамоте, зато научился уважать культуру и политический порядок римлян; романизировались и готы, возделывавшие земли в Паннонии, тем более что здесь оставалось немало римских земледельцев. В Паннонии готы стали христианами арианами. Христианство, однако, мало изменило воинственный нрав готов. К тому же, им пришлось защищать свои земли от других германцев, составивших в 569 г. крупную коалицию свевов, скиров, ругиев и гепидов; воевали остроготы и с римлянами, — то, не дождавшись обещанного провианта, то, желая получить новые, лучшие, чем в Паннонии, земли. Поскольку готы подступали к самым стенам Константинополя, разоряли Македонию и Фессалию, кроме того, совершали набеги на империю в союзе с мятежными готами, императоры, разумеется, желали избавиться от опасных союзников. Уже в 483 г. император Зенон признал конунга Теодорика (родился около 455 г., конунгом избран в 471 г.) «magister militum praesentalis [военныймагистр, обличенный полномочиями]», обещал ему консульский титул и дал его готам земли в Дакии и Мезии (Moesia inferior). Но поскольку Теодорик и тогда плохо уживался с империей, Зенон предложил ему изгнать из Италии Одовакара и вместо него от имени императора управлять западными землями (488 г.).

После распада своего народа скир Одовакар сделался начальником гвардии западного императора. Гвардия же эта, как и вся римская армия, давно превратилась в сборище разных варварских полков. Большинство генералов были варварами и воевать могли не иначе, как в союзе с варварами. К примеру, Стилихон опирался на висиготов, а «последний римлянин» Аэций — на гуннов. В руках этих генералов очутилась вся реальная власть и вся политика империи. Правда, Стилихон и Аэций были убиты сторонниками императора; зато Рикимер поставил своих избранников императорами, а потом устранил их, и даже чеканил деньги со своей монограммой. Его преемник, бургундский конунг Гундобад, возвел на престол Гликерия; когда же восточный император послал Непота, варвар патриций Орест поднял мятеж и посадил на престол своего сына Ромула, шутки ради нареченного Августулом (475 г.). Однако власть захватил Одовакар — вождь германских наемников, требовавших для себя земель. Германские солдаты признали его конунгом, и, одержав победу над Орестом и низложив его сына, он пытался править Италией от имени восточного императора, ибо другого императора италийцы уже не желали. Поскольку предводители варварской армии давно уже были у власти, новый порядок фактически мало отличался от времен Гундобада и Рикимера, однако в правовом отношении он оставался не вполне ясным. Германский конунг Одовакар мог управлять западной частью империи (в то время — одной Италией) только в качестве имперского магистрата и уполномоченного императора Зенона. Одовакар так же, как впоследствии Теодорик, сохранил всю прежнюю государственную организацию и прежних чиновников; от имени императора назначал консулов и, хотя сам был арианином, опекал Римскую Церковь. В русле прежней политики он защищал империю от варваров, искал мира с висиготами вандалами, от которых получил большую часть Сицилии, воевал с ругиями и другими германцами из–за границ северной Италии. Однако формально император Зенон так и не признал Одовакара, не зная, кому отдать предпочтение — Одовакару или владевшему Далмацией «императору» Непоту. Правда, в 480 г. Непот был убит, и Одовакар захватил Далмацию; но Зенон готовил уже Одовакару нового противника, желая избавиться от острогота Теодорика. Только тогда Одовакар провозгласил цезарем своего сына, тем самым заявив о себе, как о независимом правителе.

Впрочем, ненадолго. — Вторгшийся в 488 г. в Италию Теодорик одержал победу над незадачливым конунгом и покорил Италию. Однако после гибели Одовакара остроготы возродили и по–настоящему осуществили его политическую идею. Ибо (в правовом отношении) конунг остроготского народа правил римлянами и всей страной только потому, что был уполномоченным восточного, и ныне единственного, императора и римским патрицием. Будучи патрицием, т. е. «отцом императора» (pater — патриций), сам он именовался «Flavius Theodoricus rex [царь Флавий Теодорик]», но издавал только эдикты (как магистрат), а не законы (как император), чеканил деньги с изображением императора и в мыслях не имел сделать своих готов римлянами. Если римляне в бургундских и висиготских государствах отличались от германцев в отношении гражданского права, то в Италии готский народ от римлян отличался и политически. Будучи и германским конунгом, и заместителем императора, Теодорик единственный объединял римлян с готами. Готское государство — Италия, Далмация, Норик, Реция, Паннония И, часть провинции «Moesia superior [Верхняя Мезия]», Сицилия, а позднее и Швейцария — составляло большую область империи, где готский народ был армией «союзников» (foederati), а римляне — гражданским населением. Готы получили землю главным образом в северной и восточной Италии, но жили согласно своим обычаям и законам, не смешиваясь с римлянами.

Все это опять же представляло собою не что иное, как преобразованный на готский манер замысел Феодосия Великого. Понятно, что почитавший римскую культуру Теодорик (ум. в 526 г.) и его преемники желали окультурить, т. е. романизировать готов, а тем временем усердно опекали римскую культуру. Самыми главными советниками и помощниками конунга здесь были сами римляне — Симмах, философ Боэций и, в первую очередь, Кассиодор, который конкретизировал и формулировал идеи Теодорика, редактировал его эдикты и сам, несомненно, создал множество проектов, будучи не только прекрасным стилистом, но и толковым политиком и большим патриотом. Кажется, с одобрения Кассиодора Теодорик пытался по возможности смягчить религиозный антагонизм межу католиками и арианами. Варвар арианин не только не преследовал католиков, но чтил папу больше и осуществлял надзор за католической Церковью тактичнее, нежели римские и ромейские императоры.

Однако, не желая заставлять свой арианский народ исповедовать католичество, Теодорик не мог решить религиозной проблемы, которая, как мы видели, была и самой серьезной проблемой новой культуры, Он, арианин, ее даже не разглядел. И в самом деле, поскольку ариане признавали Христа только человеком, то не могли уже считать Церковь телом Богочеловека, а христианскую культурную деятельность — абсолютно значимым делом Богочеловека. Арианская Церковь, хотя и признавала таинства, была учреждением человеческим и только человеческим, весьма похожим на какую угодно религиозную организацию язычников. Таинства и иерархия этой Церкви — непоследовательно сохраняемая арианами традиция, остатки подлинного христианства. Арианин в принципе не мог понять культуру так, как ее понимали Византия или папский Рим. Стало быть, Теодорик был чужд нарождающейся европейской культуре, будучи лишь хранителем гибнущей культуры Рима.

Вероучительный антагонизм не смягчался, служа мотивом и оправданием национальной борьбы. Готы косо смотрели на римскую политику своих конунгов — Теодорика, его дочери Амаласвинты и [его племянника] Теодахада [Теодата]. Многие римские магнаты, хотя и служили конунгу и рабски восхваляли его в льстивых панегириках, вовсе не были ни его, ни Кассиодора сторонниками. Они, особенно знать в самом Риме, поддерживали тайные сношения с византийцами, с несказанным нетерпением ожидая, когда же, наконец, императоры сбросят этого новоявленного Стилихона, а тем временем плели интриги и старались превратить папскую курию в центр национальной оппозиции (§ 52). Теодорик вынужден был покарать смертной казнью «главу сената» Симмаха и его зятя философа Боэция. Чувствуя себя в окружении предателей, он упрятал в тюрьму своих посланников, — в том числе и папу Иоанна I, — не сумевших уговорить императора прекратить преследования ариан. Но все это мало помогло, поскольку самым большим противником готов была Византия, все еще не потерявшая надежды вернуть фактически потерянную Италию.

Воспитанник Византии, Теодорик был прекрасно знаком с планами византийцев и их хитростью. Поэтому он попытался образовать сильную коалицию германцев, способную оказать сопротивление императору и защитить германцев и их арианскую веру. Он взял в жены (493 г.) сестру франкского конунга Хлодвига; дочери его вышли замуж за бургундского принца и висиготского конунга Аларика II; сестра — за вандальского конунга. Даже конунг живущих при Дунае герулов стал союзником остроготов. Однако ни бургунды, ни висиготы, ни франки, не говоря уже о герулах и вандалах, не были горячими сторонниками культурно–политической программы Теодорика. Если Теодорик желал частично поддержать традиции империи, всех их больше занимали собственные национальные и эгоистические интересы. Вандальский конунг вел тайные переговоры с византийцами, которые разоряли морское побережье Италии, желая помешать обороняющим Галлию от франков остроготам. А франк Хлодвиг завоевал едва ли не все висиготские земли в Галлии (507 г.). Самому Теодорику удалось несколько обуздать экспансию франков и сохранить международное значение своего государства. Но не прошло и десяти лет, как (533 г.) началась борьба с Юстинианом, и византийцы добились–таки своего, уничтожив очутившееся в изоляции остроготское царство (533 г.).

Пятнадцатью годами позже (568 г.) в Италию вторглись лангобарды — те же восточные германцы, с острова Готланд пришедшие в область, прилегающую к низовью Эльбы. Возможно, уже в начале четвертого века скитания привели их в окрестности Литвы, а в V–VI веках — в Австрию, Моравию, Богемию, Паннонию и, наконец, в Норик.

63

За исключением лангобардов и висиготов, сильных и долговечных государств восточным германцам создать не удалось. Они словно проскользнули через подлинную Германию, сталкиваясь с другими народами и собственными соотечественниками, пока не проникли, в конце концов, в империю и не романизировались. Висиготы и лангобарды, о которых речь пойдет позднее, в VII веке пытались создать государство нового типа; другие только служили старой культуре Рима, утратив за время этой службы свою национальность и совершенно исчезнув. Поэтому, ведя речь о восточных германцах, нам и не было нужды углубляться в древнегерманскую историю. С Римом и Европой эту историю объединяют только западные германцы.

Невозможно представить себе, будто древние германцы были подлинными номадами или занимались исключительно животноводством, — уже индоевропейцы занимались земледелием. Трудно проследить прогресс земледелия со времени неолита до завоевания римлянами центральной Европы. Но то, что центральная Европа будто бы была краем непроходимо густых лесов и болот, как обычно интерпретируются тексты Цезаря и Тацита, — чистейшей воды фантазия. Плодородные земли имелись повсюду; их люди и возделывали, а в непроходимые чащи далеко не забредали. Новые археологические находки ясно показали, что в центральной и северной Европе земли обрабатывались уже четыре или даже пять тысяч лет тому назад. И сегодня имеется немало населенных мест, со времен неолита остающихся земледельческими поселениями. Известно, какие зерновые культуры выращивали древние германцы, как удобряли землю, как молотили, пекли хлеб, какие использовали орудия и т. д.

Однако германцы обрабатывали все те же земли неолитийцев. Новых не распахивали или распахивали очень немного. Слишком много потребовалось бы для этого труда, техники и организации, слишком много инициативы, земледелие же, пожалуй, наиболее консервативная разновидность хозяйства, да и не одним земледелием жили германцы. Продолжительное время возделывавшее плодородные долины неолитических времен, лесные опушки и поляны племя, в конце концов, истощало свои земли и вынуждено было искать новые, тем более, что население непропорционально возрастало. Нередко часть народа, обычно — определенная его единица,«gau» или по–латыни pagus, то есть несколько родов, по решению собрания своего народа, оставив свои земли и родину, отправлялись на поиски новых земель, чтобы облегчить существование оставшихся. К примеру, после одного большого наводнения ушла из Ютландии часть кимбров. Треть лангобардского народа, т. е. определенные жребием роды, оставили свое отечество, остров Готланд; по–видимому, и переселившиеся лангобарды, страдая от разливов Эльбы, в свой черед выслали часть своих соплеменников с новой родины. Часть вандалов переселилась из Венгрии, чтобы уменьшить плотность населения в стране. Истощившие земли Паннонии остроготы снялись с места в поисках новых земель.

Это был долгий, можно сказать, непрерывный процесс, замеченный, но, видно, плохо понятый Цезарем, Тацитом и авторами использованных ими сочинений. Почти безостановочно блуждали германцы в поисках все новых земель; но перемещения их не были хаотическими. Собрания народа и пагов (gau), роды и их предводители, или старейшины, дуки–герцоги (= военачальники) или конунги (не повсюду эти господа были) указывали, куда идти, кому и какие земли отводить. Это проясняет подлинный смысл трудного текста Тацита (Germ. 26), в котором многие историки хотели найти аргументы в доказательство существования у древних германцев аграрного коммунизма.

Agri pro numero cultorum ab universis invicem occupantur, quos mox inter se secundum dignadonem partiuntur; facilitatem partiendi camporum spatia praestant. Arva per annos mutant, et superest ager. Nec enim cum ubertate et amplitudine soli labore contendunt, utpomaria conserant etprata separent et hortos rigent: sola terrae seges imperatur. Unde annum quoque ipsum non in totidem digerunt species: hiems et ver et aestas intellectum et vocabula habent, autumni perinde nomen ac bona ignorantur [Поля, в соответствии с числом земледельцев занимают все, которые затем делят ее между собой в соответствии с положением; пространства предоставляют возможность разделения полей. Они ежегодно меняют поля, а поля все равно достаточно. Ведь они не состязаются трудом с плодородием и обширностью полей, чтобы сажать фруктовые сады и огораживать луга и поливать сады; характер земли требует посева. Отсюда также и самих времен года они не все виды исчисляют: зима, весна и лето им известны, и у них есть соответствующие названия, равным же образом осени не знают они ни названия, ни благ].

Тацит — гениальный писатель и относительно добросовестный историк; прежде чем писать о германцах, перечитал все о них доступное. Но, прежде всего, он — ритор, любитель выразительных антитез и изящной темноты слога, в придачу, — стоик моралист, желающий сорвать маску с лица развращенных римлян. Поэтому он без меры хвалит диких, но добродетельных германцев и описывает их нравы с неизменной оглядкой на римское просвещенное общество. К примеру, хвалит он германских дам, которые не пишут billets doux (litterarum secreta), забывая прибавить, что они и писать–то не умели. И в цитированном нами тексте Тацит дает понять, как неправильно ведут себя римляне. — Германцы не знают, что значит спекулировать (ferns agitare) и пускать деньги в рост (in usuras extendere), хотя об этом вовсе не было нужды говорить, поскольку мы упоминали уже (в 5 разделе), что германцы мало ценили золото и серебро. Так вот, германцы — не то что римляне, спекулирующие не только деньгами, но и землей, всеми правдами и неправдами расширяющие свои латифундии и отнимающие участки у мелких собственников. Крупные помещики захватили едва ли не все земли в государстве и вовсе не думают о бедных. Свободной земли не осталось и на понюх: латифундии, как говорит друг Тацита Плиний, perdidere Italiam, jam vero et provincias [погубили Италию, равно как и провинции]. Германцы же — совсем другие люди.

Все (universi) — все племя, весь паг, весь отряд воинов сородичей занимает землю; причем — pro пите re cultorum et invicem [no числу обрабатывающих и по очереди]. «Invicem» значит не попеременно, как думали многие историки и филологи, готовые даже читать вместо «invicem» «in vices» (= попеременно, друг за другом), а просто — «с оглядкой на других», «так что всякий имел в виду права, интересы и желания других». (Вот, до чего добродетельны германцы!) «Ab universis invicem» — почти синонимичное пояснение слов «pro numero cultorum». Стало быть, германцы занимают земли (разумеется, придя в другую область и завоевав ее) «пропорционально числу земледельцев», желая соблюсти права всех и каждого. Все сообща они делили между собой землю, однако — secundum dignationem, т. е. «согласно достоинству каждого» (ибо dignatio здесь = dignitas): так, что богатый и благородный человек (— Тацит отнюдь не демократ!) получал больше: дело в том, что с незапамятных времен у германцев была своя знать. Знать получает больше земли; не следует, однако, по мнению Тацита, усматривать в том несправедливость, поскольку обширных земельных пространств (camporum spatia) хватает на всех, а германские магнаты, как сказано, не захватывают земель государства и бедных людей, не стремятся основывать латифундии. Superest ager — остаются свободные земли, хотя, в сравнении с римским, германское хозяйство весьма примитивно. В самом деле, по прошествии некоторого времени (perannos; «ежегодно» = per singulos annos, или quotannis) земледелец mutat arva, т. e. оставляет старую пашню и принимается возделывать новую, прежде не возделывавшуюся. Культурный римлянин Тацит желает особо подчеркнуть примитивный характер германского земледелия: они, мол, не состязаются с плодородием почвы, не работают, засучив рукава; не сажают яблонь, не орошают своих садов, не огораживают искусственных полей (prata), как это делают римляне. Довольствуются хлебными злаками. Эти варвары совершенно не похожи на культурных людей: иначе называют зиму, весну и лето, имени же и плодов осени не знают вовсе!

Луга, которые хвалил Плиний, и леса не были, конечно, поделены. Но такие неподеленные земли имелись и в поместьях и деревнях «индивидуалистов» римлян (communia, ср. §§ 7–8), римлян же никто еще не объявлял коммунистами. Так что от знаменитой аграрной коммуны германцев, так называемой Markgenossenschaft, или марки, не остается и следа. Слово марка (тагса), правда, существовало, но обозначало только границу или же определенную земельную площадь, округ, позднее — приграничный округ (ср. Grafschaft — Markgrafschaft). По мнению многих, особенно немецких историков (Eichhorn, Zeuss, Maurer, Thudichum, Gierke [Эйхгорн, Цейс, Маурер, Тудигем, Гьерке]) древнегерманская марка была аграрным сообществом свободных земледельцев (сперва — родственников, позднее — соседей, vicini). Марка как единица народонаселения определенной территории, была собственницей всей земли; в древности она организовывала общее, коммунистическое земельное хозяйство, позднее выделяла каждому поселянину (Markgenosse) определенные наделы на разных полях и присматривала за неподеленными землями. В таком смысле эти историки и толкуют тексты Тацита и, еще усерднее, Цезаря, но опираются они при этом не на тексты, а на общие социологические гипотезы (притягивая за уши обязательное общественное развитие) и аналогию со средневековыми поместьями и селами. К сожалению, средневековое село, могущее, как будто, послужить подтверждению гипотезы марки, является не остатком глубокой древности, но плодом продолжительной деятельности помещиков; кроме того, об этом селе мы знаем только из источников XII и позднейших веков, ибо тексты Тацита, Цезаря и варварских законов (Lex Visigothorum, Lex Burgundionum, Lex Salica и др.) проще и естественнее объяснять иначе, нежели хочется упомянутым историкам.

Тацит ничего не знал ни о «коммунистическом» земельном хозяйстве, ни об общем владении марки, села, рода. Напротив, он говорит, что германцы возделывают землю индивидуально и живут порознь. —Colunt discreti ас diversi, ut fons, ut campus, ut nemus placuit… Suam quisque domum spatio circumdat [Землю обрабатывают раздельно и порознь, как кому понравился источник, поле или роща… Каждый окружает свой дом свободным пространством] (6). Разумеется, германцы понимали собственность иначе, нежели римские правоведы. Но простой человек сам обрабатывал свою землю, а кто побогаче, — держали на своих землях рабов. С рабами они обходились иначе, нежели римляне, которые в это время организовали плантационное хозяйство, но не переставали и сами о хозяйстве заботиться. Германский раб, по свидетельству Тацита, имеет свой дом, своих пенатов (suam quisque sedem, suos penates regit). Господин требует взамен назначенное количество зерна, скота и одежды, больше работать раб не обязан (servus hactenus paret). Сам Тацит сравнивает этого германского раба с римским колоном. Отсюда явствует, что среди германцев были и крупные помещики. Немудрено, если fortissimus quisque ас bellicosissimus nihil agens [самый храбрый и воинственный не делал ничего], не работал вовсе, оставляя заботы о доме, пенатах и земле женщинам, старикам и вообще — беспомощным членам семейства. Не следует только думать, будто все германцы были такими fortissimi ас bellicosissimi [самые храбрые и воинственные].

В конце первого века после P. X., когда была написана Germania [Германия], западные германцы (их жизнь Тацит знал лучше) кочевали мало; поэтому складывалось впечатление, что они — достаточно давние и оседлые земледельцы. В середине первого века до P. X. Цезарь познакомился с другой стороной жизни германских народов, когда они начали воевать между собой, ища новых земель. Походы Цезаря и завоевание Галлии начались после выступления Ариовиста против галлов. Так что Цезарь описал не раннюю стадию истории германцев, а иное — кочевое — их состояние. Как до Цезаря германцы были оседлыми, так и после Тацита не раз еще кочевали. Совершенно естественно, что при Цезаре, в пору войн и скитаний, обнаружились формально организующие моменты германского хозяйства.

Описанных Цезарем германцев больше всего в жизни занимало военное дело и охота — vita omnis in venationibus atque in studiis rei militaris consistit [вся их жизнь состоит в охоте и занятии военными делами] (De bello Gallico, VI, 21,4). Земледельцами они были посредственными — aegriculturae non student [о сельском хозяйстве не заботятся]; питались молоком, сыром и мясом. Конечно, когда нужно искать, где обосноваться, и вести войну, — тут уж не до земледелия. Кроме того, в годы войны и переселения народов утвердилась власть: вожди родов, местами — герцоги и конунги. Magistratus ас principes, или principes геgionum atque pagorum [предводители регионов и пагов], придерживались взглядов, соответствовавших положению самого народа. Согласно Цезарю, они не хотели, чтобы народ, занявшись земледелием, отвык от войны и ослабел, живя легкой жизнью и предаваясь накопительству. Деньги, состояние, большое поместье — это, мол, причина социальной борьбы и революций. А ни социальной борьбы, ни революций вожди не желали. По мнению Цезаря, они (как и сам он!) были выразителями демократического и эгалитарного идеала. Очень может быть, что вождь римских демократов (племянник Мария и зять Цинны) и будущий основатель демократической империи многое прибавил от себя. Возможно, это не германских «магистратов» и «принцепсов», но собственное его мнение. Такова уж участь историка, что о германцах ему рассказывает то стилизующий их жизнь мечтатель стоик, то — генерал–политик и рационалист–демократ.

Бог с ними; во всяком случае, вожди племен (magistratus ас principes) ежегодно выделяют землю родам и совместно живущим семьям, а по истечении года заставляют (?) их переходить на другие земли — in annos singulos gentibus cognationibusque hominum, qui una coierunt quantum et quo loco visum est agri attribuunt atque anno post alio transire cogunt (22, 2). Выходит, германцы не знали, что такое земельная собственность: neque quisquam agri modum certum aut fines habet proprios [никто не имеет определенного размера поля или собственных пределов]. Не было, по утверждению Цезаря, земельной собственности и у свевов — privati ас separati agri apud eos nihil est [частных и отдельных полей у них нет], свевы же — gens longe maxima et bellicosissima Germanorum omnium [Род самый большой и воинственный из всех германцев] (IV, 1, 3, 7). Из цитованного высказывания, однако, не следует еще, что весь род сообща возделывал выделенную ему землю и что земельное хозяйство не было индивидуальным. Цезарь говорит только (возможно, он хотел напомнить о программе демократической партии и неудавшихся реформах демократов), что у свевов не было земельной собственности. В самом деле, нельзя говорить о земельной собственности, об индивидуальной или семейной земле (privatus ас separatus ager), если германцы каждый год переселялись с места на место; ведь сам Цезарь прибавляет: neque longius anno remanere uno in loco colendi causa licet [и им неугодно оставаться долее одного года в одном месте для возделывания земли]. Но недаром свевы, согласно характеристике Цезаря, — наиболее воинственный германский народ, насчитывавший 100 пагов. — Ежегодно они призывают на военную службу 100.000 человек (по 1000 от каждого пага), а оставшиеся работают на земле: reliqui, qui domi manserunt, se atque illos alunt [прочие, которые остались дома, кормя их и себя]. Однако и это не заставляет нас предполагать, будто хозяйство германцев (свевов) было общим. Чтобы коммунистическое хозяйство было прибыльным и вообще могло существовать, необходима хорошая земледельческая техника. Как могла существовать, и кому нужна была коммунистическая организация труда, если каждый год вспахивались новые земли, если пахала поле самая примитивная лошадь или же копошились на пашне бабы да едва волочащие ноги старики? Правда, не столь уж примитивно было даже земледелие германцев–кочевников, и, по свидетельству самого Цезаря (II, 4, 1; ср. I, 28, 4), на новых землях они поселялись propter loci fertilitatem, propter bonitatem agrorum [вследствие плодородия почвы и качества полей]. И все же, чтобы воображать себе примитивный аграрный коммунизм, нужно без меры любить никому еще не ведомое коммунистическое отечество, а не заниматься исследованием истории; тут потребна не гегелевская уже, а марксистская «философия». Ибо земледелие изначально было и по сей день остается промыслом отдельного человека, отдельной небольшой семьи. Воинов кормить земледельцы могли и проще, — отдавая им часть урожая. Требовать от земледельцев продуктов могли и племенные вожди, как того нередко требовали от побежденных врагов или союзников. Тацит говорит, что германцы отдавали своим вождям (principibus, возможно и просто магнатам) часть скота и зерна, quod pro honore acceptum etiam necessitatibus subvenit [каковое, полученное в качестве награды, помогает также насущным необходимостям] (Germ. 16).

Сторонники аграрного коммунизма древних германцев не хотят верить рассказу Цезаря о демократически–эгалитарных соображениях германской власти. Цезарь, правда, многое домыслил. Описывая жизнь германцев, он стремился популяризировать программу римских демократов и многое понял превратно. И все же соображения эти признать проще, нежели теорию марки. Вынужденные непрерывно воевать и искать новых земель, германцы, как их описал Цезарь, подчиняли организацию своей жизни военным интересам. Переходя почти ежегодно с одного места на другое, они не могли слишком усердно заниматься земледелием (aegriculturae non student), потому вновь возросло значение животноводства. Племенные вожди (magistratus ас principes), местами — военачальники (герцоги–дуки) получили, конечно, большую власть. От имени народа они занимали завоеванные земли, наделяли ими роды и семьи, надзирали за земельным хозяйством, кое–где, возможно, и возник «военный социализм». Сомневаюсь только, чтобы власти принуждали германцев каждый год переходи' ь на новые земли. Германский народ — не какая–нибудь зернофабрика или «колхоз»; и власть, несомненно, о войне и добыче думала больше, нежели об организации земельного хозяйства. Германцы постоянно меняли земли (только земли, а не свои хижины!), — таково уж было их земельное хозяйство. А Цезарь, видя, что германские «магистраты» делят землю между родами, вообразил, что те же «магистраты» заправляют всем на свете и даже transire cogunt [заставляют переходить]. Римской земельной собственности у германцев не было, но хозяйство они вели, полагаю, индивидуально, и даже во времена Цезаря и «переселения» были среди них крупные помещики. Чем же иным отличались от простых людей все эти principes и magistratus, не говоря уже о герцогах и конунгах?

По словам Hoops'а [Хупса] (Waldbaume und Kulturpflanzen im germanischen Altertum, 1905) переселение германцев следует представлять «nicht als blosse Kriegsexpeditionen, sondern als langsame, etappenweise Wanderungen mit kiirzeren oder langeren Ruhepausen und Niederlassungen [He просто как военные экспедиции, но как медленные, поэтапные переходы с короткими или длительными остановками и поселениями]». Земледельцы германцы искали земель, коих в Римской империи было великое множество, особенно — с III века, когда резко сократилось население империи, а плодороднейшие земли пришли в запустение. Сами императоры отдавали пленников германским помещикам; эти германцы становились колонами. Мы говорили уже (§ 16) о <daeti», «gentiles» и в целом о новых германских поселениях в империи. Пользуясь физическим термином, отношения империи с германцами можно охарактеризовать как постоянный «осмос». Будучи земледельцами, германцы без труда могли приобщиться к формам римского земледелия. Хотя население и разрослось довольно значительно, только это римское земледелие и могло остановить переселение германцев, поскольку не заставляло искать все новых и новых земель.

64

Если земледелие вынуждало германцев кочевать, то благодаря относительной его примитивности им было еще легче делать это. Германцы не отказались окончательно от животноводства и еще во времена Тацита радовались своим стадам. Они все еще были подвижны — подвижны и воинственны! Точно унаследовали склонность к экспансии, отличавшую лигуров, индоевропейцев и кельтов, а в V веке проявившуюся в империи гуннов. Легко и скоро создавали они большие союзы, или империи разных народов, а не одних только германцев, но еще легче и скорее эти империи распадались. В германцах в примитивном виде бушевала та же стихия, которая в свое время создала Римскую империю, и все еще ее поддерживала. Только так можно объяснить политику как восточных, так и западных конунгов. Но, лишь романизировавшись, германцы усвоили принципы государственной организации. Вообще же все германские империи были слабо организованы.

Формировались они, когда какое–нибудь одно усилившееся воинственное племя (Herrenvolk) покоряло другие. Но никакое племя не могло организовать своей империи, само не обладая сильной государственной организацией. Началом и основанием социальной и политической жизни был род — естественное единство семей, верящих в общность своего происхождения. Германская семья — живой организм, живая социальная личность. А живая социальная личность — это такое множественное единство, которое, не существуя вне образующих его индивидов, актуализируется и проявляется в каждом из них, а каждый из них действием и жизнью актуализует, хотя и своеобразно, это единство. Римлянин времен империи — прежде всего индивидуалист (ср. § 21), живущий сам по себе, словно бы и не был он индивидуацией семьи. Германец — отнюдь не индивидуалист, поскольку в его жизни и деятельности живет и действует, можно сказать, его семья. Его воля и мирочувствование — это воля и мирочувствование его семьи. Он — лицо своей семьи, а не собственная личность, и силен силою своей семьи. Разумеется, это моя социальная метафизика, но ее превосходно и неожиданно подтвердил… Тацит, говоря об обычаях германцев.

Существовало несколько германских народов, не позволявших вдове вторично выходить замуж: женщина выходила замуж только один раз, чтобы «любила мужа не как мужа, а как само таинство супружества, как самое семью», пе tanquam maritum, sed tanquam matrimonium ament (Germ. 19). He девушка приносила приданое, а юноша — и какое приданое! Это не какие–нибудь украшения римских дам, а быки, конь, щит, копье и меч. «Приносящий такое приданое берет в жены девушку, а она, в свой черед, вручает мужу оружие. Это — крепчайшая связь, священное таинство и боги бракосочетания». Жена с самого первого дня — сотоварищ мужу в трудах и опасностях. Она ведет хозяйство, работает, поскольку воинственный лентяй–муж работы не любит. Во время боя жены страшным криком ободряли павших духом воинов. Sic vivendum, sic pereundum [Так надо жить, так надо погибнуть].

Семья — это определенная индивидуальность; редко кто кроме магнатов имел несколько жен, однако: non libidine, sed ob nobilitatem [не из похоти, но вследствие знатности]. Эта семейная индивидуальность проявляется, точно бы воплощается, поскольку приданое и подарки молодой составляют семейную собственность, пуще ока оберегаемую родителями и наследуемую детьми. Но куда очевиднее семейная индивидуальность проявляется в социально–психической жизни, актуализируясь и сосредоточиваясь, прежде всего, в ничем не ограниченной власти отца, — отцовском «munt», или мундии [mundium]. Ребенок — часть семьи, domus pars. Отец может продать его в неволю, убить, хотя убийство ребенка считалось большим грехом: numerum liberorum finire (= definire) aut quemquam ex agnatis necare flagitium habetur [ограничивать число детей или убить кого–либо из агнатов считается злодеянием]. Отец патриархально правил семьейкаждый обязан держать ответ за всех, и все за каждого. Наследовалась не только собственность, но и согласие и раздоры. Однако сначала — по общему соглашению, затем — обычаем установленным денежным штрафом (за убийство человека — vergeld, вообще — compositio), — германцы начали искоренять произвол и кровную месть. Первые варварские законы — Lex Salica (V в.), Leges Visigothorum, Burgundionum, Baiuvariorum, Lex Ripuaria — суть не что иное, как список таких штрафов (композиций) и вергельдов.

Общее происхождение, общие боги и общий культ, наконец — социальное бытие объединяли отдельные семьи в более крупные единицы — роды. Род, большая семья, которой управляли старейшины или отец самого влиятельного семейства, в древности имел огромное значение. Но и позднее он оставался самой крепкой после семьи социальной единицей. Мы видели уже (§ 63), что роды наделялись землей, и местности, в которых германцы поселялись деревнями, часто были местами проживания самих родов. Правда, коммунистической аграрной общины род, как сказано (ib.) не составлял; зато единственный способен был защитить индивида: семья была для этого слишком слаба и мала. Весь род мстил за оскорбленного сородича. Вольно или невольно отказавшийся от своего рода человек становился диким зверем, «волком», «варгом», которого всякий мог обидеть, взять в плен или убить. С образованием государства только род мог свидетельствовать о верности данной человеком клятвы, ибо то была клятва всего рода. И с врагами роды бились, стоя один подле другого.

В таких условиях семьи часто сходились, образуя искусственное родство. Это искусственное родство, эти упоминаемые Цезарем cognationes hominum qui ипа coierunt [сообщества людей, которые живут вместе] (VI, 22, 2; ср. § 63) показывают, между прочим, что не следует представлять себе социальный строй германцев слишком упрощенно и единообразно. Люди благородные и богатые могли обойтись без обедневших семей своего рода. Реальным значением род обладал для тех семей, которые жили в одном селе. Но что мог он значить для тех, кто жили отдельно, далеко друг от друга — utfons, ut campus, ut nemus placuit [как понравился источник, поле или роща]? К чему заботы рода человеку бедному и изнуренному работою?

Дело в том, что социально–экономическое положение германцев было неоднородно. С незапамятных пор были среди них люди родовитые, владеющие множеством земель и обрабатывавшие их при помощи своих рабов и зависимых людей, которых Тацит называет рабами, но сравнивает с колонами. Издавна существовал класс полусвободных людей, так называемых литов, постоянно пополнявшийся за счет вольноотпущенников. Такими «литами» становились, возможно, подчас и проигравшиеся, потерявшие свободу германцы, хотя, по свидетельству Тацита, победившие предпочитали продавать их, желая «избавиться от позора выигрыша». В «литов» германцы обращали множество туземных земледельцев на завоеванных землях.

Рабы, литы и вольноотпущенники, конечно, усиливали знать. В области аламаннов, по свидетельству Либания, было множество больших сел, земли которых принадлежали мелким земледельцам, но были и такие, что находились в зависимости от одного человека, и на коих жили его съемщики и колоны. Совершенно естественно, что и свободные, но обедневшие германцы отдавались опеке сильнейшего. Тацит (Annal. I, 57; II, 45; XII, 30) упоминает клиентов германских конунгов и вождей (дуков или герцогов). Таких клиентов имели, разумеется, и магнаты (nobiles, principesl).

Не следует, стало быть, преувеличивать значение родового строя. Едва ли когда–либо, даже в самой глубокой древности, весь народ жил родами, а роды — заправляли всей его жизнью. Теоретически человек без рода был «волк», «варг», но практически — худо–бедно существовал. Не из родов, а наряду с ними возникали другие объединения, не меньше опекающие индивида, в том числе и государство. Населяющие определенную территорию (pagus, regio) люди составляли государственную организацию. В новолуние или полнолуние все воины собирались для обсуждения важнейших вопросов, суда над преступниками, разбора дел. Помимо таких собраний (thing, ding) в паге (Gau) или — во время переселения — в определенном союзе воинов и свободных людей имелся и высокородный вождь (princeps), и жрец. Однако паг казался слишком мелкой и слишком слабой политической единицей. После объединения нескольких пагов в один народ (civitas, natio) единство такого народа проявлялось в общем собрании всех свободных людей, народном собрании (thing, Allthing). Это собрание было одновременно и народом и войском. Мужчины заседали в нем в полном вооружении и, желая одобрить предложение, потрясали копьями: honoratissimus assensus genus est armis laudare [самый почтенный вид согласия — ободрять оружием]|. Собрание народа–войска вершило суд, позднее в случае надобности объявляло законы или свод законов (leges, capitularia), признавало юношу полноправным членом народа. — «Вооружаться всякому можно было не раньше, чем дозволено народом; в том же собрании один из принцепсов, отец или родственник, вручает юноше щит и копье; это их тога, впервые оказываемый молодежи почет: до сих пор он был лишь членом семьи, теперь — государства». Народное собрание признавало отпускаемого из рабства (volkfrei) действительно свободным; из числа принцепсов назначало судей отдельным пагам, превратившимся в части народа и его территориальные округа. Бывшие одновременно и военными округами, паги впоследствии были поделены на так называемые сотни (centena, Hundertschaft), то есть на воинства по сто, условно, воинов. Пагом управлял назначенный народным собранием princeps. (Так я понимаю Тацита, Gqpn. 12: Eliguntur in isdem conciliis etprincipes, qui jura per pagus vicosque reddunt [На тех же самых собраниях избираемы и предводители, которые вершат суд в пагах и виках]; т. е. не принцепсы–судьи избираемы, но принцепсы избираемы судьями). Для управления и суда принцепсы разъезжали по своему пагу, созывая поочередно в разных сотнях народное собрание. Созванное принцепсом, такое собрание считалось собранием всего пага. Свои собственные проблемы сотня также обсуждала и решала на собрании, где председательствовал уже не принцепс, а сотник (centenarius). Тациту эти сотники показались провожатыми (comites) и помощниками принцепса (centeni singulis ex plebe comites consilium simul et auctoritatem adsunt, т. e. каждый принцепс имеет якобы сотню таких комитов). Тацит, я полагаю, спутал сотни с сотниками, которые, несомненно, участвовали и в созываемом принцепсом собрании сотни. Как бы то ни было, упомянутые Тацитом принцепсы у франков именовались сначала тунгинами, затем, когда к власти пришли короли–конунги, графами (grafio, по–латыни — comes).

Народное собрание решало только самые важные вопросы. Было оно довольно хаотичным, потому ничего не могло обсудить толком. Жрецы приказывали всем умолкнуть, тогда речь держал конунг или принцепсы, народ же либо потрясал в знак согласия копьями, либо роптал (fremitu). Все было заранее обсуждено и решено конунгом и принцепсами. Сами, без участия народа, решали они и мелкие вопросы. Как и народное собрание, они представляли весь народ и формулировали его волю. В тонкостях правовой науки и демократических теориях германцы не разбирались. Как в отце воплощалась вся семья, так в принцепсах или конунге — весь народ. Если они правильно формулировали волю народа, то все их слушали, а в народном собрании при необходимости потрясали копьями; если же неверно, — собрание роптало, и все слушали их лишь по принуждению или не слушали вовсе.

Principes (буквально — первые) — это вожди и представители наиболее знатных и влиятельных родов. Назначаемые народом для управления пагами, Цезарю они напоминали римских магистратов. Там, где они управляли всем народом и своим пагом с незапамятных времен, они могли называться конунгами. Ибо не у всех народов постоянно был единовластный конунг, которого народное собрание избирало из тех же принцепсов: reges ex nobilitate sumunt [царей выбирают из знати]. В мирное время конунг не был нужен: германцам было тогда достаточно народного собрания и нескольких принцепсов, мелких конунгов (in расе nullus est communis magistratus [в мире нет никакого общего магистрата] — Caes. VI, 23, 5). Намереваясь отправиться в какой–нибудь поход, один из принцепсов чаще всего провозглашал себя его вождем (dux, дук, или герцог): пользуйтесь случаем, кто пожелает. Тут же поднимались люди, принимались хвалить замысел и мужа и обещали идти воевать. Тот, кто потом не следовал за добровольно избранным вождем, почитался предателем (in desertorum ас proditorum numero ducuntur [считаются в числе дезертиров и предателей]), и им впредь не доверяли в делах подобного рода (ib. 7–8). Это был индивидуальный поход отдельного принцепса; таким образом, принцепс, а иногда и обычный человек становился герцогом, отличившись же, мог стать и конунгом. Готовящийся напасть на врагов или желающий отвоевать новые земли народ нуждался в постоянном вожде, конунге, который и оставался конунгом до самой смерти.

Принцепсы и конунги, люди высокородные, становились правителями не отдельных родов, но всего народа. Германское государство возникло не из родов, а наряду с ними и даже боролось с родами посредством народного собрания. К народной власти взывали все малоимущие, малоправные и социально слабые люди — как свободные, так и вольноотпущенники, литы. Их поддержки искали, конечно, и сами конунги. При этом большое значение имело то обстоятельство, что не весь народ жил родами, и что к тому времени существовали уже клиенты. Ибо все «волки», все бедные из кожи вон лезли, желая сделаться клиентами конунга или хотя бы принцепса.

Таким образом, разрушавшая социальный родовой уклад власть принцепсов и в особенности конунгов была воистину революционна. Незначительное влияние на семью и никакого влияния на государство, по словам Тацита (Germ. 25), не оказывали вольноотпущенники (литы), за и сключением народов, управляемых конунгами (exceptis dumtaxat gentibus quae regnantur). Здесь же они были гораздо влиятельнее свободных и даже родовитых людей. Новая власть своекорыстно объединила всех, не имевших или уже не имеющих рода. Помимо народа–войска возникали многочисленные дружины конунга и принцепсов.

65

Дружинниками (comites, antrustiones) были те же самые клиенты принцепса (или конунга), только воины, преданные и присягнувшие (praecipuum sacramentum) своему вождю, наиболее ему верные. Верность (trustis = Treue, Treubund; antrustiones = те, которые in truste principis, in verbo principis sunt) соединяла их с вождем–патроном. Тацит выразительно описал эту трустис, этот союз верности, или комитат (comitatus; comites = сопровождающие вождя, провожатые; советники римского императора назывались comites, а возглавляемая им армия — comitatenses).

«Знатное происхождение и великие заслуги отцов даруют благоволение принцепса даже отрокам: они сходятся с другими, более крепкими и опытными; и нестыдно среди них быть антрустионом… Однако антрустионы отличаются друг от друга по решению того, кого они сопровождают. Велико соперничество и среди антрустионов — за первое место подле своего принцепса, и среди принцепсов, — чьи антрустионы многочисленнее и отважнее[16]. Вот где почет, вот где сила — всегда пребывать в окружении избранных юношей, в мирное время — украшение, нa войне — охрана. Если трустис отличается многочисленностью или доблестью, это составляет гордость принцепса и славу его имени не только в собственном народе, но и в соседних государствах. Принцепсов домогаются посольства и осыпают их дарами; часто одно слово принцепса решает исход войны. Позор, если в начавшемся сражении антрустионы окажутся доблестнее принцепса, позор, если трустис не сравняется в доблести с принцепсом. Позорный и пятнающий всю жизнь поступок — возвратиться живым из битвы, в которой погиб принцепс. Антрустионы дают особую клятву защищать его, оберегать и приписывать ему славные свои деяния. Принцепсы сражаются во имя победы, антрустионы — за принцепса». Но «совладать с большой трустис можно лишь войной и насилием. Ибо антрустионы требуют, чтобы щедрый принцепс дал им то того боевого коня, то эту окровавленную и побеждающую фрамею. Вместо платы устраиваются пиршества; многочисленные и обильные. Щедрость принцепса — от войн и грабежей»[17].

Описывая германский комитат, или трустис, Тацит подчеркивает воинственный и анархический их характер, возможно, даже преувеличивает его. Ибо военных дружинников могли иметь конунг, герцог (дук), принцепсы и, вообще, только магнаты, в древности не столь уж многочисленные. Кроме того, трустис конунга была собственной его армией, ядром будущей вассальной армии. Правда, нельзя связывать эту средневековую армию исключительно с трустис германских конунгов. Таких же военных дружинников имели и кельты. Германские трустис и войска других национальностей служили и римскому императору, и его генералам. У германцев трустис имели не только конунги, но и принцепсы; можно даже говорить о частных трустис. В поздней империи повсеместно начали возникать подобные частные армии, так называемые bucellarii. Эти bucellarii немного отличались от германских антрустионов, возможно, были более оседлыми. Нельзя, однако, отрицать, что в Галлии сказывалось и влияние традиции кельтских военных дружин, кельтских амбактов.

66

Ведущие индивидуальное хозяйство земледельцы германцы без труда находили общий язык с римскими крепостными, крестьянами, помещиками, словно срастаясь с упрощавшим земельное хозяйство обществом поздней империи. Социальный уклад германцев, усиление знати, частные армии и клиенты в известной мере соответствовали социальному состоянию этой империи. Наконец, генералы политически варваризированной римской армии весьма походили на германских племенных вождей. Примитивная германская великодержавность слилась с великодержавностью римской. Было бы ошибкой принимать во внимание исключительно форму, т. е. политическую историю. Германцы в целом, а особенно восточные, терзали империю постоянными набегами и грабежами. Однако в культурном отношении много важнее непрерывный их осмос с римлянами. Словом, в глаза бросается не столько завоевание империи, сколько непрерывная эволюция, где гибнущую римскую культуру непросто отличить от зарождающейся европейской.

Важно было бы узнать, каким образом римляне, иберы, кельты, германцы и прочие западные народы слились в единый, хоть и множественный европейский народ, как он, этот народ, сложился, как возник национальный его характер и миросознание. Но для постижения этого процесса, следовало бы основательно познакомиться с тогдашним простым человеком, с повседневной его жизнью, характером, мировосприятием и религиею. Это важно в особенности потому, что в отношении материальной и духовной культуры германцы были сравнительно однородны, все более единообразным становилось и римское общество. С исчезновением культурно и политически ведущего слоя римское общество словно вернулось к изначальному единообразию и смешалось с обществом германским. Из этой смеси и должен был произойти новый ведущий слой.

К сожалению, предпочитая говорить о героях страшных битв и революциях, наши источники (по правде говоря, и сами историки) не слишком интересуются бедным, темным маленьким человеком. Поэтому мы вынуждены довольствоваться гипотетическими выводами, сделанными на основании общих фактов; мы должны вообразить себе простого человека, интерпретируя текст абстрактного закона, обобщая едва подмеченное явление. Никогда, наверное, мы не сможем заглянуть в те таинственные глубины жизни, где из слияния разных культур возник совершенно новый народ европейцев. Невозможно раскрыть тайну химии жизни; остается говорить об элементах и результате синтеза, но не о самом процессе.

Кроме того, познать сущность культуры, изучая народ, невозможно. Во–первых, для такого исследования, как мы сказали, недостает материала; во–вторых, народная культура всегда и всюду потенциальна. Народ выражает свою культуру, актуализует, или «создает» ее, только дифференцируясь и выделяя из себя ведущий в культурном отношении слой. Иными словами, только познакомившись с вождями народа, его пророками, учеными и художниками, мы узнаем о характере, мировосприятии и религии народа. Само собой разумеется, что свои выводы мы должны поверять всем, что только известно нам о самом народе.

К примеру, в начале VIII века папы писали св. Бонифацию, чтобы он запретил германским христианам употреблять в пищу конину, зайчатину и некоторых птиц. С другой стороны, нам хорошо известно, что германцы приносили в жертву своим богам коней, собак, петухов, а исландцы в IX веке ели конину «в определенных случаях». Выходит, древние германцы, как и римляне и другие народы, ели мясо приносимых в жертву богам животных. Не по гигиеническим соображениям папа называл употребление в пищу конского мяса «crimen immundum et execrabile [преступлением грязным и мерзким]». Другой факт. — Около 680 г. конунг восточных франков спрашивал св. Килиана, превосходит ли христианский Бог чтимую германцами «Диану». Один епископ (1280 г.) требовал, чтобы «никакая женщина не смела скакать по ночам верхом с Дианой, языческой богиней, равно как и с Геродиадой, так называемой Бенсоцией (= bona socia)»; а писатель того же века Буркхард упоминает обманутых дьяволом женщин, которые, как полагали, скакали по ночам верхом вместе с Дианой или Геродиадой и множеством других женщин. Эти предания, положившие начало вере в ведьм, смело можно связывать с тем, что германский фольклор рассказывает о богине воздуха и вод Холле. Холле — жуткая ведьма ведьм, похищающая — истинная Геродиада! — умерших без крещения детей.

Такого рода предания, германский фольклор в целом, так называемые «пережитки» (survivals, к примеру, имена богов: вторник = Dienstag — Thingsus = день Тью, или Тира, среда = Wednesdai = день Вотана, четверг = Thursday = день Тора, или Доннара, пятница = Freytag — Friday = день Фреи) — многое говорят нам о том, какою была вера древних германцев и каким был национальный их характер. Все это чрезвычайно важный для нас источник сведений.

Еще важнее сохранившиеся фрагменты песен и предания о героях и богах. Только, изучая этот материал, следует соблюдать особую осторожность. По свидетельству Тацита, древние германцы горланили песни о своих предках — majorum laudes stridebant carminibus inconditis [они горланили в нейстройных песнопениях похвалы в адрес своих предков]; песней начинали сражение, бряцая оружием, отпугивали ею врагов и считали песню хорошим против них магическим средством. Часто поэтому германские песни походили на заклинания, образцом которых могут служить записанные в X веке Merseburges Spriiche [Мерзебургскиеречи]. Существовали, без сомнения, и более продолжительные песни, только они, к сожалению, нам совсем неизвестны, — неизвестны первоначальное их содержание и форма.

С давних пор певцы–сказители были постояльцами германских вождей и конунгов, особенно в Скандинавии, где воинственные вожди превратились в викингов, или «морских конунгов». Сказители, или поэты этих викингов именовались скальдами. После того, как Гаральд Гарфагри завоевал всю Норвегию (872 г.) множество викингов, а вместе с ними и скальды бежали в Исландию, вплоть до XIII века остававшуюся очагом древней германской культуры. Здесь и пережила расцвет поэзия скальдов. Теперь нам неизвестны скальдические песни, возникшие ранее X века; самое значительное творение скальдов, так называемая Эдда возникла в середине XIII века. Не надо забывать, что поэзия скальдов — это поэзия викингов, а не древних германцев. Немудрено поэтому, что она испытала влияние и кельтов, и римской литературы. Кроме того, скальдическая поэзия не примитивна, но отделанна и утонченна. И все же скальды перерабатывали мифы и предания древних германцев и, следовательно, могут рассказать кое–что о верованиях и мировосприятии древности.

В самой Германии первое эпическое сочинение Hildebrands–1 i е d [Песнь о Гильдебранде] было записано около 800 г. В девятом, а возможно, и только в X веке поэты начали петь о гуннском короле Аттиле (Atli), бургундском конунге Гунтере (Гуннаре), героях Зигфриде (Зигурде)и Хагене (Хегни). В десятом веке монах монастыря Saint Gall Эккехард упоминает в латинской своей поэме (Walthari [Валтарий]) нескольких героев Нибелунгов (Нифлунгов). По мнению многих историков, в том же веке австрийский священник создал и самое эпопею (Niebelungenlied). Другие, однако, полагают, что Песнь о Нибелунгах была написана только в XII веке. Героев скальдической поэзии мы находим в ней потому, видимо, что первые германские поэты вышли из исландской или скандинавской школы. Во всяком случае, эпос X–XI веков повествует и об исторических лицах: Аттиле и Теодорике Великом (Dietrich von Bern = Дитрих Бернский), о бургундах и гуннах. Этот эпос изображает преимущественно нравы и воззрения своего времени, но встречаются и черты, характеризующие эпоху Меровингов, великого переселения народов и еще более древние времена. Эти черты трудно различимы, и чаще всего нам приходится довольствоваться лишь последними результатами длительного процесса.

Стало быть, для описания национального характера древних германцев и их мирочувствования мы нуждаемся в хронологически достоверных свидетельствах. Их дают нам греческие и латинские писатели, прежде всего Цезарь и Тацит, которые, разумеется, многое поняли неверно и изложили тенденциозно.

67

Германская религия явилась продолжением и индивидуализацией общей кельтско–германской и, в целом, — европейской веры, актуализацией богатых ее потенций. Жизнь первых германцев была тесно связана с жизнью природы, которой они строго от себя не отличали, представляя ее живой, чувствующей и действующей. Боялись и чтили живую природу, единую и в то же время расколотую на множество отдельных сущностей: та же самая божественная природа живет и в человеке, и в звере, и в дереве, и в малой птахе. Единая живая природа не есть, конечно, ни конкретное дерево, ни конкретная птаха, она — таинственная их суть и душа. Но если индиец отказывался от своей индивидуальности ради безличного всеединства, германец чувствовал себя живым центром этого единства. Германский пантеизм от индийского отличается тем, что больше ценит человека и человеческое сознание. Пантеизм германцев антропоцентричен. Чтя единую природу, дерево или животное, германцы старались извлечь из них пользу, одолеть посредством примитивной своей магии. Неслучайно германцы считали, что в женщине есть нечто святое и провидческое (inesse sanctum aliquod et providum [присуще нечто священное и пророческое]), не пренебрегали женскими советами, верили в ведьм. «При Веспасиане», пишет Тацит (Germ. 8; ср. Hist. IV, 61, 65), «почиталась богиней Веледа; в прежние времена почиталась Альбруна и множество других». Веледа предсказывала победу воюющим с римлянами германцам, и сама участвовала в антиримском мятеже. С победой христианства такие чародейки и превратились в ведьм (§ 66).

Удачно выражение Тацита: inesse sanctum aliquod et providum. He сама женщина пророчествует, но ее душа, та душа, которая, по мнению германцев, пока человек спит, выползает из его рта змеей или выбегает мышью. Эта душа может жить и вне человеческого тела, обратившись в ворону или волка; она не умирает со смертью человека. В ненастье души покойных резвятся в воздухе и жутко воют, раскачивая вершины деревьев в темном лесу. Не лес гудит на ветру, а души покойников и другие, нечеловеческие уже души. Таких душ существует великое множество. Это гении деревьев, воды, гор — эльфы, тролли, гномы (крохотные, но трудолюбивые кузнецы, водительствуемые Виландом (Wieland)), и искусные архитекторы–великаны, такие как Riibezahl — гений Великанских гор (Riesengebirge).

Со временем все эти существа обретали все большую конкретность, начиная походить на живых людей. Но это, полагаю, явление позднейших времен. В древности же религия германцев и по сути своей — в сравнении с греческою, а, возможно, и с кельтскою — была абстрактна и походила скорее на религию древних римлян. Германскую религию можно назвать пантеистическим спиритуализмом, только опору этот пантеизм имел не в безликой природе, как это было в Индии, а в человеческом сознании. Еще во времена Тацита германцы не возводили святилищ и не имели идолов: «освящают рощи и называют именами богов тайну, лишь в поклонении зримую» (Germ. 10, Annal. II, 12). Только к середине IV века германцы начали изображать своих богов и сооружать им святилища.

Боги эти олицетворяли природу. По свидетельству Цезаря, германцы почитали только Солнце, Луну и Вулкана (возможно, Тора, или Доннара); о других богах они и слыхом не слыхивали. Тацит говорит, что германцы почитают Меркурия, Геракла и Марса. Поздние тексты позволяют объяснить рассказы римских ассимиляторов.

Меркурий, о чем ясно говорит Павел Диакон, — не кто иной, как Один, или Вотан (Wotan, Wodan, Woden) — бог ветра и грозы (ср. Wind). Предводительствуемые им души носятся в воздухе, поднимая страшную бурю. Естественно, что он, как и римский Меркурий и греческий Гермес, был богом психопомпом — водителем душ. Кроме того, он покровительствовал торговцам и сам много скитался в поисках любви, даже лишился одного глаза. Как и бог солнца Аполлон, он изобрел письмо, «руны». На Одина походила немного упомянутая (§ 66) богиня Холле, или Хольда, Милостивая, хотя и была она королевой ведьм.

Один — верховный бог германцев. Однако именем своим небесного бога Юпитера–Зевса напоминает не он, а тот, кого Тацит называет Марсом, — Тир (санскр. Dуaus, греч. Ζευς, лат. Dis Pater, Jovis pater, Юпитер, герм. Ziu, Thius, Туг). Возможно, кое–где Тир и был верховным богом: свевы именовали себя «Cyuvar» (= почитатели Тира); однако Эдда называет этого бога неба (?) и воинов — сыном Одина.

С Гераклом–Геркулесом Тацит идентифицировал отожествляемого также с Юпитером Тора, или Доннара, бога грозы (Donner), а, следовательно, и воинов. Как и римский Вулкан (ср. кельтского Тарания), он изображался с молотом (Mioellnir).

«На острове в Океане есть священная роща, в ней — предназначенная для богини крытая повозка. Одному лишь жрецу позволено касаться ее. Он ощущает присутствие богини и следует за ее повозкой, запряженной двумя быками и окруженной великим почтением женщин. Веселы и радостны тогда дни, празднично украшены места, которые богиня почтила своим присутствием, даруя людям свою милость. Прекращаются войны, не потрясают мечами, сторонятся железа. Мир и покой до тех лишь пор любезны богине, пока жрец не возвратит ее в святилище утомленную общением со смертными. Тут крытую повозку (люди верят, — и само божество) принимают воды таинственного озера. Прислуживают рабы, которых мгновенно поглощает то же озеро. Отсюда таинственный страх и неведение, что означает множество гибнущих» (Germ. 40).

Тацит сравнивает это божество с Матерью Землей, т. е. с восточною Кибелой (Magna Mater), которая была богиней плодородия или самой всепорождающей природой; только, похоже, называет ее ошибочно — «Nerthus». Ибо Nerthus (скандинав. Njoedr) — отец Фрейрa (Freyг) и Фреи. Вернее будет сказать, что Тацит описал культ самой Фреи, богини весны, любви и рожениц. Фреей (или женою Одина Фриггой) была, вероятно, и упоминаемая Тацитом (ib. 9) Изида. Воздававшие ей почести свевы возили богиню не на повозке, а на ладье («liburna», иллирийский пиратский корабль, весьма похожий на лодку культа богини Изиды).

68

Таким образом, к середине I века после P. X. в германском язычестве отчетливо различимы еще моменты природной религии. Однако вместе с усложнением жизни боги и богини все чаще вмешивались в людские дела, специализировали свою деятельность и обретали все большую конкретность. Мы, однако, в состоянии наблюдать этот процесс лишь односторонне — постольку, поскольку отобразили его скандинавские и исландские поэты (§ 66). Последние же специфически индивидуализировали и конкретизировали германский пантеон: такая конкретизация отвечала духу воинственных викингов. Было бы ошибкой приписывать всему германскому народу и его мирочувствованию черты, отличающие лишь отважных и жестоких авантюристов, мелких конунгов с их военными дружинами, которым тесно было на своей родине — в Скандинавии, Исландии, Дании, Фрисландии: постоянно бороздя своими кораблях, своими «драконами», моря, они разоряли побережья Европы, Британию и Ирландию. Подобные герои водились, разумеется, и в других местах, особенно в пору войн и великого переселения народов. Эти–то воины и не любили мира — ingrata genti quies, а не весь народ, которого они составляли лишь малую, хоть и ведущую в военную пору часть. Куда сложнее было уговорить их возделывать землю, нежели искать врагов или пересчитывать свои раны. Они любили предаваться лени и не любили покоя (Germ. 14–15).

Викинги «никогда не спали в курной избе, никогда не опустошили у камина ни одного рога пива». «Свирепая буря споспешествует гребцам; завывающее небо и раскаты грома нам не страшны; гроза служит нам, освещая корабль, указуя ему путь…» Викинги любили опасность и шум битвы, ничего не боялись и никого не жалели; с ликованием жгли монастыри и монахов. Выкалывали пленникам глаза, подрезали поджилки, выворачивали кишки и легкие, так, чтобы человек походил на орла, сдирали с головы кожу с волосами. Но умели и умирать. — С военной песней на устах умер, брошенный в яму, где кишмя кишели змеи, Рагнар Лодброк.

Атли (Аттила) требовал от пленного героя Гуннара, чтобы тот открыл ему, где спрятаны сокровища Нифлунгов (Нибелунгов). — «Хочу, чтобы сперва ты принес мне, — смеясь ответил Гуннар, — сердце моего брата Хёгни, окровавленное сердце, тупым кинжалом вырезанное у этого героя, из груди этого княжеского сына». На блюде принесли Гуннару сердце раба Гиалля. — «Это сердце трусливого Гиалля. Не похоже оно на сердце отважного Хёгни; даже на блюде оно сильно дрожит; еще пуще дрожало в его груди». — Смеялся Хёгни, когда разрезали ему грудь до самого сердца… и не думал плакать. — «Вот, — спокойно сказал Гуннар, — сердце отважного Хёгни. Не похоже оно на сердце трусливого Гиалля; теперь, на блюде, оно едва дрожит, и такой дрожи не знало в груди Хёгни. Далеко от тебя, Атли, и всегда далеко будут наши драгоценности, наши сокровища! Теперь я один знаю, где укрыты все сокровища, все богатство Нифлунгов. Нет ведь больше среди живых Хёгни. Не был я спокоен, пока живы были мы оба. Но теперь я спокоен, ибо один остался жив».

Вот каковы были идеалы этих людей! — Хотя сам народ, и даже народ–войско был иным, эти герои и эти идеалы характеризуют, тем не менее, сам народ, ибо происходят из него и актуализуют его потенции. Поэтому полезно, на мой взгляд, выделить некоторые черты этого особого германского типа. — Завоеватели и разбойники, викинги и их соратники от древних кельтов отличались не примитивною своею грубостью, а прямо–таки утонченною жестокостью и упрямством. Если кельты неистово набрасывались на врага, но скоро остывали и уставали, германцы упорно преследовали свою цель до конца или — до смерти. Свое желание германец почитал абсолютно значимым, долгом, во имя которого, даже оставшись в полном одиночестве, боролся с самой неизбежной судьбой. Выполняя этот долг, он умирал без колебаний — не потому, что думал, будто жизнь есть лишь краткий эпизод жизни вечной, но потому, что это был его долг. Как собственное его сознание представлялось ему основанием всего, так и признанное долгом желание должно было стать мировым законом. Не такой живой, как кельт, не столь падкий на цивилизованность, не такой жизнерадостный, он был зато намного храбрее, трагичнее и, наконец, сильнее кельта. Кельтские друиды рассказывали о конце этого мира, но верили, что возникнет новый мир. Поистине трагична и не несет человеку утешения германская космогония, изложенная в песне Эдды «Voluspa».

Вначале, между пламенеющим Мусспилльгеймом и ледяным Ниффльгеймом был хаос. От искры Мусспилльгейма начал таять иней Ниффльгейма. Из этого тающего снега родился великан Имир. «То было начало веков. Не было еще ни песков, ни морей, ни прохладных вод, — одна зияющая бездна, и нигде ни травинки». Был один только Имир, ледяной океан, из ног его и подмышек рождались дети и дети детей — чудища бездны, бесплодные горы, северные ветры и все враги солнца и жизни. Но из тающего снега родилась еще божественная корова Андгумбла. Полизав лед гор, она нашла волосы, на другой день — голову, наконец — все тело. Это был бог Бур. Дети его детей — Один, Вилис и Be — убили Имира. «Из его тела они сделали землю, из костей — горы, из головы — небо, а из мозга — облака». Уцелел один только сын Имира Бергельмер\ да еще пожиравшие тело Имира черви породили род карликов, которые жили в скалах, охраняя всевозможные сокровища.

Так началась борьба ледяных ётов с богами — асами Одином и его детьми. Сперва боги одолели ётов, сковали волка Фенриса, сбросили в море огромного Змея, а коварного Локи, Люцифера Эдды, приковали к скале так, чтобы змеиный яд постоянно стекал ему на лицо. Из дуба и ольхи боги создали первых людей, мужчину и женщину; и зажили боги счастливо в священном замке Асгард. Правил здесь «отец добрых советов» Один, а вместе с ним — Тор и бог плодородия Фрейр, и Тир, и лунный бог Манни, и солнечная богиня Лунна и красавица Фрея. Жил тут и прекраснейший сын Одина и Фригги белокурый Бальдер. Без конца веселились боги и приведенные в Асгард (или Валгаллу) воинственными девами валкириями герои, отважно павшие в сражениях; вспоминали свои подвиги и обдумывали решения судьбы; пировали. Каждый день для общего развлечения здесь устраивалось сражение. И росло, зеленело древо Иггдрасилл (возможно, то же, что Ирминсул, которое почитали саксы и имя коего означало мировой столп).

Под тем древом жили три девы судьбы, три Норны. Они предсказывали, что мощь асов зависит от жизни Бальдера. Но тщетно мать Фригга старалась уберечь его: чему быть, того не миновать. Всех животных, все растения и все предметы просила и брала с них клятву Фригга, — что пощадят они Бальдера; только забыла взять такую клятву с омелы (кельты, как сказано, высоко ее чтили, в Норвегии же она почти не встречалась). Тогда коварный Локи сделал из омелы стрелу. Этой стрелой, когда боги, шутя, стреляли в Бальдера, и убил его слепой, как сама судьба, брат Хёдер. Пришлось светлому белокурому Бальдеру сойти в край вечной смерти, в царство мрачной Гелы. Печаль объяла божественную Валгаллу и весь мир; приблизился неизбежный предреченный Норнами конец. Правда, по просьбе богов Гела согласилась возвратить Бальдера, если все боги, все люди и даже все камни его оплачут. Но, увы, не пожелала оплакать Бальдера, ни единой слезы не пожелала показать злая дочь великанов.

«Дрожит огромный дуб Иггдрасилл, содрогается старое дерево. Ёт Локи сорвал свои оковы. Дрожат души на путях преисподней… Кормчий Гримр приближается с востока, щит прикрывает его. Неистово ломится великан Изрмунгандр. Великий Змей вздымает на море волны, орел простирает крылья, белоклювая птица терзает трупы. Плывет корабль Наглфар. С юга идет Суртр со всеистребляющими саблями. Солнце блестит на мечах героев богов. Движутся горы, дрожат великаны, души кишмя кишат на путях преисподней. Небо раскололось, и солнце темнеет; и земля исчезает в море. Нет уже в небе блестящих звезд, нет их больше. Дым клубится над истребляющим мир огнем. До небес вздымается гигантское пламя».

Этот скандинавский Апокалипсис испытал, вероятно, влияние кельтских или древних общих кельто–германских представлений. Оптимизмом кельтского мирочувствования и влиянием христианства можно объяснить и то, что скальды рассказывают о новой, поднявшейся из моря земле и о воскресении Бальдера и других богов. — Во всяком случае, уже одна трагическая судьба богов и мира есть, на мой взгляд, оригинальное и национально характерное создание германцев. Для описания возродившегося мира поэтам не достало ни воображения, ни живой заинтересованности. Трагическая борьба мрачных героев с неодолимой, неизбежной судьбой больше отвечает национальному характеру германцев, — тот же трагизм и те же жуткие всеистребляющие страсти изображала и эпическая поэзия скандинавов и других германцев — Fafiiismal [Фафнисмаль] Эдды и Niebelungenlied.

Отдаю себе отчет в том, что мои выводы могут казаться субъективными. Но мы без труда сумеем их подтвердить, излагая историю Европы, где, в немецкой мистике, обнаружился пантеизм германского миросознания и где — в создании новой, германской формы христианства — произросли основные идеи германской религии и этики.

69

Не создавшие, за исключением висиготов, долговечных государств, восточные германцы изрядно расшатали политический порядок империи. Проникая в Империю до юга Италии и Испании, и до самой Африки, и смешиваясь с римлянами, они помогли историческому делу западных германцев, которые, в конце концов, изменили всю Европу. Как раз медленно враставшие в римскую культуру западные германцы синтезировали ее со своей, германской культурой. С римлянами они столкнулись уже в I веке до P. X. и, то воюя с империей, то выступая ее «союзниками», никогда не теряли с ней связей, тогда как восточные германцы романизироваться, вообще говоря, начали только в IV–V веках. Описывая Германию, Цезарь и Тацит лучше знали и имели в виду прежде всего западных германцев.

По свидетельству Плиния, западные германцы с глубокой древности разделялись на три культурных и политических группы. Это были ингвеоны (кимбры, тевтоны и хавки), жившие по Рейну, иствеоны (сигамбры и прочие) и терминоны (свевы, хатты, херуски и другие). Крепостью и постоянством ни одна из этих групп не отличалась. Возглавляло ее какое–нибудь племя; но нередко утвердившееся у власти племя покоряло племена других групп и даже восточных германцев, а в своей группе вынуждено было бороться с не желающими признать его племенами.

Около 71 г. до P. X. конунг свевов–трибоков Ариовист, объединив несколько племен (вернее говоря, части племен) свевов (герминонов) и кимбров (ингвеонов), вторгся в Галлию. Сразу после победы Цезаря над набиравшим силу Ариовистом крупное государство образовали свевы–маркоманны. Служивший некогда в римской армии Мар бод сместил благорасположенного к римлянам конунга, отвел свой народ в оставленную кельтами боями Богемию и основал здесь сильную военную монархию. Марбоду подчинялись не только многие свевы, но и немало лангобардов и лугиев. Только выступивший против «великого конунга» с 12 легионами Тиберий заставил его заключить мир (6 г. после P. X.). Однако не римляне, а сам Марбод способствовал упадку своего авторитета, не желая поддержать начатую Арминием национальную борьбу против римлян.

Арминий, как и Марбод, служил в римской армии, командуя вспомогательными полками своих земляков херусков. Здесь он выучился не только латинскому языку, но и — прежде всего — римскому военному искусству и даже сделался римским гражданином и всадником. Примерно в 6 г. после P. X., ковда Вар стал правителем Германской провинции, Арминий вернулся на родину. Херуски (они были герминонами, как и свевы) поначалу жили на запад от реки Везер до самой Эльбы. Во времена Августа они отбивались от римлян, желавших завоевать Германию между Рейном и Эльбой, но, в конце концов, сделались союзниками Рима. Но пока Марбод сохранял нейтралитет, а живущие в Прирейнье и Приморье ингвеоны (фризы, хавки, амсиварии) и герминоны батавы поддерживали римлян, — в среде херусков возникла национальная партия. Ее вождем и стал Арминий. Избранный герцогом, он образовал большую конфедерацию германских народов и в 9 г. после P. X. у Тевтобургского леса уничтожил армию Вара. Однако и Арминию не удалось объединить германцев и создать сильное государство; он только отстоял независимость германцев, что, впрочем, тоже было делом немаловажным.

Такого рода имперские устремления характерны для германцев и указывают на их желание жить в государстве, но исторически важны не столько они, сколько то, что именно западные германцы политически организовали Европу.