70

На полуострове Ютландия и побережье Северного моря до Зюйдерзее жили так называемые ингвеоны, германцы, говорящие на англофризском наречии, — кимбры, тевтоны, юты (или эвты), датчане, англы, хавки, саксы и восточногерманские племена — варны, фризы. Около 120 г. до P. X. отсюда вышли кимбры, тевтоны и амброны. Они достигли Испании и Италии, по пути не раз разбили римлян и сами потерпели поражение от Мария (102, 101 гг.). Однако германцы всего Поморья, как и скандинавы, были, прежде всего, пиратами: пользуясь ослаблением империи, они разоряли окраины Галлии и Британии, кое–где (в устье Рейна, в северной Галлии) обосновывались сами. Эти германцы завоевали, в конце концов, кельтскую Британию. К сожалению, мы мало знаем об этом завоевании, поскольку не можем слишком доверять поздним источникам: De exidio et conquestu Britanniae [О разрушении и завоевании Британии] Гилъда (ок. 547 г.), Historia Brittonum [.История британтов] Ненния (VII в.), Беда (ум. в 735 г.) и англосаксонские летописи (IX в.).

Около 300 г. по P. X. список римских чиновников (так называемая Notitia dignitatum) упоминает «comes litoris Saxonici per Britanniam», живущего в южной Англии (в Кенте); стало быть, германские пираты к этому времени представляли уже серьезную опасность. Весьма вероятно, что отдельные группы обосновавшихся в Британии германцев были признаны союзниками, или федератами Рима. В четвертом веке, особенно во второй его половине, пираты еще больше осмелели, потому что римлянам приходилось теперь защищать Британию и от нападок шотландских кельтов (пиктов и скоттов). В начале пятого века в Британии не было уже римской армии, и бриттам приходилось защищаться самостоятельно. После того как император Гонорий отказал им в помощи, бритты изгнали римских чиновников и образовали несколько независимых государств. Однако для защиты от пиктов и скоттов верховный король бриттов Вортигерн вынужден был нанять предводительствуемые Генгстом и Горсоми нахлынувшие, вероятно, из Галлии отряды саксов, которых он расселил на острове Танет, на востоке Кента (428 г.). К этим германцам вскоре присоединились другие — юты и англы, — пришедшие частью из Галлии, частью — из Ютландии. Между бриттами и союзниками германцами скоро началась борьба; а поскольку бритты сами ослабляли себя междоусобной враждой и не получили помощи от Рима, германцы завоевали большую часть Британии. Только около 500 г., возможно, под водительством легендарного короля Артура, бритты остановили устремившихся уже и в западную Британию англосаксов.

В то время юты владели уже Кентом, островом Вайт и расположенной против него частью Гемпшира, саксы — Суссексом и Вессексом, англы — Норфолком и Суффолком; несколько позднее пришедшие прямо со своей родины англы и саксы присвоили Эссекс и земли, расположенные между Wash [Вошем] и Forth [Фортом] — большую часть северной Англии. Бритты были оттеснены на запад — Гильд упоминает пять тамошних их королевств: два на юге и три на север от Бристольского перекопа (Cornwallis, Wales, Stratchclyde); кроме того, многие кельты отплыли в Арморику (Aremorica), впоследствии — Britania minor, или Bretagne (Бретань).

Если первыми союзниками кельтов и завоевателями Англии были только военные дружины со своими вождями (чем можно объяснить жестокость завоевателей, хотя и чрезмерно преувеличенную писателями), то новые земли оказались привлекательными и для самих германских племен. Таким образом, в Англии возникли всецело германские государства. Таких небольших государств было семь (гептархия): Вессекс, Суссекс, Кент, Эссекс, Останглия, Мерсия (или Зюдумбрия) и Нортумбрия. Но общая борьба с бриттами и имперская политика конунгов объединяли эти государства в более крупные комплексы. — Конунг Вессекса Сивлин (577 г.) разбил бриттов, а новый их победитель (613 г.) Этилфрид единовластно правил землями Дейры и Берниции, т. е. всею Нортумбрией. С VII века конунги Нортумбрии, Вессекса и Мерсии стремились каждый получить гегемонию, или, по выражению Беды, «imperium». Сначала — при Эдвине, Освальде и Осей — первенствовала Нортумбрия, затем — Вессекс конунгов Сидваллы и Ины, и, наконец, Мерсия Пенды. Другой конунг Мерсии, союзник Карла Великого, Оффа стал чрезвычайно могущественным правителем: его суверенитет признала вся германская Англия, за исключением ослабленной анархией Нортумбрии. Бриттам он внушал страх, а Европа считала его правителем всех англосаксов. Но в 821–829 гг. конунг Вессекса Эгберт покорил южные и восточные царства, разбил мерсийскую армию и превратил конунга Нортумбрии в своего вассала. Его внуку Альфреду Великому (871–899 гг.) пришлось защищать Англию от нового врага — датчан, жестоких северных викингов.

В условиях непрекращающихся войн большое значение имела, конечно, военная организация племен. Часть народа–войска, сотня (hundred, Hunderschaft, centena), образуемая «множеством», приблизительно сотней воинов, постепенно (окончательно, по правде говоря, только в X веке) сделалась основным судебно–административным округом. Живущие на территории такой сотни семьи возделывали каждая свою землю (несколько «г у ф» или «hide» = inansus = predium, de quo unus rusticus cum sua familia poterit sustentari [цена, за которую один крестьянин вместе со своей семьей сможет прожить]) и должны была выставлять одного воина, уплачивать определенный налог (gafol) и содержать чиновников конунга. В более крупной области (comitatus, shire) комита (shiregeref, откуда — sheriff, или shireman, или ealdorman) было множество таких сотен. Комитатами и более крупными областями управляли nobiles, или optimates, т. е. богатые и высокородные люди, или назначенные конунгом чиновники, чаще всего его дружинники, так называемые таны (thegn). Могущественные и родовитые правители больших областей зачастую походили на мелких конунгов; наши источники называют их «aethelings» и «subreguli». Действовали народные собрания, в которых все реже встречались свободные, но небогатые люди (ceorls), и, напротив, усиливалась знать (eorls). Существовал и периодически собиравшийся «совет разумных», Witenagemot (ср. §§ 64–65).

Большой властью мог обладать сам конунг, поддерживаемый своими дружинниками, получавшими от него землю. Он возглавлял армию и правил краем. Однако наиболее могущественные его дружинники и самые крупные чиновники не всегда были ему послушны, а помимо них все большую силу набирали и эрлы. Не следует представлять себе англосаксонское общество так, как его еще недавно представляли многие историки–германисты. Это общество не было столь примитивно, как они полагали. Не вся сотня и не вся деревня сообща возделывали землю, но каждый хозяин имел свой участок. По крайней мере в IX веке, хотя, несомненно, и намного раньше, существовали не только земледельцы, тем или иным образом присвоившие землю на основании народного права (terra popularis — folkland), но и такие, которые землю покупали (bocland = «книжная земля», т. е. записанная земля, это были freehold, laesehold, copyhold). Простой человек, liber pauper, обрабатывал свои 3, 2, 1 гуф (hide) земли, богатые же имели по 20 гуф и больше. Одни из них захватили большие поместья римлян или бриттов, земли других были разбросаны по мелким именьям и отдельным пашням. Поскольку среди земледельцев существовали и рабы, и не совсем свободные, зависимые земледельцы, каких неоднократно упоминают законы Кента и Вессекса (laets, weals), то понятна социальная и политическая роль знати. Не только конунги, но и магнаты имели военные дружины, т. е. частные армии.

Не все туземное население уничтожили или покорили германцы. Большинство бриттов так и остались свободными земледельцами, ремесленниками и купцами. Историки слишком доверяли декламациям поздних авторов. И сами англосаксы часто обосновывались в городах или близ них. Поэтому не перевелись ни ремесла, ни торговля; и не один только Лондон (Londinium) играл видную экономическую роль. «Натуральное хозяйство» — есть определенное «идеальное», абстрактное понятие, весьма полезное для изучения истории хозяйства, но еще более опасное, когда, утратив свое чисто методологическое значение, оно становится фантазией историка, принимающего ее за конкретную реальность. Англия была романизирована меньше других частей империи, и англосаксы старались жить как можно более по–германски. Однако и в Англии не было «геологической катастрофы», и здесь молодая германская культура тесно была связана с остатками кельтской и римской культур.

Римская традиция и римская культура укрепили власть английских королей, как только на Англию распространилась деятельность самой сильной в культурном отношении организации империи — Римской Церкви. Крестя англосаксов и подчиняя или ассимилируя кельтское христианство (§ 60), римская иерархия сделалась могущественным и хорошо организованным обществом; наделенная множеством земель и привилегий, по силе она не уступала знати, но для охраны своего имущества и организации нуждалась в поддержке королевской власти. Само собой разумеется, что и сама англосаксонская Церковь усердно пеклись о силе королевской власти и единстве государства: решительная поддержка государства сделалась целью церковной организации. Таким образом, в жизнь англосаксов проникал организационный принцип Рима, а вместе с ним — и римская культура, которая слилась с тем, что осталось от нее в Британии. Здесь очень важно, что кельтское христианство соединялось с англосаксонским, т. е. с Римской Церковью.

Первым организатором англосаксонской Церкви и архиепископом Кентербюрийским был, как упомянуто, посланник папы Григория Великого Августин (597–605). Вместе с 40 монахами он был радушно принят конунгом Кента Этельбертом, чья жена, дочь франкского короля, уже была христианкою, и который и сам в скором времени крестился. Правда, Августин не отличался тактом и терпимостью; он рассорился с кельтскими монахами и тем ослабил свое положение. Зато его сподвижник Павлин взялся за проповедь христианства в Нортумбрии. — Муж христианки король Эдвин склонялся к тому, чтобы принять крещение, но, не совсем еще свободный от сомнений, созвал своих советников. — «Вспомни, король, — сказал один из них, — как случается иногда, когда в зимнюю пору сидишь у стола со своими комитами и танами. Играют языки пламени, и тепло в твоей комнате, а снаружи льет дождь, валит снег, и бушует буря. Но вот влетает птичка — стремительно появляется в одних дверях и исчезает через другие. Приятна ей та минута, пока она в твоем дому; не чувствует ни дождя, ни зимней стужи. Только коротка та минута: на глазах исчезает птичка, переходя из зимы в зиму. Такова, мне кажется, и земная жизнь людей в сравнении с неведомым инобытием. Не надолго приходит сюда человек; но что такое время, которое уже пробежало, и то, которое еще будет? Ничего нам о том не ведомо. Потому, если эта новая вера может сказать нам об этом нечто более достоверное, она достойна того, чтобы мы ее исповедовали». Англосаксы, видно, жаждали спасения, а трагическая вера древних германцев их больше не привлекала. Да и в практической жизни эта вера принесла не слишком много пользы. Совершенно по–английски мотивировал свой совет великий жрец. — «Наши боги ничего хорошего для нас не делают, и не похоже, чтобы они больше заботились о том, кто лучше им служит. Может быть, мы получим больше пользы, служа новому проповедуемому нам божеству». — И жрец сам принялся разрушать жертвенник своих богов.

В прежние времена англосаксы жгли кельтские монастыри, убивали монахов и миссионеров. Римская Церковь распространялась в Англии без особой борьбы: сами язычники не преследовали уже христиан. Даже порицаемый христианскими авторами король Мерсии Пенда не запрещал своему сыну креститься, а лишь пенял христианам за то, что они не исполняют заповедей своего вероучения. Время от времени, как в Нортумбрии, язычество вновь ненадолго оживало, но тогда короли только изгоняли священников, не преследуя их. Набожный, признанный святым Освальд возродил христианство в Нортумбрии. A Oswy, воспитанный в традиции кельтского монастыря Hi (Иона), задумал объединить Кельтскую Церковь с Римской; в 666 г. он собрал в Витби представителей обеих Церквей. На этом соборе победила римская иерархия, которая, как упомянуто, была королям гораздо полезнее, нежели разрозненные кельтские монастыри.

Практически осуществить решения Витбийского собора выпало архиепископу Кентербюрийскому, греку Феодору из Таре а. Это был способный организатор; вместо прежнего порядка, когда епископы жили в каждом королевстве и полностью зависели от короля, он поделил всю христианскую Англию на множество сообразных сотням областей, в которых должны были жить епископы. Кроме того, он основывал новые монастыри (Кентербюри, Йорк), а старые старался объединить с Римом. Он сам и другой посланник папы Адриан из Нисиды с большим рвением занимались делом просвещения, создавая монастырские школы и библиотеки, тогда как объединившиеся с Римской Церковью кельты сохраняли в ней старую традицию кельтской церковной культуры. После смерти Феодора появились такие крупные англосаксонские ученые, как Альдгельм из Мальмсбюри и Baeda Venerabilis [Беда Досточтимый], а англосаксонские миссионеры — Виллиброрд, Винфрид–Бонифаций и др. — взялись за проповедь христианства язычникам на континенте, укрепляя и реорганизуя Церковь Меровингского государства и распространяя духовную культуру. Подлинные наследники кельтской культурной традиции, англосаксонские ученые и литераторы живо участвовали в так называемом Каролингском Ренессансе; но и франкские гуманисты, в свой черед, в конце IX века помогли королю Альфреду Великому возродить слабеющую культуру англосаксов.

71

Как и иро–скотты, англосаксонские монахи и священники питали интерес не только к Св. Писанию и теологии, но и к латинской и даже греческой литературе, предметам языка и грамматики, фольклору и истории англосаксов. Величайший из них, Беда Досточтимый (Baeda Venerabilis, 672–735) был воспитанником ирландских монахов и монахов монастыря Jarrow [Ярроу] (в Нортумбрии); писал о просодии (метрике), хронологии и астрономии, естествознании, составил жития аббатов и св. Кутберта; переводил и интерпретировал Священное Писание, складывал — скверные, признаться, — стихи. Его Historia ecclesiastica gentis Anglorum [Церковная история рода Англов], заканчивающаяся 731 годом, полна красивых преданий и любви к родине. Не пренебрегал Беда и национальной англосаксонской поэзией. Однако стихами, написанными на англосаксонском языке, прославился не он, а аббат Мальмсбюрийского монастыря Альдгельм, выученик кентербюрийской школы. Правда, до нас дошли только латинские сочинения Альдгельма. А был он неплохим, даже утонченным имитатором латинских поэтов, хотя в его поэзии слишком очевидны англосаксонские особенности: любовь к аллитерациям, искусственным и тяжеловесным метафорам. Он говорит, к примеру, о «золотом ожерелье добродетели», о «ясных светильниках невинности, в которых горит масло скромности» и даже о «твердыне кафолической веры, расшатанной баллистами мирян и разрушенной устрашающей проворности таранами».

Все эти монахи были если и неоригинальными, то в высшей степени усердными, даже педантичными учеными и литераторами; любили свое дело, тихую свою обитель. Монах Йоркского монастыря Алквин, всерьез игравший при дворе Карла Великого роль нового Горация, тосковал по своей келье, из окна которой виден был красивый сад, зеленеющие луга и речушка. Но, как и Альдгельм, питал пристрастие к национальной англосаксонской форме метафоры, загадки. — «Что есть тело? — Обитель души. — А волосы? — Одеяние головы. — Глаза? — Водители тела, сосуды света, знаки мысли. — Что такое солнце? — Мировой маяк, украшение неба, милость природы, гордость дня, водитель часов».

Литераторы-монахи, хотя почти уже и не писали на англосаксонском наречии, не забыли все же ни его, ни традиций национальных поэтов, этих «gleemen» или «scops»; напротив, чтили народное творчество, общались с последними певцами–сказителями, порой и сами становились англосаксонскими поэтами. Эта англосаксонская поэзия, известная нам по нескольким сочинениям VIII–X веков, сочетает древнее язычество германцев с христианством. Она крайне важна для понимания национального характера англосаксов.

В полный голос звучат еще старинные героические мотивы. — «Геат» (т. е. гот) Беовульф с несколькими отважными друзьями спешит избавить датского конунга Гротгара от жуткого негодяя Гренделя. «Морские гады, неприятели разных мастей, старались потопить его, хватая мерзкими своими когтями. Но он настиг их военным своим топором, отогнал огромного океанского зверя и убил трех никоров» (nicors = гадины). Много страшнее был проклятого племени «эотенов» (т. е. великанов–каннибалов и сынов Каина) Грендель. Каждую ночь приходил он из своего болота во дворец Гротгара и пожирал одного человека. Но и Гренделя одолел Беовульф. — «Грохот стоял в королевском зале… Оба могучих борца словно обезумели. Дворец дрожал. Просто диво, как не развалились во время этой схватки двух быков стены трапезной, не рухнул прекрасный дворец… Смертельно ранена мерзкая гадина. Огромная рана зияет на его плече. Мышцы разодраны, кости переломаны». Беовульф одержал верх, и Грендель бежал в свое болото, «сознавая, что близок его час». Но живущая в том же холодном и жутком болоте мать Гренделя отомстила за своего сына, сожрав любимейшего друга короля. Тогда Беовульф смело направился туда, где простиралось это голое, черное болото и ветер выл меж гор. Деревья раскинули там над водой разлапистые ветви; странные чудища и змеи мокли в болотной воде, и «время от времени рог пел песнь смерти, страшную песнь»… Беовульф бесстрашно прыгнул в воду, погрузился на дно и там, на дне болота во дворце Гренделя после трудной и опасной борьбы убил «волчицу бездны, могущественную матерь моря»… Вернувшись на родину, Беовульф еще пятьдесят лет правил «геатами» своего королевства. Наконец поднялся на него стерегущий несметные сокровища дракон и принялся разорять страну. Старый король «был слишком горд и не пожелал искать огромного летучего зверя опомощью войска… Не боялся борьбы» и все же опечалился и шел неохотно, ибо «близок был его час». Перед самой пещерой дракона распрощался Беовульф со своими товарищами, потому что, хоть и стар был, хотел «быть защитником своего народа». Когда выполз дракон, все товарищи разбежались, остался один Виглаф, ибо знал, что «отцы не имели привычки оставлять своего сородича и правителя». Этому верному другу и молвил последние свои слова одолевший дракона, но смертельно раненный, Беовульф. «Пятьдесят лет правил я своим народом. Среди моих соседей не нашлось ни одного, который отважился бы напасть на меня даже с войском. Хорошо правил я своими землями. Предателем не был и клятв не нарушал. Потому могу радоваться, хотя и страдаю от смертельных ран… Это богатство я, хоть и стар, купил смертью… Рад, что прежде чем умереть сумел завоевать для своего народа такое богатство… Теперь не могу больше долго здесь быть».

Особенно заметны в этой поэме важные черты характера, если и не всех англосаксов, то, во всяком случае, характерного в национальном отношении их слоя. Прежде всего, это — трагическое и меланхолическое мирочувствование. — «Каждый из нас, — говорит герой, — должен дождаться конца этой смертной жизни». Люди чувствуют, что мир страшен. Но не пугаются — до последнего часа готовы бороться со всякими гадинами и в совершеннейшем отчаянии — бороться из одного чувства долга. Все мы должны умереть, возможно, страшной смертью, но «всякий, если только может, до смерти пусть исполняет справедливое». Король радеет о своем народе; его товарищ и его левд, или тан, — о том, как соблюсти верность, как повсюду до смерти защищать своего вождя. Великие бедствия предрекал поэт «геатам» за то, что в беде воины оставили Беовульфа одного. Молодой тан не может умереть, вспоминая погибшего вождя. И снится ему грустный сон, будто, как прежде, кладет он руки и голову к нему на колени. Но, пробудившись, видит он перед собой лишь багровеющие волны океана, птиц, которые купаются, взмахивая крыльями, видит иней и снег, и град. Пуще прежнего начинает болеть сердечная рана… Были они суровыми воинами; не верили так спокойно, как кельты, в иную жизнь; не умели, кажется, так нежно и красиво любить женщину: известны только две любовные элегии, напоминающие отчасти кельтскую поэзию. Англосаксы считали любовь нерасторжимой связью, долгом; и женщина участвовала в их пирах, окруженная всеобщим почетом. «Твоя жена, — внушал читателю король Альфред, — живет теперь только для тебя. Поэтому любит тебя одного. Много благ имела она в этой жизни, но ради тебя все презрела… Когда тебя нет, — все, что она имеет, ничто для нее. Так и губит она себя, из любви к тебе и едва не умирает от слез и тоски». Таков был идеал англосаксов, отличный, разумеется, от реальности.

В любом случае, здесь не приходится говорить об атонии. Неиссякаемой своей энергией и упорством англосаксы разительно отличались от римлян поздней империи. Можно называть их примитивными людьми, зато это были действительно живые люди. Своеобразно поняли они и христианство. Простой монах знаменитого Витби (Streoneshalh) К е д — мон (Caedmon), так называемый Cynewulf и другие поэты взялись художественно пересказывать на языке англосаксонских певцов (scops) «все, что слышали от священников», или, — что сами читали, ибо большинство из них были священниками и поэтически пересказывали Священное Писание. При этом вся Священная История, и Бог, и патриархи, и Христос с апостолами, и даже сама природа приобретали особый германский колорит.

К примеру, поэт пересказывает первые стихи Библии. — «Земля не зеленела еще; океан был неприветлив, и тьма бесконечно грустна: всюду, близко и далеко, в вечной ночи катились жуткие волны. Но вот через воды, через бескрайнюю ночь налетел в лучах славы страж небесный, стремительный Дух Святой. Тогда Творец ангелов и Господь жизни приказал, чтобы свет воссиял над широким, бескрайним океаном. Скоро исполнена воля Всевышнего: святой свет разлился над беспредельностью, как повелел Создатель».

Это подлинно германская картина; хорошо знакомые англосаксам приморские скалы, разъяренные волны, бурное море определили облик природы, в которой жили и действовали герои Ветхого Завета, Христос, апостолы и святые. Трудно сказать, Бог ли это иудеев и христиан или германский Один, так схожий с могущественным конунгом. Библию они понимали лучше, нежели Евангелие. Читая и пересказывая Библию, поэты воображали героев германской древности, только называли их другими — еврейскими или христианскими — именами. Безжалостная, но героическая Юдифь или ужасный Олоферн происходят из германских преданий. Сатана занял место никакой беде не уступающего героя, злого ёта Локи. «Зачем мне молить Его, Божьей, милости?! К чему послушно клонить перед Ним голову?! Могу быть Богом, как и Он. Поднимайтесь со мной, крепкие мои товарищи! Вы не обманете меня в бою, отважного сердца воины, избравшие меня вождем славные воины!.. Я — ваш вождь, могу править этим королевством, не перед кем не обязан пресмыкаться. Не буду впредь Его подданным!» — «В какую теснину загнал меня мой Господь! В самом деле, совсем иными были места, что знали мы на небе. Если бы мои руки были свободны, когда бы мог я хоть на одну только зиму выйти со своим войском!» Ибо и поверженный Богом Сатана не перестал противиться Ему, принявшись коварно искушать людей. Долгою будет титаническая борьба между Богом и Его недругами, пока не придет, наконец, Судный день, который англосаксонские поэты описали убедительнее, нежели райскую жизнь.

Как англосаксонский Сатана весьма породил на Люцифера пуританина Мильтона, так и в христианской поэзии англосаксов преобладало, можно сказать, пуританское настроение. Христианская борьба двух царств продолжала борьбу ётов и асов. А в этой борьбе англосаксов привлекала, возможно, не столько победа, сколько этический героизм долга. Пуританин англичанин, можно сказать, уже родился и родился доподлинно.

Теперь, как в древности, но уже и как в христианстве, начинают испытывать презрение к земной жизни. — «Прежде чем родиться, человек имеет свой дом… Скоро ты будешь унесен туда, где останешься… Будешь жить в холодной земле, темной и черной, которая будет тлеть вместе с тобой. Нет ключей от этого дома, и темно внутри. Там ты будешь крепко–накрепко заперт, а ключи будут у смерти. Отвратителен тот дом, и страшно там жить. Будешь ты жить там, и черви будут есть тебя… Станешь звать друзей, чтобы пришли побыть с тобою, но не дозовешься. Кто спросит, люб ли тебе этот дом? Кто откроет тебе дверь и станет искать тебя? Ибо скоро ты станешь отвратителен и страшен на вид».

Такие пессимистические воззрения отличали христианство англосаксов от кельтского христианства и связывали его с негативным, отвергающим эмпирический мир аскетизмом. Однако англосаксы не бежали от жизни и не были пассивными индивидуалистами. Ибо борьбу с миром они поняли «по–пуритански», этически и трагически, признав ее абсолютно значимым долгом. Кроме того, даже становясь монахом, германец оставался социальным человеком, членом определенного сообщества. Неудивительно поэтому, что англосаксы энергично и плодотворно продолжали миссионерскую работу. Только отличала их не оптимистическая, напоминающая восточных христиан созерцательность, а практическая активность воинов Господних. Понимаю, сколь гипотетичны и смелы выводы, сделанные на основании ничтожных, по правде сказать, сведений. Но мы должны иметь в виду не только рассматриваемую нами здесь эпоху. — Своеобразный аскетизм Средневековья, Реформация и английский пуританизм слишком соответствуют обнаруженному англосаксами германскому характеру; нельзя поэтому считать его не имеющим отношения к этим явлениям.

72

Заимствовавшие христианские идеи у римлян, англосаксы, тем не менее, были здесь оригинальны, придав христианству индивидуальный национальный облик. В области латинской литературы и науки они были лишь прилежными учениками и, — поскольку педагогика не любит оригинальности, — хорошими, добросовестными учителями. Только обретая национальный характер, духовная культура становится оригинальной; и здесь велико было значение англосаксонской поэзии. Не следует, однако, забывать и имитаторов латинской литературы; неважно, что писали они на чужом языке, а на англосаксонском повторяли идеи римской культуры и использовали ее литературные формы. Новые идеи расширяли кругозор и углубляли духовную жизнь; поначалу рабски воспроизводимые, со временем они приобрели национальный характер, становясь существенными элементами народного мировоззрения и даже центрами кристаллизации национального характера. Чужой проворный язык и совершенные формы латинской литературы воспитывали англосаксонского писателя. В этом отношении действительно стоит сравнить прозу первых англосаксонских летописей и законов с прозой Альфреда Великого, которую и сегодня без труда понимает англичанин. Работа скромных переводчиков тут, возможно, важнее, нежели писательская деятельность. Ибо переводчик не только портит и коверкает родной язык, но и творит его, приспосабливая к новым задачам. Переводчики вырабатывают и укрепляют национальный язык.

С 793 г. Англия стала объектом грабительских нападений военных дружин викингов, так называемых норманнов (norsemen), т. е. германцев Ютландии и Норвегии, прежде всего датчан. Большинство этих «северных людей» издавна разоряли земли по всему побережью Западной Европы. Обосновавшись в устьях больших рек, они беспрестанно вторгались в земли франков, позднее — немцев и французов. Четыре десятилетия спустя после первого вторжения в Англию, в 843 г., норманны вновь развязали безостановочные войны с англосаксами; получив отпор от франков, они в 865 г. завоевали восточную Англию (Останглия, Эстанглия), затем — Нортумбрию, и только приступив к завоеванию Мерсии, столкнулись с королями Вессекса.

Внуку Эгберта — Альфреду Великому (849–871–900) довелось не только обороняться от датчан (норманнов), реформировав с этой целью все свое уменьшившееся государство, но и возродить почти истребленную культуру. Сам он жаловался, что в начале своего правления сумел найти лишь двух епископов и двух аббатов, знающих латынь. Но Альфред был подлинно универсальным человеком. Хороший администратор, правовед и рачительный хозяин, он любил литературу, искусство и ремесла, возводил искусно спроектированные крепости, создал флот англосаксов.

Прежде всего, Альфред реорганизовал свою армию. Таны (thegns) составляли ядро этой армии и гвардию самого короля. Имевшие пять гуф (hides) земли люди (coerls) служили в полном боевом снаряжении, латах и шлемах; их сыновья могли стать танами. В случае надобности на военную службу призывались и крестьяне. Помимо танов, кёрлов и народной армии страну защищали укрепления (burh), жители которых образовывали милицию и сильный подвижный флот.

При помощи реорганизованной армии и флота Альфред рассчитывал сперва остановить и, в конце концов, одолеть датчан. В начале своего правления он защищался от них, выплачивая дань; безуспешно, ибо в 878 г. датчане чуть было не заняли Вессекс. Однако в том же году Альфред разбил их при Этавдуне, оттеснил в Останглию и заставил принять крещение, а в 885 г. отобрал у них и Лондон. Десять лет спустя датчане, как и часть Мерсии и государства бриттов, вынуждены были признать сюзеренитет Альфреда. В середине десятого столетия преемники Альфреда величали себя не только королями всей Англии, но и «василеями», — все земли с юга до Шотландии находились в их власти.

Возрождая гегемонию Вессекса, Альфред ревностно заботился о социальном и экономическом порядке в своем народе; редактировал и улучшал старинные законы Этельберта, Ины и Оффы; требовал, чтобы ealderтепы [(олдермены] судили людей, руководствуясь не собственным мнением, но законами, т. е. чтобы они, прежде всего, выучились читать. Он заботился о крестьянах, даже о несвободных работниках (esnewyrthan), позволяя им работать и на себя самих. Половину бюджета, который составляли доходы от его земель и деньги, уплаченные в качестве штрафов, он ежегодно выделял бедным, монастырям, храмам и школам.

Альфред высоко чтил науку и стремился возродить не только государство, но и культуру, которая за годы его правления из нортумбрийской превратилась в саксонскую, а из латино–германской — в национальную германскую. Правда, Альфред, хотя и поздно сам выучил латынь, старался и вынужден был культивировать латинский язык. Этого требовали интересы Церкви; сам же король был набожным христианином: вместе со своим отцом он дважды посетил папу. Поскольку длительные и тяжелые войны, можно сказать, уничтожили научную и литературную англосаксонскую традицию, Альфред приглашал в Англию европейских ученых и литераторов: франка Гримбальда, галла Ассера, автора жизнеописания короля Иоанна Сакса и др., и воспитал целое поколение гуманистов. Континент как бы вернул Англии то, что некогда получил от кельтов и англосаксов. Но говорили в государстве Альфреда уже по–саксонски, на саксонском же писали законы; саксонский был родным языком и самого короля. Ребенком Альфред уже знал на память множество старинных поэм и преданий своего народа и рассказывал их матери. Позднее велел выполнять переводы поэтических сочинений с нортумбрского языка на саксонский, с большим интересом следил за написанием летописи саксов, возможно, и сам в том участвовал.

Способный и прилежный ученик латинских авторов, Альфред был не особенно оригинален и несколько педантичен; но он был добросовестным педагогом и большим националистом (в хорошем смысле слова). Желая обогатить свою национальную литературу за счет литературы римской, он сам перевел на саксонский язык, частью дословно, а частью — по смыслу, «Историю» Орозия, «Historia ecclesiastica gentis Anglorum» [.Церковную историю рода Англов] Беды, «Regula Pastoralis» [Пастырские наставления] папы Григория Великого и даже «De сопsolatione philosophiae» [Об утешении философии] Боэция. — «Искал, — пишет он, — материала, который развил бы мои способности, дабы не забыли люди совсем моего таланта и труда. Ибо все искусства и все таланты старятся на глазах, если только лишен писатель мудрости… Всегда стремился жить как можно лучше и оставить добрые дела своим наследникам».

Разумеется, варвар король не слишком глубоко постиг философию ученого новоплатоника Боэция; мистическую аллегорию нередко подменял наивной детской побасенкой или же дополнял глубокую метафизику римского философа проповедью самой примитивной морали. При всем желании трудно отыскать в переводе Альфреда красоты мифа об Орфее и новоплатонический его смысл. — «Эта сказка учит всякого, кто хочет избежать тьмы преисподней и достичь света истинного блага, не оглядываться на старые свои грехи с желанием вновь согрешить. Ибо тот, кто охотно обращается к своим грехам, вновь грешит и любит свои грехи; такой и не думает уже бросить их и теряет былое благо; однако в конце концов может стать лучше». Все же отдельные идеи новоплатонизма проникали в национальное мировоззрение самого Альфреда и его читателей, соединяясь с мотивами кельтского и восточного христианства.

Говоря об англосаксонской культуре, трудно сказать, что в ней германское, а что кельтское или латинское, поскольку в IX–X веках в Англии зародился совершенно новый европейский народ и совершенно новая европейская культура, точнее говоря, — определенная индивидуализация этого народа и этой культуры. На подлинной родине новой культуры, на европейском континенте, этот процесс несколько запаздывал. Здесь сильнее была сначала римская, потом германская культура; синтез культур требовал здесь больших усилий.