53

Гибель Римской империи — один из интереснейших вопросов, прежде всего потому, что, исследуя ее, мы должны иметь в виду все явления культуры, культуру в целом. Поскольку же мы исследуем не только политические, социальные, экономические и иные процессы, — волей–неволей мы как будто затрагиваем самое сущность культуры, ее структуру и обязательное развитие. Об «обязательности» мы говорим только в смысле обязательности эволюции каждого человека. Человек свободно живет, думает, действует и все же обязательно должен стариться и умирать. Отказываясь от причинных объяснений схоластики, мы лишь скромно стараемся излагать, как гибла организованная римлянами эллинистическая культура, и каковы были общие, т. е. проявляющиеся во всех жизненных сферах моменты этой гибели.

Приблизительно в начале нашей эры эллинистическая культура образовала определенное экономическое, социальное и социально–психическое единство. Но всякая зрелая культура требует и внешнего политического единства, без которого она не способна к сознательному социальному существованию. Политической организацией эллинистической культуры и стала эллинизированная Римская империя. Pax Romana и организаторский гений римлян упорядочили эту культуру; распространили ее до африканских пустынь, океана, Британии, Рейна и Дуная. Однако, чем дальше на запад, тем тоньше становился эллинистический культурный слой, сам же Рим, организуя и распространяя культуру, упрощал ее и выхолащивал. Деятельность Рима была не творчеством, а утилитарной, хотя и гигантской по размаху, работой. Не столько культура занимала римлян, сколько эксплуатация различных народов и власть над ними. —

Так что римляне объединяли культуру только внешне, формально, не ища и не стремясь найти внутреннее, идейное начало этого единства. Ибо «Римский Мир», политический и социальный строй, любимые и потребляемые культурные блага, — все это не что иное, как средства и плоды культурной работы. Цель же и смысл культуры образует абсолютный, т. е. религиозный идеал людей; подменить его средствами и плодами культуры значит индивидуалистически отказаться от творческой культурной работы. Сама эллинистическая культура переживала кризис индивидуализма, и утративший свое древнее религиозное мировоззрение Рим не мог уже, конечно, понять и актуализовать культуру иначе, как только формально и поверхностно. Рационализм бюрократического домината, кастовый и крепостной строй наилучшим образом показали характер римского господства. Империя так и не обрела социального культурного сознания, и третий век обнаружил искусственный характер империи, а слабое (особенно на Западе) органическое единство культуры не вынесло социально–экономического кризиса. Несмотря на воистину героическую работу императоров, с III века империя начала рушиться, и к концу V века на Западе остались лишь элементы былой культуры. Прежде чем стать новой культурой Византии, эллинистическая культура и империя сосредоточились на Востоке.

Здесь в исследовании европейской культуры и возникает важнейший вопрос: каковы были отношения организованной Римом эллинистической культуры с культурой новой Европы? Что, какие элементы действительно оставил европейцам Рим? Как можно отделить культуру Рима от культуры Европы? Этот вопрос есть вместе с тем и вопрос периодизации всеобщей истории.

Профессор истории Келлер (Christophorus Cellarius, ум. в 1707 г.) первым разделил всеобщую историю на периоды древности, средних и новых веков. Эта периодизация исключительно политических событий до сих пор была принята в школах и университетах, но лишена какой бы то ни было научной ценности. Поскольку старое в историческом процессе связано с новым, а начало, апогей и конец самого процесса нам известны приблизительно, то само собой разумеется, что, разделяя историю на периоды, нам приходится исчислять их не годами (как делал Келлер), а веками. Ясно, что XII век принадлежит европейской культуре, а II — эллинистической. Но когда кончается последняя и начинается первая, — совершенно неясно. Некоторые новейшие ученые соединяют VI и VII века с римской историей, а VIII век считают началом европейской культуры; другие втискивают сюда новый средний период, — примерно с IV по VII века.

Вопрос этот весьма трудно разрешим еще и потому, что не все периодизаторы, по правде говоря, знают, что они желают периодизировать. Ибо выражение «всеобщая история» может иметь множество значений. Большинство воображает себе один постоянный субъект исторического процесса (т. е. человечество), культуру же считает механической суммой мыслей, знаний, обычаев и материальных предметов, словом, всего того, что только может иметь и чем только может пользоваться этот субъект. Человечество, по их мнению, постоянно прогрессирует, хотя временами и отступает несколько назад к глупости и варварству. И гибель Римской империи есть не что иное, как начало одного такого временного отступления к варварству. Но, примерно с VIII века, человечество опять начинает развиваться, соединяя новые свои культурные созидания с постепенно возрождающимися созданиями культуры древней.

Придерживаясь такой «теории прогресса», не так уж важно делить исторический процесс на периоды или отвечать на упомянутые вопросы, связанные с этой классификацией. Если такие вопросы все же возникают, то потому, что историк не может обойтись без иного понимания истории, какое мы в общих чертах охарактеризовали в начале нашего курса. — Мы различаем две культуры: римско–эллинистическую культуру и культуру Европы. Вторая родилась из первой как новая индивидуализация и индивидуальность человечества, первая же отчасти «переживает» себя во второй. Изучая Римскую империю, мы заметили не только гибель эллинистической культуры, но и начало новых, христианских культур.

Два первых века по Рождеству Христову были временем апогея не только для Римской империи, но и для эллинистической культуры. А как раз в пору апогея, в момент столкновения разрушительных тенденций с творческими, каждая культура являет свою индивидуальность и начинает клониться к упадку. Именно тогда органическое сознание культуры превращается в рационалистическое самосознание: в литературе и философии приходят в движение вопросы о смысле и цели культуры и человеческой жизни в целом. — Пока стоики и теософы боролись со скептицизмом и релятивизмом, эллинистическая культура сформулировала свое миропонимание, бывшее и подлинным принципом этой культуры, составляющим множественное единство ее образующих различных народов. Это новое мировоззрение, проявившееся, прежде всего, в христианстве, имело вселенский смысл, поскольку, понимая себя самое, эллинистическая культура затронула принцип каждой культуры и истории всего человечества. Здесь эллинистическая культура явилась выразительницей всего человечества, так что все человечество познало основы своей жизни и свое миропонимание.

В христианстве эллинистическая культура скрестилась с новыми культурами. Зная, что христианство есть прекраснейшее явление эллинистической культуры и ее миропонимания, нельзя забывать, что христианство вместе с тем — и новое, возродившееся человечество, и, стало быть, система иных, новых культур. Сама эллинистическая культура могла до некоторой степени понять, по крайней мере, выразить свой принцип и миропонимание, но не могла уже действительно их оценить и осуществить. Час ее самосознания был ее смертным часом. Поэтому исследователю Римской империи интереснее всего, а историку Европы — всего важнее заметить, как произросла новая христианская культура.

На Востоке языческая империя и культура превратились в культуру и империю Византии, где христианское миропонимание соединило государство с Церковью и сочетало различные народы. На Западе такого синтеза долгое время не было. Здесь отмежевывавшаяся от угасающего государства Церковь некоторое время сотрудничала с ним и поддерживала его; тем временем сама организовывалась, обретала экономическое, социальное и политическое значение и собирала эллинистическо–римскую культуру. И вот — гибнущая культура неожиданно возрождается в виде культуры церковной. Западная империя неуклонно слабела, пока не исчезла вовсе, а на ее месте не возникли варварские государства. Церковь унаследовала вселенскую идею Рима и основание вселенской политической организации. Отношения Церкви с государством на Западе в корне отличались от политически–церковного уклада Византии, — не только сама Церковь, но и эмпирическая, в известном смысле политическая, ее организация признавалась более важной, нежели civitas terrena. До политического же первенства папскому Риму было далеко.

Будучи сильнейшей социально–политической организацией, Римская Церковь оказалась все же слишком слабой для управления западными землями, особенно когда пришлось столкнуться с варварами арианами и Византией. Если Церковь была ядром новой культуры, немало в ней было и людей культуры старой, умирающей, людей уже недеятельных и не понимающих исторической задачи Церкви. В то время как христианство созидало новую культуру, преобразуя старую, эти люди чуждались культурной работы в аскетическом стремлении избавиться от эмпирической жизни или попросту не могли уже отказаться от миропонимания и традиций поздней империи. Латинизированная Церковь единство нередко понимала сверх меры абстрактно и формально — по–латински, путая единство веры и культуры с единообразием языка, ритуала и организационных форм. Миссионерская деятельность Григория Великого — один из первых симптомов новой политики и нового мировоззрения. Однако папские миссионеры, — архиепископ Кентербюрийский Августин и его воспитанники, англосаксонские священники, — папу поняли весьма посредственно.

Для достижения эмпирических целей и организации новой культуры Церковь нуждалась в новых элементах. Не только в политическом, но и в религиозном отношении Церковь не могла уже окрепнуть и распространиться на Западе без помощи обосновавшихся на землях империи германцев. Германцы же эти, эти новые этнические элементы, обладали уже собственной своеобычной культурой и преследовали собственные политические цели. Кроме того, не одни германцы составляли население Запада.

Рим полностью латинизировал Италию, включая и Ломбардию (так называемую Gallia Cisalpina). Однако со II века распространявший свои завоевания одновременно на восток и на запад, Рим не смог уже полностью романизировать Галлию, Испанию и Британию, не говоря уже об Африке. Только отдельные провинции — Ваейса в Испании, Narbonnensis в Галлии, Proconsularis в Африке — можно считать совершенно латинизированными. Иберы южной Галлии и северной Испании не забыли своего языка. В Британии, Арморике и некоторых областях центральной Галлии народ продолжал говорить по–кельтски. Правда, в целом, латинский язык, — хотя и подвергаясь постоянной варваризации, — заглушил другие языки. Однако в религии, литературе и искусстве во множестве присутствовали мотивы других, прежде всего кельтской и германской культур. В третьем и даже в пятом веке отчасти пробудился галльский сепаратизм. После распада империи вновь собрались с силами если и не древние культуры, то сильные их тенденции. Проблема общей западной культуры разрешима только при условии согласования этих тенденций с охраняемой Церковью культурой римскою.

54

Настоящая, относительно непрерывная история европейской культуры началась во времена так называемого неолита, шлифованного камня, т. е. около 3000 г. до P. X. Приблизительно в это время большинство современных народов Европы и отчасти Азии составляли определенное культурное и языковое единство. Это были так называемые индоевропейцы, или арии, жившие примерно на запад от линии Кенигсберг — Крым, т. е. в северной и центральной Европе. Неизвестно были ли арии людьми одной расы. Мы знаем только, что всем им свойственна была та же самая культура неолита, и что говорили они на одном языке, хотя, несомненно, всегда на множестве диалектов, из которых и произошли языки отдельных народов. Можно предположить, что индоевропейцы представляли собою большой союз разных народов или «империю». Этот политико–культурный организм существовал до периода меди, т. е. до 2500–2000 г. до P. X.

Около 2500–2000 г. честь индоевропейцев двинулась на восток по долине Дуная и далее в Азию, где обосновались, наконец, иранцы (мидяне, персы) и индийцы. В это время на территории современной Франции были возведены так называемые мегалитические памятники — дольмены, менхиры и кромлехи, и жили среднего роста брахицефалы. Эти неолитийцы особыми чертами своей материальной культуры ясно отличались от ариев северной и центральной Европы; с началом периода меди они распространились, как кажется, в северном поморье (до Эльбы), в южной Германии, Богемии, Моравии и в Венгрии. Их вторжение и послужило, возможно, началом брожения индоевропейцев, поскольку как раз после 2500 г. арии пришли в Индию и Грецию.

Возможно, теснимые неолитийцами Франции, жители северного поморья отступили к югу и востоку. Одни из них, идя по долине Эльбы, очутились в Богемии и создали там бронзовую культуру Унетика или Аунетика, проникшую в Италию вместе с самими италийцами. Путь других лежал по обоим побережьям Рейна до Тюрингии и Констанцского озера, где они столкнулись и смешались с жителями швейцарских «палафиттов» (т. е. поселений, построенных на озерах) и с теми же французскими неолитийцами. Это были народы бронзовой культуры и так называемых «tumuli» (курганов). Греческие и римские писатели называли эти народы лигурами.

Даже сама Италия во времена империи прекрасно еще помнила первых жителей полуострова — лигуров. Примерно в XIII веке до P. X. лигуры проникли в Италию; помимо Италии они заняли всю Галлию от Альп до океана и от Пиренеев до Рейна, часть Испании, острова в Тирренском море и океане, возможно, даже Британию. Похоже, что их язык, от которого осталось несколько корней и суффиксов (прежде всего — asca, asco, osco, usco; к примеру, в названии городов: Manuasca — Маnosque, Tarusco — Tarascon, Annevasca — Nevache), тоже принадлежал к индоевропейским языкам. Эту гипотезу могут поддержать выводы археологов, если лигуры действительно возводили свои поселения на озерах в Швейцарии и Савойе и так называемые террамары в северной Италии. Египтяне, критяне, финикийцы и этруски (— этруски жили в Тоскане и Умбрии, некоторое время господствовали даже в Лации) с незапамятных времен торговали на галльском морском побережье, поднимаясь по рекам вплоть до центральной Галлии. Как и иберские купцы Испании, они плавали далеко на север — в Британию за оловом и Фрисландию за янтарем. Сперва финикийцы и карфагеняне, затем и греки начали основывать в южной Галлии фактории и колонии. В седьмом веке приобрела известность колония фокидцев (фокидских греков) Массилия (Marseille), скоро ставшая большим морским государством; однако, в VI веке здесь утвердились карфагеняне и этруски. Все эти народы имели контакты с лигурами.

Материалы раскопок позволяют предположить, что лигуры занимались и торговлей; иначе трудно объяснить единообразие их оружия, украшений и других предметов. Торговля и объединяла, главным образом, различные мелкие лигурийские народы, хотя единого сильного политического организма они не образовали. Едва ли не пятьюстами народдев управляли князьки и «старейшины». Жили эти народды селами; на земле каждого народа располагался рынок, один или несколько замков — укрытий на случай вражеских нападений. Кое–где были и государства покрупнее. К примеру, в VI веке до P. X. Нарбонна (Narbo) была столицею большого царства, ferocis maximum regni caput.

Лигуры были земледельцами, промышляли животноводством и, как сказано, поторговывали. Умели искусно шлифовать камни, изготовляли из них всевозможные орудия и приспособления (наконечники стрел, кинжалы, ножи, топоры, копья). С древнейших пор им была известна медь, а около 600 г. до P. X. — и бронза. Из бронзы изготовлялось, в первую очередь, оружие, кроме того — бусы, браслеты и прочие украшения. Железо лигуры употребляли только для украшений (не для оружия), использовали и золото. Умело плотничали, ткали всевозможные полотна, изготовляли глиняную посуду. Однако, по сравнению с людьми эпохи палеолита, художники они были неважные. Их посуда — самой примитивной формы, а немногочисленные уцелевшие рисунки выдают ненаблюдательный глаз и неразвитую руку. Отличились лигуры и в области архитектуры.

Все эти дольмены, менхиры и кромлехи и есть их следы. Дольмены — это могильники, курганы, сооруженные из огромных камней и земли. Для покойников или их костей выкапывали пещеру в холме; иногда возводили на ровном месте могильный курган, в котором были галереи и залы. Со временем все рассыпалось; остались лишь огромные камни — бывшие своды и столпы галерей и залов. Часто перед такими дольменами водружался большой столп — менхир, или даже несколько менхиров; или кромлех, т. е. круг из менхиров или отдельно стоящие менхиры. Для чего громоздились эти кромлехи и менхиры, — не совсем ясно. Возможно, это были могильные памятники; Бог их знает.

Все это позволяет сделать вывод, что лигурийские народы были относительно оседлы и хорошо организованы. Кроме того, дольмены повествуют нам о вере лигуров. — В самом деле, дольмены — это обиталища покойников, напоминающие пещеры, в каких жили некогда люди палеолита, так называемые «троглодиты», и сами лигуры. Покойника полагали в гроб, в комнату внутри кургана; вместе с ним помещали луки, стрелы, кинжалы и топоры. На сводах и стенах комнаты часто высекали изображения топоров, дабы никакой недобрый дух не смог потревожить покойника. Оставляли в могиле разную еду и питье, а в своде просверливали небольшое отверстие, чтобы душа покойного могла свободно выйти и вернуться. В некоторых дольменах археологи обнаружили остатки жертвоприношений.

Известно, что лигуры приносили в жертву богам людей, — возможно, и сами участвовали в этих трапезах. По свидетельству Тита Ливия, еще в начале II века до P. X. жившие в Апеннинах лигуры приносили в жертву богам своих пленников. Таких жертв требовали боги плодородия, богини земли и любви. Правда, о религии лигуров нам известно немного. Можно, однако, предположить, что они поклонялись духам рек, источников, гор и лесов. Почитались и деревья, многие животные, солнце, луна, земля и огонь. На островах у морского побережья и на скалах лигуры возводили святилища; в священных рощах жили жрицы, умевшие излечивать болезни, превращаться в животных, угадывать будущее, вызывать бурю. Во время сражений одни лигуры бились, другие пением и звуками труб взывали к богам о помощи.

Религия лигуров трудноотличима от кельтской, поскольку после завоевания кельтами земель лигуров, последние, в конце концов, слились с кельтами в единый народ. Едва различимы следы лигуров в Испании и Италии. Многочисленные черты культуры и этнического характера лигуров, несомненно, сохранились в культуре Галлии и даже Франции; только черты эти, к сожалению, трудно различимы.

Низкорослые лигуры были очень сильны, ловки, выносливы и энергичны, в ходьбе и беге не ведали усталости. В придачу, — превосходные охотники, грозные воины, отважные мореплаватели, крепкие земледельцы и работники. Беременные их женщины работали, пока не разродятся, а разродившись и омыв ребенка, тотчас же вновь принимались за работу. Omnes fallaces (все они обманщики), говорит о лигурах Катон. Другие писатели — Виргилий, Тит Ливий, Авзоний — подтверждают катоновскую характеристику: лигуры — воры, разбойники, не ведающие страха пираты, возможно, и людоеды; но любят свою землю и с трудом разлучаются с нею. По правде говоря, римские писатели были пристрастны, поскольку Рим долго воевал с лигурами; греческие писатели о лигурах отзывались лучше.

Так или иначе, описанные древними писателями лигуры некоторыми чертами своего характера походят на французов. Ученые пытались связать этнический тип лигуров с определенными чертами современных французов. Однако всякий исторический народ есть культурная индивидуальность. Рождается он из других и часто на них походит, но нельзя понимать его механически, сваливая в кучу черты его родителей и предков. Невозможно получить индивида, сложив характеры его родителей и предков. Все подобного рода гипотезы, по меньшей мере, сомнительны и ненаучны. Кроме того, мы мало знаем о характере самих лигуров. Неизвестно даже, были ли они едины в этническом отношении. Возможно, древние авторы называли лигурами не один народ, а целую группу народов разного происхождения и различных рас, живших в Галлии, Италии и Швейцарии, говоривших на одном языке и принадлежавших, можно сказать, к одной культуре. Влияние же этой культуры шлифованного камня и бронзы на культуру римлян и новых европейцев нельзя недооценивать. Большинство ныне обитаемых местностей были заселены уже во времена лигуров. Лигуры были первыми земледельцами на тех же самых землях, которые впоследствии возделывали галлы и римляне, и которые возделываются по сей день. Новые жители лигурийских областей не только расселились в деревнях и на землях лигуров, но и унаследовали основные формы земледелия, а, следовательно, и определенные тенденции общественной жизни. Не меньше элементов лигурийской культуры кроется в миропонимании позднейших времен, особенно в религии. Невозможно только сказать наверняка, что создано самими лигурами, а что переработано или сделано другими.

55

В Испании и западной Галлии (Aquitania), лигуры столкнулись с иберами, с давних пор жившими в Испании, Галлии, Сицилии, на Корсике и Сардинии. <…>

Примерно в то же время усилилось и другое иберийское государство в северной Испании, на реке Ибер (Iberus, теперь Ebro). Развалины больших городов и крепостей (Herda, Sicana, Tyris, Barcino = Barcelona, Tarraco = Tarragona) по сей день повествуют нам о славной истории иберов. Их флот славился на Средиземном море. Когда карфагеняне завоевали Кадикс, ослабив, а, возможно, и уничтожив Тартессийскую империю, иберы начали расширять свое государство, порабощая народы, населяющие Испанию (т. е. своих соотечественников и лигуров). В начале пятого века иберы вторглись в Галлию и после продолжительной войны обосновались к югу от Гарумны (Garonne) и к западу от Родана (Rhone), главным образом между Гарумной и Пиринеями, в Аквитании. Уже в V веке жители этой области назывались васконами (Vascones) — по имени небольшого иберийского народа. Васконы, или гасконы (gascons, Gascogne), подверглись романизации, часть же их, баски, или, как сами они себя называют, «euskaldunac», по сей день говорят на «euskara», диалекте иберийского происхождения.

Кто такие были иберы, и что такое была их культура? Какое влияние оказали они на историю Галлии и самой Испании, где было немало лигуров, и куда постепенно проникли и другие народы? — Трудно сказать. Так называемый агглютинативный язык иберов заставляет отличать их от индоевропейцев и ставить в один ряд с народами тюркского происхождения, представленными в Европе венграми, финами и лапландцами. Многие ученые связывают иберов с африканскими народами (гваншами, берберами) и с так называемой расой «кроманьонов», жившей в южной Франции и порабощенной или истребленной лигурами. Однако иберийский язык нам мало известен. В культурном отношении иберы были сильнее лигуров, поскольку обладали более совершенной политической организацией. Они основали государства — Тартессийское и Иберийское царства; торговали на Средиземном море и на океане; использовали, вероятно, железное оружие. Похоже, однако, что завоевание Аквитании было последней победой иберов. Иберийская держава скоро распалась, а Тартессийское царство исчезло и того раньше.

56

Иберы наводнили южную Галлию, а с юго–востока сюда вторглись кельты, или галлы, индоевропейцы.

Родины кельтов следует искать в современной Германии. По свидетельству древних авторов, они жили между лигурами — на западе и скифами — на востоке. Скифы же в IX веке до P. X. из степей южной России распространились до устья Дуная, а в V веке — до современной Венгрии. Топонимика Германии может служить подтверждением свидетельств античных писателей. — Название реки Рейн (Renos, Rhenus) — кельтского происхождения: в Италии, неподалеку от Болоньи текла речушка Reno; Renus (Reins) — приток Луары, а в Ирландии это слово означало море. Кельтское слово Dubra (именительный падеж множественного числа — Dubron значит «вода») — древнейшее название Таубы, притока Майна; в Галлии есть Vernodubron, Vernodubrum; в Англии — Dubra = Dover = Douvres. Mediolanum — название кельтского города в Ломбардии (современный Милан), двух галльских городов (Saintes и Evreux) и города в Вестфалии (Meteln an der Vechte). В Германии, как и во всех заселявшихся кельтами землях, сохранилось множество кельтских топонимов. (Ср. суффиксы топонимов: ritus = отмель, briga = мост, немецкое Brucke, dunum = крепость, magos = поле и пр.).

Наличие кельтских слов в немецком языке, в особенности для обозначения военных и политических реалий, свидетельствует о том, что кельты оказали некогда большое влияние на древнюю историю германцев. С наступлением эпохи железа кельты сохраняют живые связи с германцами, на что указывает общее для обоих языков обозначение железа (кельтское isarno, готское eisarn, немецкое Eisen). Возможно, германские народы были порабощены кельтами, тем более, что до III века до P. X. о германцах нигде не упоминается. Но поскольку слова Havel, Spree, Elbe, Weser — германского происхождения, можно предположить, что северные и восточные германцы от кельтов не зависели.

Медное, а впоследствии бронзовое оружие помогло лигурам смести империю индоевропейцев и основать собственную. Железное оружие появилось в начале нового исторического периода. Большое значение получили железные рудники в Штирии, Крайне, Каринтии, Лотарингии, долине Марны и в других местах. Жители этих местностей завязали живые контакты с Балканами, Фракией, Грецией, Малой Азией, и в начале первого тысячелетия расцвела новая иллирийская культура железа. Распространившиеся от севера Балканского полуострова до Инна, притока Дуная, иллирийцы столкнулись с кельтами, вскоре начавшими использовать железное оружие и усваивать новую, так называемую Гальштаттскую (Hallstatt) культуру. Второй период культуры железа, т. н. период JIa Тена (La Тепе) (археологи различают первый латенский период, около 450–300 гг., второй, или ламарнский, La Marne, период, 300–100, и третий, с 100 г. до установления римского господства в Галлии) — время расцвета кельтской культуры. С 450 по 300 гг. кельты возродили лигурийскую империю, расширяя и кельтизируя ее.

Не позднее IX века до P. X. кельты проникли в Британию, которая с этих примерно пор и стала называться кельтским именем Pretanis (Pritanis, Prydain)\ некоторое время спустя они обосновались в Шотландии и Ирландии[13]. В середине пятого века полчища кельтов прошли через западную Галлию и очутились в Испании. В конце пятого или в начале четвертого века кельты воевали с этрусками в Италии, оказывая помощь римлянам, а, испортив отношения с римлянами, напали на Рим и разграбили его; в конце концов, они образовали свое государство (вернее, федерацию небольших государств) в северной Италии. В то же самое время, после вытеснения скифов из Венгрии фракийцами и иллирийцами, другая часть кельтов двигалась на восток и дошла до Балканского полуострова. Тит Ливий сообщает, что организатором обоих походов был царь битуригов и всех кельтов Амбигат. Так или иначе, в IV веке до P. X. кельты господствовали на Британских островах, во Франции и, за исключением бассейна Родана (Rhone), в Испании, северной Италии, в бассейне Дуная и в Германии (за исключением северной и восточной Германии).

В третьем веке пришли в движение, тесня кельтов, германцы. Не сумевшие оказать сопротивление кельты оставили первоначальную свою родину и потянулись к югу и востоку. Бельги дошли до побережий Сены (Sequana) и Марны (Matrona), где прежде них жили секваны (Sequani), перебравшиеся теперь в долину притока Родана Дубиса (Dubis, Doubs). В то же самое время другие кельты обосновались в бассейне самого Родана. Вся Галлия за исключением Аквитании стала кельтской. С усилением Римской республики кельты не могли уже расширять свое государство в Италии и потому больше всего интересовались востоком. — После смерти Александра Великого (323 г. до P. X.) кельты вторглись в Македонию (281)и Фессалию (279), жестоко разграбили Дельфы и всю среднюю Грецию, переправились через Босфор и наконец основали во Фригии самостоятельное государство Галатия, которым и правили, пока не пришла пора уступить Риму.

Таким образом, кельты распространились от океана до Малой Азии, от Рейна и Дуная до Испании, Италии и Македонии, не сохранив, разумеется, и того относительного единства, какое существовало вплоть до IV века. Один народ рассыпался на множество крупных и мелких государств. Помимо Г алатии существовали кельтские государства во Фракии и у притоков Дуная со столицей в Сингидинуме (ныне — Белград):; существовали упомянутые мелкие государства в Италии, группы кельтов и кельтов, смешавшихся с туземным населением (кельтиберов) — в Испании, британские и ирландские кельты. Однако подлинной новою родиной кельтов стала Галлия. Но и здесь они не образовали сильной политической организации, которая охватила бы все небольшие народы, населяющие Галлию.

Политический строй кельтов был примитивен. — Большие семьи, точнее роды, составляли небольшой народ (tribus, populus, civitas), средоточием которого был город, где находилось святилище, рынок и жил царек этого малого народа. Царек, он же верховный жрец, правил своим народом и возглавлял небольшую (около 1000 воинов, стало быть, весь народ насчитывал 4–5 тысяч человек) его армию. Чтобы дать отпор врагу или совершить поход, несколько таких народов заключали союз и выбирали одного царька верховным вождем; другие выполняли роль его советников и помощников. Однако и в мирное время соседние народы жили не совсем порознь, объединяемые общим богом, общим святилищем и общею столицей. В одних случаях это была своего рода федерация, в других — что–то вроде монархической державы, ибо избранный верховным вождем царек часто так и оставался главным правителем и даже старался укреплять и расширять свое государство.

Таким образом, на завоеванных кельтами землях всюду росли как грибы, боролись между собой и исчезали федерации и часто крупные, хотя и недолговечные государства. Такие государства были во Фракии и нынешней Сербии. Из двенадцати небольших народов, обосновавшихся в Галатии (в Малой Азии), образовалось три федеративных государства. Северную Италию поделили четыре группы народов.

Подобным образом дело обстояло и в самой Галлии. — Между Рейном и Сеной (Sequana), Мозелем — Марной и морем господствовали бельги, со временем занявшие морское побережье Арморики (Bretagne) и Нормандии до Луары и основавшие в Британии государства Канти е в (Kent), Кассивеланиев (Hertford и Middlesex?) и Трино — бантов (Suffolk и Essex). Однако сами бельги представляли собою большую федерацию мелких народов (тревиров, нервиев, ремов, свессионов и др.), возглавляемую (I в. до P. X.) царем свессионов Дивитиаком[14]. Свессионы утвердились после распада Арвернского государства, поскольку во II веке арверны имели в составе своей федерации и бельгийские народы, простирая свое господство чуть ли не на всю Галлию. Только победы Рима ослабили их мощь (121 г.), выдвинув на первое место их противников эдуев (Aedui) и свессионов.

Однако галлы не только не сумели объединить политически все свои рассыпавшиеся по Европе государства, но оказались не в состоянии защитить от Цезаря даже саму Галлию. В середине I века галлам пришлось особенно трудно. Старые слабеющие формы жизни боролись с новыми, и победившему галльскому меньшинству пришлось создавать новый политический и социальный порядок, гармонично сопрягая свои и лигурийские, а отчасти — и иберийские и германские племена. Трудно поверить, что галлы составляли исключительно высший слой общества. — Усилившиеся в военное время царьки и утвердившаяся знать расшатали основы примитивного семейного строя. Семья оставалась единицей политической и социальной организации. Однако знатные семьи заняли лучшие земли, превратив малоимущих в своих клиентов и даже рабов. Гельветийский магнат Оргеторикс, к примеру, таких рабов (не только лигуров, но и галлов) имел около десятка тысяч. Кроме того, всякому магнату, или всаднику (eques) принадлежало множество клиентов, так называемых амбактов (ambacti). Это были социально и экономически слабые люди, которые отдавались на волю магната, ища его помощи и заступничества — пе quis ex plebe auxilii egeret, говорит Цезарь. Цезарь сравнивает амбактов–клиентов с рабами; но он, несомненно, преувеличивает: точнее было бы назвать амбактов подданными магната. Не рабы же составляли население города Укселлодунума, жители которого были клиентами магната Луктерия (— oppidum Uxellodunum, quod in clientela fuerit ejus [город Укселлодунум, который находился в его клиентелле]). Не из рабов составляли магнаты и свои личные армии, поскольку и рабы, поступавшие на военную службу, отпускались из рабства.

Владевший собственными рабами и клиентами магнат превращался в подлинного правителя; политическое его значение измерялось числом его людей. Большинство его клиентов, не говоря уже о рабах, обрабатывали всяк свою землю, лишь изредка снаряжаясь на войну. Однако Цезарь и другие авторы говорят об одном особом роде амбактов. Каждый магнат содержал и возглавлял дружину преданных ему людей. Эти soldurii давали клятву нести при магнате военную службу и защищать его, pro cujus salute spiritum devoverant [спасению которого они посвятили свою жизнь]’, жили вместе с ним, деля его счастье и несчастье. Присягнувшие в верности солдурии не могли оставить своего патрона и вождя; живым вернуться из битвы, где погиб вождь, было делом в высшей степени постыдным, более того, святотатственным. Надлежало либо погибнуть вместе с ним, либо, как и его рабы, вместе сгореть на костре. Немалое число солдуриев повсюду сопровождали магната: около 600 человек охраняли аквитанца Адуатука, и все магнаты содержали множество всадников, т. е. отряды тех же самых солдуриев, или воинов–клиентов.

Люди высокородные, богатые землевладельцы и рабовладельцы, вожди отважных солдуриев, — магнаты приобрели большой политический вес. Во времена Цезаря царьков, можно сказать, и не было уже: из упомянутых 50 вождей только 8 были reges и лишь один могущественный — царь арвернов. Городом–государством, территорию которого составляли несколько областей, или пагов, управлял сенат и избираемые на определенный срок магистраты. Самый главный из них назывался вергобретом[15]. Но поскольку вергобрет не имел права покидать пределы территории города–государства, на время войны избирался особый вождь. Этот вождь, вергобрет, другие магистраты и члены сената были, разумеется, представителями знати. Кроме того, почти в каждом городе магнаты боролись между собой за фактическое первенство, за принципат. Городские принцепсы или принцепс не были, как правило, ни вергобретами, ни магистратами, но обладали большой реальной властью, от имени города руководили сношениями с другими государствами — с германскими вождями и римскими генералами, стремясь стать, иногда и в самом деле становясь царями узурпаторами.

Честолюбивым магнатам весьма на руку было положение низших классов. Галльский народ занимался преимущественно земледелием, а сам город был населен не густо и не богатыми купцами или ремесленниками. В случае неожиданного нападения Цезаря даже большим городам всегда недоставало защитников. Дело в том, что галльский город был, прежде всего, замком в окружении земледельцев и мог держать оборону, только после того, как в него сбегались селяне. Но ко времени Цезаря зажиточных и свободных хозяев осталось уже немного. Обычный собственник земли мог защитить свою свободу и землю только при помощи патрона магната и чаще всего он становился либо клиентом, либо нищим. Цезарь говорит о множестве таких нищих, — multitudo perditorum hominum latronumque, egentes et perditi [множество пропащих людей и разбойников, бедные и пропащие], — в поисках более легкой жизни оставлявших свои земли и отправлявшихся попрошайничать или разбойничать.

Таким образом, народ, за исключением магнатских клиентов, представлял собою неорганизованную, отчасти даже революционную массу. Народных собраний после утверждения эгоистической олигархии уже не было, и простые люди «почитались рабами», ничего не отваживаясь делать сами (nihil audet per se). Поэтому, стремясь улучшить свою жизнь, они доверялись магнатам, соблазнявшим людей демагогическими обещаниями и использовавшим их как средство на пути к царской короне. Таким образом, после того, как олигархия устранила наследственную монархию, зародилась идея новой, демократической монархии.

Олигархия в целом была сторонницей аристократического Рима. При поддержке Рима ей было бы проще сохранить в городе свою власть, а патриотизма, который распространялся бы на всю Галлию, олигархи почти не знали. Полагавшиеся на народ узурпаторы были враждебны Риму. Кроме того, они прекрасно понимали, что в случае установления в Галлии римской власти, им пришлось бы выбросить из головы блестящий замысел основания крупного государства. Пока же условия для такого замысла были, как будто, вполне подходящие: галльские города–государства и федерации беспрестанно между собой воевали.

Все это в большой мере помогло Цезарю завоевать весь регион и подавить восстания, возглавляемые Амбиориксом (54 [-53] гг. [до P. X.]) и Верцингеториксом (52 г. [до P. X.]). Возрождение общего галльского патриотизма уже ничего не изменило. Спасать Gallia transalpina было уже слишком поздно. Другие кельтские государства распались и того раньше, — во II веке; только в Британии самостоятельные кельтские государства уцелели до I века по P. X.

57

Легко и быстро кельты романизировались не только в северной Италии и на побережье Родана (т. е. в завоеванной в конце II века «provincia», Provence), но и в нынешней Франции. Кельтская знать слилась с римской аристократией, пополнив реформированный императорами сенат; со временем на месте кельтских городов образовались ставшие органами римского правления муниципии [самоуправляющиеся римские города]. Амбакты были теми же самыми, хорошо знакомыми римлянам клиентами, а прикрепленные к земле мелкие хозяева были связаны с классом колонов. Словом, социальный и политический строй Галлии соответствовал строю растущей империи.

Галлы, без сомнения, сохранили множество специфических черт экономического, социального и политического характера. Эти черты определили особый облик провинции. Однако своеобразие это проявлялось не столько в особенностях социальных и политических учреждений, сколько в национальном характере и культуре в целом.

Галлы были рослые — corpora plus quam humana [тела более чем человеческие], крепкие люди. Желтые, густые, увязанные в пучок волосы, долгие вислые усы, иногда и борода действовали на греков устрашающе, заставляя вспомнить мифических фавнов. Но стоило заглянуть в эти голубые глаза, как первое впечатление забывалось; и греческие скульпторы охотно изображали прекрасные, мужественные тела кельтов. Стремительно наскакивающие на неприятеля галльские всадники казались неодолимой стаей кентавров. Нападение начиналось мощно, однако, скоро выдыхалось. Галлы не отличались выносливостью: быстро утомлялись, не имели привычки к продолжительным походам, уставали от крутых горных дорог и зноя. Съедали и выпивали они необычайно много; трезвые греки и римляне сильно тому дивились. По окончании почти всякого дневного похода галлы предавались страшному разгулу, в результате чего воины, отличавшиеся необычайной мужественностью, раскисали, как тряпки, и слабели точно женщины: primaque eorum proelia plus quam virorum, postrema minus quam feminarum.

Это были недисциплинированные, страстные люди, ingenia indomita. «Страсть владела их душой, разум же не имел на них никакого влияния; невозможно было принудить их к послушанию». Галлы бесконечно гордились своею силою, своими победами, любили повздорить, высмеять других, порой и весьма остроумно. Согласно Катону, галлов в наибольшей степени занимали две вещи — война (res militaris) и красноречие (argute loqui). Писатели много говорят об отваге и воинственном характере галлов, а записанные в VII–VIII вв. по P. X. британские предания определенно изображают древний идеал этого народа.

Вот как погиб раненый герой Кухулинн. — «Вперив взор в ряды врагов, оперся о высокий, стоящий в поле камень и привязал себя к нему поясом. Не хотел умереть ни сидя, ни лежа, — стоя хотел отойти в иную жизнь. Со всех сторон обступили его враги и стояли, боясь приблизиться, ибо покойник казался им живым». — За пиршеством же герои вели такие разговоры. — «Я убил твоего отца». — «Я убил твоего старшего брата». — «Я ранил тебя так, что рана болит до сих пор». — «А я, — говорит Коннал, — с того дня, как взял в руки копье, отходя ко сну, вместо подушки клал голову жителя Коннота». — «Правда, ты воин получше, чем я. Но когда бы в этом замке был Илуан, ты не смог бы состязаться с ним. Увы, нет его уже среди нас!» — «Он здесь», — произнес Коннал, — «и, отвязав от пояса голову Илуана, грохнул ею об стол».

58

По свидетельству Цезаря (De bello Gallico, VI, 16–18), галлы были крайне набожны: natio est omnis Gallorum dedita religionibus [весь народ галлов предан религии]. Страдая тяжелым недугом или застигнутые каким–нибудь несчастием, галлы приносили в жертву богам людей, в особенности преступников, а то и себя самих. Такие жертвоприношения при стечении народа совершали жрецы–друиды: ad еа sacrificia druidibus utuntur… publiceque ejusdem generis habent instituta sacrificia [для этих священнодействий они используют друидов… и публично имеют установления и священнодействия того же самого рода].

Однако человекоподобных идолов у древних галлов не было, и упоминаемые Цезарем simulacra Меркурия были, похоже, не что иное, как менхиры. Религия галлов — пантеистический натурализм. — Все полно богов, т. е. повсюду, хотя и бесконечно разнообразно, проявляется единая природа. Поклоняясь этому таинственному природному целому, галлы молили и магическими обрядами и заклинаниями старались уловить отдельные его силы. Природное целое обретало оттого конкретность и распадалось на бесконечное множество богов и богинь. Одни боги были покровителями источника, леса, деревни или города; другие стали богами большой области, племени или даже всех галлов. Это понятный процесс, поскольку каждый бог представлял всю природу, олицетворяя природное целое.

Почитались боги рек, озер и источников. Люди приносили в жертву этим богам всяческие драгоценности, бросая их в воду. Много золота выгребли из галльских озер римляне, еще больше — нынешние археологи. Христианская Церковь долго боролась с этим суеверным культом, запрещала его, а в конце концов трансформировала, освятив и поставив возле озер и источников свои часовенки. Но по сей день о галльских Deva, Diva, Divona напоминают названия рек Dive, Divone, Deheune, город Ним напоминает о боге по сей день не иссякнувшего источника Немаусе, Bourboule, Bourbonn–les–Bains, Bourbon–Lancy и другие города и городки — о боге всех вод Бормоне (Bormo, Borvo).

Боги обитали не только в воде, но и в столь же высоко чтимых галлами лесах; в одном месте почитали бога Восега (бога Вогезских, Vosges, гор), в другом — фогинь Арнобу, Ардуинну (ср. Ardennes). Божественными считались некоторые деревья; особенно почитали дуб и омелу, которая растет, иногда прицепившись к дубу. — «Для друидов нет ничего более священного, чем омела и дерево, на котором она растет, т. е. дуб. Богам посвящается дубрава, и жертвоприношения никогда не обходятся без дубовых листьев… Считается, что все произрастающее на этих деревьях посылается небом и что это знак избранничества дерева божеством. Такая омела — вещь крайне редкая, найдя ее, приближаются к дереву в крайнем смирении, особенно в шестой день по новолунию… Называют они омелу целительницей всех болезней».

Не сами деревья, источники и озера кельты считали богами, но воображали себе живущих и действующих в предметах духов, которые, подобно человеческому духу, могли жить и в другом месте. Самгуба, или мурдухан ирландских кельтов, т. е. матерь моря, не покидает, похоже, природной своей стихии — «она забросила волнующиеся свои косы в лодку Конинга». Но сиды — лесные эльфы, или феи, благополучно живут и на далеких океанских островах и в лесах. Эти сиды часто показываются людям, а люди, в свой черед, время от времени навещают острова сид.

Существуют злые духи, но есть и такие, что покровительствуют людям. Этих благих духов часто изображают статуи и рельефы. Вот сидят спокойно три женщины, держащие корзину цветов, рог изобилия или младенца. Кельты называли их матерями, или матронами (matres, matrae, matronae), — считали их богинями жизни и изобилия, покровительницами семьи, деревни и даже отдельного народа. Со временем эти матери смешались с германскими Нормами и греческими Парками, превратившись в богинь судьбы. Их начали называть латинским словом fatae откуда — средневековое fade, или фея.

Из великих богов кельты, по свидетельству Цезаря больше всего почитали Меркурия (Deum maxime Mercurium colunt), считая его изобретателем всех искусств, проводником путников и покровителем торговцев. Однако грек Лукиан отожествляет этого же кельтского бога с Гераклом, именуемым по–кельтски Огмий (Ogmios, Ogmae). Однако на Геракла Огмий походил еще меньше, чем на Меркурия. Правда, во II веке по P. X., кельты изображали его завернутым в львиную шкуру, с палицей в правой руке и луком в левой, а поздние предания ирландских кельтов повествуют о его мощи и подвигах. Но он — морщинистый, облысевший старик, обожженный солнцем, как старые моряки; самому Лукиану он напоминает Харона или Иафета. Такой облик, согласно Лукиану, бог имел оттого, что кельты желали отомстить Гераклу за его поход на Галлию. Как бы то ни было, «этот старец Геракл ведет за собой большую толпу людей, подвязав их за уши. Привязь из золотых и янтарных нитей… Но хоть и слабы нити привязи, никто не бежит, не упирается даже, но… радостно следуют и восхваляют своего водителя… Не мешкая, должен сказать, что показалось мне наиболее странным. — Поскольку скульптору некуда было прикрепить эту привязь, он высек торчащий язык бога, точно это язык притягивает людей, сам же бог, улыбаясь, стоит лицом к ним». Это, в самом деле, странное скульптурное произведение растолковал Лукиану один образованный и выучивший греческий язык кельт. Согласно этому, так сказать, народному кельтскому философу, кельты считали, что Геракл — это тот же самый Логос, которого греки (т. е. новопифагорейцы) отожествили с Гермесом (Меркурием). Трудно, на мой взгляд, сказать, самим ли кельтам II века, их философу или, наконец, самому Лукиану принадлежит это соображение. Неясно также, каково значение описанной Лукианом группы; увлекаемые богом могли символизировать не только просвещаемых Логосом людей, но и ведомые богом психопомпом (= водителем душ Гермесом, или Меркурием) души умерших.

Огмий боролся со змеей, а из кельтских преданий мы знаем, что змея и вообще пресмыкающиеся — создания царства тьмы. Миф об Огмии напоминает рассказываемое ирландцами о Луге, боге, ставшем героем преданий. Как Огмий, именуемый иногда Гриан–Айнехом, так и Луг был врагом Балара — сына Буар–Айнеха и бога смерти. Следовательно, Огмия можно считать богом жизни и света.

Галльская скульптура изображает Огмия–Меркурия, убивающим не только змею, но и самого Буар–Айнеха, галльского Кернунна; сопровождающие Кернунна звери (бык, олень, змея, обыкновенная или с бараньей головой, крыса) становятся спутниками Победителя, а рога Кернунна — рогами изобилия. Перед Огмием можно видеть летающих птиц и возвещающего зарю петуха. — После победы света над тьмой, Огмий–Меркурий становится владыкой там, где прежде властвовал Кернунн, выводя людей из его царства.

Огмий–Меркурий, или (?) Гриан–Айнех — это кельтский Агура–Мазда; тогда как Буар–Айнех, Балар, или Кернунн, напоминает Айро–Манью [Анро Майнью]. Возможно, в Огмии Победителе запечатлен процесс истории религии, а именно борьба монотеистического пантеизма с дуализмом и его победа. Только кельтский дуализм, как кажется, никогда не имел того метафизического значения, как иранский: Огмий перенял атрибуты Кернунна, не пресеклось и почитание самого Кернунна.

Кернунна (ср. лат. соти, франц. cornu), т. е. «рогатого бога», галлы изображали сидящим — подобно буддийским богам — в окружении упомянутых зверей. В руках он держал мешок, из которого сыпались разные мелкие предметы; на шее висели бусы. — Рогатые звери и рога самого бога изображают месяц в ночном небе и сумрачное подземное царство, изобилующее всяческими драгоценностями и даже скрывающее источник самой жизни. Недаром в эпоху империи, желая изобразить Кернунна, мастера брали за образец статуи египетского Сераписа. Ибо Серапис (= Озирис–Апис, а Апис — бог–бык) — бог иной, посмертной жизни, египетский Плутон, или Аид. Цезарь называет Кернунна Dis Pater и говорит, что, по мнению друидов, галлы родились от него. Где–то за морем, говорили ирландцы, есть издревле обитаемое место, счастливая обитель, дворец Донна (= того же Кернунна, или «Dis Pater»), предназначенный для жизни многочисленного его рода, его детей кельтов. — «Все вы после смерти должны прийти в мой дом!»

О том, что кельтская религия была пантеистическим монизмом, свидетельствует не только борьба Огмия–Гриан–Айнеха с Кернунном–Буар–Айнехом, но и то, что отцом Кернунна, по свидетельству поэта Лукана, был Тараний; это имя родственно имени германского Доннара, или Тора, и обозначает гром. Изображаемый с серпом Тараний — бог грома, света и тепла, жнущий хлеба, уничтожающий дурных тварей и устраняющий страшный мор. Его серп, возможно, есть не что иное, как фетиш древних лигуров (и критян) — обоюдоострый топор. Такие топоры высекали на могильных памятниках даже в христианской Галлии; а в VI веке, желая уберечься от мора, галлы выцарапывали на стенах своих домов букву Т — символ топора или серпа Тарания. Римляне называли этого бога «галльский Тау», а Цезарь, кажется, — Юпитером. Со временем он действительно отожествился с Юпитером, отцом богов и людей.

Вторым галльским Юпитером был «бог с колесом», которого Цезарь назвал Аполлоном. Колесо — совершенно прозрачный символ солнца. Заметные следы культа солнца сохранились в обычаях Галлии в Средние века и даже в Новое время. — Летом, в пору солнцеворота (т. е. в Иванов день) и теперь кое–где во Франции разводят большие костры, машут в воздухе головнями, иногда скатывают с горы в реку огненный сноп соломы.

Поскольку все эти боги кажутся нам проявлениями единого божества, мы можем с доверием отнестись к Лукиану, сравнивающему галльского Марса — жестокого Эзуса (Esus, Aesus) — с Меркурием, на том основании, что Эзуса будто бы почитают торговцы. В условиях окрепшего социального и политического строя, галлы без труда могли почитать уже и единого верховного народного бога. Последний так и именовался Теутатес, или, буквально, — «Народный», «Бог народа», поскольку кельтское слово «touta» значит народ. Теутатес вобрал в себя те или иные атрибуты Эзуса, Меркурия и Юпитера.

Единое, хотя и расколовшееся божество, живущее во всей природе и людях, не перестало быть единым. В этом отношении кельтская религия, похоже, меньше отошла от изначальной индоевропейской веры, нежели греческий и римский политеизм. Потому–то древние авторы и противоречили друг другу в своем стремлении ассимилировать кельтских богов, назвать их известными именами. В результате они даже не заметили сущностной тожественности кельтских богов, хотя, философски осмысляя религию, сами стремились преодолеть политеизм в поисках единого бога.

Не окончательно расколовшееся божество не окончательно удалилось и от людей. Ибо бог смерти, как сказано, был и богом жизни, родителем кельтов. Сначала кельты, как и лигуры, верили, что души умерших живут подобно людям; после смерти в могилу покойного помещали его военную повозку, оружие, одежду, коней, рабов и клиентов; во времена Цезаря они, по примеру римлян и германцев, сжигали покойника omniaque que vivis cordi fuisse arbitrantur [и все, что они считали было им дорого при жизни]. Но поскольку Dis Pater таинственным образом связывал смерть с жизнью, естественной была вера в метемпсихоз. Кельты и в самом деле полагали, что человеческая душа бессмертна и по истечении определенного времени воплощается вновь. Еще в XII веке один поэт говорит, что он был мечом, каплей дождя, звездой, словом и книгой, огнем, кораблем, струной арфы, рощей и прочими вещами. Согласно Цезарю, друиды внушали людям, что человеческая душа не умирает, а переходит в тело другого человека.

Древние авторы объясняли кельтское учение о метемпсихозе влиянием Пифагора. На мой взгляд, нет никакой надобности в этой, пусть и признанной несколькими учеными гипотезе. Метемпсихоз прекрасно согласуется со всей пантеистической кельтской религией, с учением друидов о том, что душа и мир не должны исчезнуть, хотя, в конце концов, все одолеют огонь и вода. Сопрягая религию с историей, друиды делили жителей Галлии на три части. Первые были автохтонами, вторые пришли из прирейнских земель, третьи — «с далеких островов», т. е. из Британии, из средоточия кельтской культуры. С этими историческими по существу фактами легко было увязать различные мнения о происхождении людей и посмертной их жизни. Автохтоны — дети земли, природы; они рождаются из земли и возвращаются в землю. Пришельцы, т. е. истинные кельты, после смерти возвращаются к своему родителю, чей дом находится в Британии или того дальше — на таинственных океанских островах. Неизвестно, каким образом друиды согласовывали метемпсихоз с индивидуальной жизнью душ на островах блаженных. Но в своего рода рай и царство смерти верили они не меньше, чем в метемпсихоз.

В Галлии, на побережье океана, против острова Бритти, рассказывает в VI веке грек Прокопий, расположено множество деревень. Живут там рыбаки, которые и землю обрабатывают, и торгуют, и плавают на этот остров. Рассказывают, что им приходится поочередно отвозить на остров души умерших. Те, кому выпадает везти их, с наступлением темноты не спят и ждут. Около полуночи слышат, как кто–то стучится в дверь и зовет приниматься за работу. На берегу они находят приготовленные к плаванию, но пустые, без людей, корабли. Однако, когда, усевшись, начинают грести, замечают, что судна тяжелы, полны путников, хотя никого и не видно. Через час, когда моряки причаливают к острову, корабли внезапно легчают; и тогда слышен голос, поочередно выкрикивающий незримых путников, называя имена их отцов и их сословие.

Как бы то ни было, кельты твердо верили в иную жизнь, — настолько твердо, что даже одалживали деньги, обещая вернуть за гробом. Иные люди с радостью бросались в огонь следом за своими родственниками в надежде скорее встретить их и жить вместе. Согласно Цезарю, друиды проповедовали бессмертие души, прежде всего, для того, чтобы внушить людям отвагу. Таков, на мой взгляд, типичный вывод римского политика и верховного жреца (rex sacrificulus). Тем не менее, он удачно определяет влияние идеи бессмертия на национальный характер кельтов.

59

Кельты были отнюдь не безразличны к эмпирической жизни, но при этом они так связывали ее с иным сверхъестественным бытием, — в котором жили столь же реально, как и на земле, — что мир религиозного их мирочувствования приобрел в высшей степени своеобразный — наполовину эмпирический, наполовину сверхъестественный — характер. Оптимистическое по сути отношение кельтов к миру в большей степени напоминает нам восточные народы, нежели людей Запада. Однако кельты были, как кажется, активнее жителей Востока: меньше предавались мечтаниям, больше — делу.

Говоря о кельтской вере, мы имели в виду народную религию, использовали же при этом материал, характеризующий, главным образом, религию — плод деятельности жрецов–друидов. Атрибуты богов и гораздо более поздние мифы ирландской литературы повествуют не столько о том, что было на уме у самого народа, сколько о том, как народную веру истолковывали жрецы и поэты. Цезарь и другие писатели неоднократно упоминают друидов, производя из их науки кельтскую космогонию, метемпсихоз, отчасти и самое идею бессмертия. Тем не менее, наш метод исследования не так уж плох. Ибо, как мы не раз уже повторяли, только знакомство с мироощущением просвещенного класса позволяет познакомиться с источником всех последующих индивидуальных систем, с самою потенциею всех индивидуализированных и актуализированных систем. Кроме того, кельтская религия не была столь примитивна, как то можно себе представить на основании чтения частично ассимилирующих и романизирующих ее писателей.

Друиды «являются выразителями религиозных интересов, занимаются публичными и частными жертвоприношениями, толкуют вероучение» (Caes. VI, 13); последнее не получило еще законченных форм и продолжало свободно развиваться. В зависимости от друидов находились, составляя, возможно, даже низший их слой жрецы–прорицатели (eubages, vates) и сказители, или барды, которым, точнее — их потомкам ирландцам, «file», мы и обязаны уцелевшими остатками кельтской поэзии и мифологии. Друиды ведали всем кельтским культом, были хорошо организованы и пользовались всеобщим почетом. Каждый год они собирались в цетре Галлии, в лесу неподалеку от Орлеана (Orleans) или Шартра (Chartres) (infinibus Carnutum, quae regio totius Galliae media habetur [в области карнутов, царство которых считается расположенным в середине всей Галлии]); всем братством управлял старший друид.

Друиды были не просто жрецами, но и толкователями религии, стало быть, в известном смысле, ее творцами; согласно Страбону, они изучали этику, физиологию (= медицину) и астрономию, поскольку эти науки были тесно связаны с магической практикой и религией. Диодор называл друидов философами и богословами; латинские и греческие авторы высоко чтили таинственное их учение, еще больше — сами галлы, посылавшие своих детей в обучение к друидам: multi in disciplinam conveniunt et a parentibus propinquisque mittuntur [многие сходятся для обучения и посылаются родителями и близкими]. Многие учились очень долго: до двадцати лет. Поскольку же считалось, что учение друидов происходит из Британии, то желающие лучше познакомиться с ним чаще всего сами отправлялись туда поучиться.

Сыновья магнатов учились только у друидов; подчеркивая связь друидов со знатью, Цезарь приравнял их значение и положение значению и положению магнатов. Имея в виду религиозный характер всей кельтской культуры, легко понять социальную, даже политическую роль друидов. «Часто, — пишет Диодор, — когда армии сходились для битвы, обнажив мечи и бросив копья, друиды бросались между воинами, останавливая их точно завороженных диких зверей. Так страсть свирепейших варваров склоняется перед разумом, и Арес страшится Муз».

Друиды по мере сил охраняли политический и социальный строй Галлии; сил же этих, по правде говоря, было не Бог весть сколько. Большим влиянием, тем не менее, пользовался их трибунал, где решались едва ли не все государственные и частные споры — si quod est admissum facinus, si caedes facta, si de hereditate, de finibus controversia est [если совершается какое–либо злодеяние, если происходит убийство, если случается спор о наследствами о границах]. Тех, кто противился их решениям, друиды наказывали отлучением или интердиктом, совершенно отлучая их от религиозной и общественной жизни. Это была страшная кара: все сторонились наказанных интердиктом, — почитая их безбожниками и опасаясь заразиться их грехом.

Однако подлинной политической власти организация друидов не получила, ограничиваемая в политических своих взглядах своею аристократической природою. Во времена Цезаря друиды, как и представители знати, не были едины — одни боролись за независимость своего народа, другие встали на сторону Рима. Римскую партию возглавлял Дивитиак. По словам Цицерона, Дивитиак был друидом. Цезарь же этого факта вовсе не упоминает. Очевидно, что друиды не организовывали войн во имя отечества и не оправдывали их религиозными соображениями. Кроме того, друиды в основном были только в Британии и северной и центральной Галлии. Позднее, в I веке по P. X. они стали вождями национальной культуры и народных восстаний; и исчезли после победы Рима над восставшими. С тех пор вероучение и наука друидов в упрощенном виде перешли к жрецам и бардам. Друидизм вернулся на свою «родину». Не вижу основания ставить под сомнение свидетельства древних писателей относительно родины друидизма; тем более, что в Галлии друиды были повсеместно. Не было друидов и в первоначальных кельтских землях в Германии. Очень может быть, что очутившиеся в Британии первыми кельты создали там организацию друидов или даже наследовали ее тамошним лигурам. Как бы то ни было, в мирочувствовании друидов сохранилось множество элементов лигурийской религии.

60

Не говоря уже о кельтах Малой Азии и дунайского бассейна, большого и сильного государства кельтам не удалось создать даже на территории современной Франции. Уже писатели древности поражались тому, как быстро Цезарь завоевал Галллию, а сами галлы превратились в римлян. Если испанские народы боролись с римлянами добрых две сотни лет, для победы над галлами не потребовалось и двадцати. Восстания первого века были слабы и легко подавлялись, хотя в 70–м году друиды, во что бы то ни стало, стремились возродить галльский патриотизм, а мятежные генералы даже провозгласили «Галльскую империю». В третьем веке М[арк] Постум на протяжении 10–ти лет совершенно самостоятельно управлял Галлией, Испанией и Британией, но только потому, что в империи в это время не было сильной единой власти. В отношении кельтского патриотизма государство Постума мало чем отличалось от королевства Сиагрия.

Лишившись политической независимости, галлы получили больше, нежели потеряли. Маленьким народам имперское иго казалось более легким, нежели иго арвернов или эдуев. Рим, конечно, требовал воинов и налогов. Однако принципат уничтожил несказанную эксплуатацию провинций, а воинственная галльская молодежь охотно шла, сперва, — во вспомогательные отряды, позднее — в легионы. С исчезновением царьков и политических партий города превратились в свободные центры общественной и экономической жизни. Дело в том, что до III века римляне управляли областью, не вмешиваясь во внутренние дела народов, и, используя города как органы самоуправления, улучшали их организацию и благосостояние. Кроме того, не только для сельских жителей, но и для горожан (для горожан, возможно, еще больше) немаловажно было то обстоятельство, что римляне смягчили галльский патронат, романизируя его, и в целом романизировали социальный строй Галлии.

Поскольку истинною родиною галлов стал город, конкретизировался и патриотизм, обернувшийся городским патриотизмом. Разумеется, галлы не перестали любить и общую свою родину, Галлию. Но эта любовь к Галлии была связана с высоко чтимой и горячо любимой идеею Рима. Ибо в то время Рим был синонимом культуры. Воспитывая и цивилизуя варваров, эта культура вовсе не требовала, чтобы они отказались от своей веры и своего характера. Правда, часто они сами от них отказывались, зато и идеи и нравы Рима впитывали на свой манер, специфицируя его цивилизацию.

Само собой разумеется, древняя кельтская культура лучше сохранилась на своих окраинах, т. е. в Ирландии и Британии, нежели в романизированной Галлии, и проявлялась она не столько в политическом и социальном строе, сколько в своеобычном галльском мирочувствовании и национальном характере. Религиозное мирочувствование галлов отличалось представлением о тесной связи эмпирической жизни с высоко чтимым и воображаемым определенно посмертным бытием. Поэтому не случайно, что распространившиеся в южной Галлии восточные монахи скоро проникли в Британию, где христианство утвердилось уже в III веке, и Ирландию, где долго еще сохранялся кельтский язык, тогда как в самой Галлии кельтский язык уже в III веке был вытеснен латынью.

Св. Мартин Турский был не только основателем монастырей, но и великим миссионером. Его ученики проповедовали христианство в Британии; отсюда романизированные кельты бритты уже в IV веке принялись за христианизацию Ирландии. Ирландия и Западная Британия (Wales) — очаг кельтского христианства. Отсюда христианство распространилось на север Англии и в Шотландию.

В Ирландии монахи миссионеры нашли только кельтские кланы–роды. Клан давал им землю для основания монастыря. Из возглавляющей клан семьи, как правило, избирался аббат монастыря, почти всегда становившийся и епископом. Таким образом, выросло множество монастырского типа церквей, опиравшихся на кланы и тесно с ними связанных. Тесно между собою сообщаясь, они были почти самостоятельны; лишь в VII веке британские церкви образовали четыре епископских области.

Кельтские монахи были горячими аскетами; часто, удалившись от своей братии, они основывали восточного типа еремиторий (лавру). Но с еще большим рвением предавались они миссионерской деятельности, проповедуя Евангелие своим соотечественникам язычникам. Эти новые «апостолы» Христовы не любили безвылазно жить в монастыре, но «искали пустыню в Океане» (in mare eremum quaerrere, ad quaerendum in oceano desertum [искать в море пустыню, для поиска уединения в океане]); т. е. отправлялись по 13 человек на утлых суденышках в другие края: в Шотландию, как св. Колумба, на заполоненный германцами континент, в землю жестоких фризов, в далекую Исландию. Много их погибло в океане, не достигнув другой земли; еще больше сожгли вместе с монастырями постоянно нападавшие на Британию и Ирландию англы и саксы. Но ничто не могло истребить христианского энтузиазма кельтских монахов.

Когда в VI веке в результате разграбления страны англами и саксами ослабела и пришла в запустение британская Церковь, ее возродили ирландские монахи. Желая pro Christo peregrinari [странствовать ради Христа], воспитанник знаменитого ирландского монастыря Клонард Колумба отплыл в 563 г. от берегов своего отечества с 12 сотоварищами монахами и, обосновавшись в конце концов на острове Hi [Хай] в северной Британии, основал монастырь, ставший метрополией всей земли пиктов, а со временем и Нортумбрийского королевства. Комгелл, аббат британского монастыря Бангор, благословил в 575 г. Колумбу Младшего [Колумбана] с 12 монахами на проповедь слова Божия в государстве франков, где христианская вера пребывала в величайшем запустении. Здесь, на берегу Соммы, был поставлен Anegray [Анегрей], первый монастырь св. Колумбана. «Столь велики были любовь и терпение Колумбы и его товарищей, такова была их кротость, что невозможно было усомниться в том, что Бог живет посреди них». Все же, хотя Колумбану и удалось основать еще два монастыря (Luxovium–Luxeuil [Люксовиум–Луксей] и Fontaines [Фонтен]), он слишком ревностно боролся со священниками и властями за аскетический идеал и ирландские обычаи, поэтому скоро вынужден был оставить Франкское государство (Бургундию). После долгих скитаний он оказался, наконец, в Италии, в королевстве лангобардов, где основал монастырь Боббио.

Боббио, как и другие кельтские монастыри, сделался очагом духовной культуры. По сей день многие рукописи из его библиотеки украшают библиотеки Турина, Милана и других итальянских городов. Среди кельтских монахов были не только аскеты и миссионеры, но и мужи большой учености. Они собирали и переписывали рукописи, записывали предания, фольклор, изучали Св. Писание, богословские труды, при этом, не страшась чуждого им латинского язычества, интересовались и литературою и вопросами грамматики. В пятом и шестом веках повсеместно на Западе никнущая духовная культура процветала только в ирландских монастырях (правда, оригинальной и творческой она не была и здесь). К тому же, знавшие греческий язык кельты внимательно изучали сочинения восточных богословов; восточному христианству отвечал и национальный характер кельтов. Неслучайно в IX веке «ир» Иоанн Скот Эриугена пытался синтетически соединить идеи Августина с восточным богословием, создав первую на Западе и подлинно гениальную систему метафизики.

Ядром христианского мирочувствования кельтов стало восточное христианство. В IV веке, когда монахи южной Галлии организовали ирландскую церковь, западная Церковь только начала веровать и жить своеобычно, галльские же аскеты немногим отличались от восточных христиан. В пятом веке, когда римляне отказались от Британии, ирландская Церковь стала сама себе хозяйкой. Правда, в 431 г. папа Целестин поставил епископом «скоттов», т. е. кельтов, тех же «иров» — бритта Сукката, латинское имя которого — Палладий (поскольку кельтское «sue» означает «сильный», «fortis», «cat» — война, bellum, a «Succat» = «deus belli velfortis belli» [бог войны или сильный войны]). Однако Суккат–Палладий не обладал в ирландской Церкви никаким действительным влиянием, будучи человеком простым и непросвещенным stultus de medio eorum, qui videntur esse sapientes et leges periti et potentes in sennone et in omni re [человек из среды тех, которые, как кажется, являются мудрыми, опытными в законах и сильными в речи, и во всяком деле]. Он ни в какое сравнение не идет с такими блестящими фигурами, как аббат Клонарда Финниан (ум. в 518 г.), аббат Бангора Комгелл и оба Колумбы [St. Columba + 597 и St. Columban + 615], не говоря уже о Седулии и Эриугене.

Сын британского декуриона Палладий был взят ирландцами в плен, шесть лет жил в Ирландии и пас свиней. Здесь он сделался аскетом визионером и почувствовал себя богоизбранным епископом Ирландии. По прошествии 24 лет, он в самом деле вернулся в Ирландию, получив в Риме сан епископа. Будучи в Ирландии чужим и презираемый учеными аббатами, «риторами», как он говорил, Палладий мог гордиться только христианской жизнью и… знатным происхождением. Отказавшись от двух своих имен, он назвался Патрицием, по–кельтски — Кофриг. Умер он в 459 г. в северной Ирландии contemptibilis apud plurimos [пренебрегаемый многими]. Только в VII веке традиция уже не кельтской, а англосаксонской, т. е. Римской Церкви начала почитать св. Патрика (т. е. Патриция, только по–англосаксонски имя это произносилось уже не Кофриг, а Патрик) апостолом Ирландии и основателем Ирландской Церкви.

Как бы' то ни было, в V и VI веках Кельтская Церковь слабо была связана с Римской; с VI по VIII века она была не только самостоятельной, но и, несомненно, самой культурной на Западе. Однако когда посланник Григория Великого Августин организовал англо–саксонскую Церковь (597–605), кельтам пришлось защищаться от возглавляемго Кентербюрийскими епископами клира, со всем рвением стремившегося уничтожить церковную независимость и самобытность кельтов. Южные ирландцы соединились с Римом около 630 г., южный Уэльс — в 750–800 гг., другие кельтские Церкви — в ΙΧ–ΧΙΙ веках.

Частично отрезанные от развивавшейся Западной Церкви, кельты, естественно, долгое время держались христианства IV века: его взглядов, организации и обычаев. Не участвуя в богословском развитии Запада, к тому же, не имея собственной сильной и постоянной центральной власти, они вовсе не думали, будто папская монархия необходима для сохранения церковного единства. Тогда как римская иерархия настаивала на единстве организационном, единстве культа и вероисповедания, великая терпимость и подлинно христианская любовь были отличительными свойствами кельтов, желавших лишь одного, — чтобы им позволили жить согласно обычаям их отцов, в которых они видели жизнь апостольскую. Кельты отличались от других христиан культом и организацией, но не догматикой, разве что отдельными ее тенденциями. — Похоже, что в IV веке в кельтскую Церковь проникли арианские взгляды, не совсем исчезнувшие к VII веку. В пятом веке в Ирландии и Британии было немало сторонников бритта Пелагия (§ 50). По просьбе папы галльские епископы — св. Ремигий и св. Луп — посещали Британию с целью укрепления истинного учения. Но сами галльские священники не были сторонниками Августина. Еще менее новым учением о благодати были затронуты кельты. Как и галльские «полупелагиане» и восточные христиане, кельты не могли взять в толк, к чему столь решительно отрицать свободу обоживаемого человека. Немудрено, что до самого XI века кельтские монахи и богословы высоко чтили написанный Пелагием комментарий к письмам св. Павла.

Все это показывает, каковы были тенденции кельтского христианства. К сожалению, мы очень мало знаем о нем и потому можем говорить лишь о тенденциях. Тем не менее, я полагаю, что не ошибусь, определив кельтское христианство как веру восточного типа. Культура Ирландии была примитивна, поэтому реализмом кельтские монахи, к тому же, аскетически бежавшие от жизни, не отличались. Туманы их страны фантастически преображали облик природы, непрестанно менялся таинственный океан. Кельты, как и их языческие предки, весьма странным образом путали жизнь иную с жизнью эмпирической. Правда, они, можно сказать, не знали культа мощей; зато дышали воздухом христианского героизма, чистого духа и мистики. В IX веке мистическая метафизика Эриугены актуализировала тенденции кельтского христианства.

Миропонимание кельтов и их настроение не погибли с исчезновением кельтской Церкви. Многое унаследовали англосаксы, и специфический характер английской веры, возможно, отчасти объясняется ее историей. Сохранился кельтский дух и в Европе, в основанных кельтами и англосаксами монастырях, а Каролингский ренессанс соединил кельтскую традицию с культурою развивающейся Европы. Таким образом, элементы христианизированной кельтской культуры нашли свое выражение в европейском богословии, философии и литературе, тогда как в самом народе кельтские предания и языческая вера соединились постепенно с элементами культур латинской и германской. Не принимая во внимание этот процесс, невозможно должным образом понять ни средневековую поэзию, ни культуру в целом.