1

Задача историка — исследовать человеческую культуру, точнее говоря, развитие этой культуры. А понятие развития предполагает существование того, что развивается, или развивающегося субъекта; в случае истории, — социально деятельного человечества. Не существует, правда, единой для всех людей культуры, которая обнимала бы все народы и, непрерывно развиваясь, переходила бы от одного к другому. Общечеловеческая культура — это система тенденций, которые конкретно проявляются только в отдельных культурах и особое сочетание коих составляет специфику каждой культуры. Такая отдельная культура представляет собою определенный политический организм, который рождается, достигает апогея и умирает. Каждая культура своеобразно выражает культуру общечеловеческую, хотя, разумеется, одни выражают ее более и лучше, другие, не достигшие своего апогея, слабее и хуже. Таким образом, общечеловеческая культура не едина для всех народов и не абстрактна, она — конкретная система всех культур, которые существуют то одновременно, то друг друга сменяя. Не может быть культуры без действующего в ней одной и в ней одной существующего социального субъекта, который вне этой культуры есть чистейшая абстракция. Субъект не действует на культуру извне, наподобие какого–нибудь «духа», «фактора» или «причины», — когда эти понятия прилагаются к истории, выходит только дурная метафизика. Субъект культуры — она сама, ее единство. Такой субъект есть определенная индивидуализация и индивидуальность человечества, а само человечество — конкретная система таких субъектов. Однако субъект любой культуры, будучи в некотором смысле самим человечеством, выражается не только своею, но и другими культурами, отдельные тенденции которых он представляет или даже специфицирует и продолжает в своем развитии. Оттого и в истории Европы различимы тенденции не только собственной ее культуры, но и эллинистической, восточной и прочих культур. В этом смысле и говорят, к примеру, о «возрождении» римской и греческой культур в XVI веке или о «европеизации России». Всякая культура рождается из других; ее субъект, можно сказать, отделяется от человечества, действующего тем временем в других субъектах, в других культурах. Родившись, культура в конце концов исчезает. Однако, просуществовав некоторое время самостоятельно, она как бы «переживает» себя и развивается через другие, заступившие ее место культуры.

Отсюда уясняются задачи историка Европы. Он должен обнаружить момент рождения европейской культуры и проследить ее развитие. Но в то же время он должен представлять себе и окружение, в котором данная культура произросла, т. е. другие культуры и их «посмертное» в ней существование.

Европейская или западная христианская культура сформировалась в ΙΧ–ΧΙ вв., приблизительно в нынешней Франции. Политические формы этой культуры и основы ее мировоззрения имеют свои корни в Римской империи, в римско–эллинистической культуре. В этническом отношении европейский «народ» — это по преимуществу италийцы, романизированные кельты и германцы. Лишь позднее в европейскую культуру просачиваются иные этнические элементы. Поэтому, прежде чем браться за исследование европейской культуры, следует взглянуть на то, как приходила в упадок Римская империя и что собою представляет история древних кельтов и германцев.

2

К моменту высочайшего своего подъема Римская империя занимала в Европе земли к западу от Glasgow–Edinburgh’ской (в Британии) — Рейн–Дунайской линии. По другую сторону этой линии граница империи проходила между Рейнбролем (неподалеку от Кобленца) на Рейне, и Эйнингом (близ Регенсбурга = Regina Castra) на Дунае, где limes (окопы, заграждения, небольшие крепости) защищали так называемые «agri decumates [sic!]», и — по левому берегу Дуная — между Тисой и Дунаем (Дакия).

3

Желая постичь политический строй римской империи и ее судьбу, следует в целом представлять себе своеобразие политического состояния римлян (и греков). Центром социальной и политической жизни был тогда город, вернее, город–государство (πόλις — ср. литов, «pilis», civitas). Город обнимал, включал в себя всю окрестность; немалая часть территории находилась за городскими стенами; вся вместе она и составляла единое государство, центром которого была крепость (oppidum). На этих территориях жили не только граждане, но и коренное население (на чьих землях пришлый народ основывал свой город), и чужеземцы (peregrini). Однако ни те, ни другие не обладали никакими гражданскими правами, хотя и могли иметь или создавать сообщества и организации. Напротив, — переселенцы–граждане, основавшие на далекой чужбине новое поселение, или «колонию» (colonia), по–прежнему могли участвовать в народных собраниях, хотя на практике это оставалось делом неосуществимым.

Поскольку все граждане прямо участвовали в политической жизни, слишком большая территория по существу не годилась для города–государства. С чрезмерным расширением этой территории политическая власть неизбежно попадала в руки меньшинства, тем более что древний город был земледельческой общиною.

Сколь бы ни увеличивались размеры городских земель и их население, само по себе это не прибавляло новых граждан, а лишь превращало народ в стоглавого тирана над завоеванными землями. Ни расселение граждан на завоеванных землях, ни распространение права гражданства практически ничего не меняло, поскольку вся политическая жизнь сосредоточивалась в одном городе. Но чем дальше росло Римское государство, тем труднее становилось управлять им без бюрократии, с незапамятных времен существовавшей в восточных абсолютных монархиях (в Риме до III века ее, можно сказать, не было). С другой стороны, Римское государство росло в самой Италии, где было много самостоятельных городов–государств; и римляне (как и греки) признавали город естественной формою человеческого сообщества. Неслучайно Аристотель определил человека как ζώον πολιτικόν, т. е. как существо политическое или государственное. Лишь варварам пристало жить неорганизованными группами или разбросанными поселениями. Победители могли, разумеется, совершенно истребить или поработить побежденных. Но для продолжительной и полезной их эксплуатации требовалась постоянная политическая организация. И где же, в отсутствие бюрократии, взять такую организацию, если не в существующих уже городах?

Кроме того, в Италии римское государство выросло за счет союзов (foedus, foedus aequum) и в результате начало походить на крупную федерацию городов, с первенством самого Рима; пользуясь своим могуществом, Рим заключал договоры с остальными городами, те же не имели права заключать договоры и образовывать объединения. Общей власти у союзников не было, не было и представительства отдельных городов–государств: сам Рим представлял весь союз и обладал всей полнотою власти. Стало быть, федеративное римское государство было не столько федерацией, сколько государством с городской автономией; тем более, что союзники не участвовали в политической жизни самого Рима, а Рим всегда мог вмешаться в их внутренние дела.

На первых порах римляне относились к своим провинциям (то есть к землям, отдаваемым в распоряжение «магистратов») как к своему частному владению (praedia populi romani), хотя в них были и союзные города. Магистрат (propraetor; proconsul, т. е. исполняющий обязанности претора или консула), представитель римского народа, занял место прежнего правительства и распоряжался провинцией к пользе римского народа и… к своей собственной. Такой порядок не отменял ни городского, ни местного народного самоуправления. Более того: стремясь придать своему правлению в новых землях более действенный и спокойный характер, Рим искал здесь союзников, основывая так называемые колонии.

Колония — это, прежде всего, группа римских граждан, которую римляне селили на завоеванных землях для присмотра за такими землями и ради их романизации. Колония — ни что иное, как римский гарнизон. Пожалуй, это стало еще очевиднее, когда (в I веке до P. X.) колония превратилась в средство избавления от солдат, в особенности, по окончании гражданских войн. В любом случае колонисты селились с женами и детьми. Нередко это были солдаты, но солдаты–земледельцы и землевладельцы. Не поделенные жеребьевкой (sorte) земельные пространства (loca relicta) становились либо землею римского государства (ager publicus), либо общей территорией колонии. Постепенно различие между колониями (с римским и латинским правом) стерлось, а со времен Тиберия прерогативы и имя колоний присваивались совсем другого разряда городам. Одновременно в колонии непрерывно просачивалось туземное население.

Политический строй колонии — это несколько упрощенный строй города Рима. Duumviri jure dicundo заняли место консулов и председательствовали в курии (curia), равнозначной Римскому сенату. Каждые пять лет дуумвиры (так называемые [duumviri] quinquennales), как и «цензоры» в Риме, составляли список (album) членов курии, или декурионов (decuriones). Более мелкими магистратами в колонии были эдилы и квесторы (quaestores), а едва ли не до III века сохранялись и народные собрания.

Наряду с колониями существовали и чужеземные города, civitates реregrinae. Среди них были civitates stipendiariae, платившие в знак зависимости стипендиум (подушную и поземельную подать), civitates liberae и civitates foederae, т. е. города, обладавшие определенною автономией и собственными магистратами — либо с позволения Рима, либо в союзе с ним (foedus). Такие города были immunes, свободны от стипендиума, хотя и платили «добровольно» налоги и посылали вспомогательные войска.

С распространением права римского гражданства появилась новая разновидность городов — муниципии, — вскоре распространившаяся и на другие города. Муниципий — это город, который, не являясь колонией, обладал, тем не менее, такою же политическою организацией и почти такими же правами для своих граждан; кроме того, во внутренних делах он мог по своему усмотрению применять и римское и собственное право.

Другие города, разумеется, старались не отставать от муниципиев; а поскольку Рим поощрял романизацию, многие из них действительно превратились в муниципии. С другой стороны, не только города в провинциях, но и в самой Италии, в конце концов, были обложены определенными налогами, главным из которых был земельный налог. Можно сказать, что в III веке процесс выравнивания городских конституций завершился: Римская империя целиком превратилась в федерацию городов, во главе с Римом или, скорее, в государство с широкою городскою автономией. Колонии и муниципии разнились теперь исключительно именем и мерою почета. В каждом городе были свои консулы и эдилы (duoviri и aediles, иногда — quattuorviri jure dicundo), квесторы, муниципальный сенат (curia, ordo decurionum). Одновременно почти повсеместно стали исчезать народные собрания, права которых наследовали курии.

5

Рим был заинтересован в сохранении местного самоуправления, поскольку римских чиновников хватало только для управления относительно большими территориями и надзора за городами. С возникновением местного патриотизма муниципии превратились в контролируемые органы римского управления. В руках их магистратов и курий остались лишь функции полиции и суда низших ступеней. Декурионы (т. е. магистраты и курия) назначали населению налоги, которыми, особенно земельной податью, со временем были обложены все possessores (= землевладельцы) Римской империи. Декурионы поставляли в государственные закрома зерно, призывали новобранцев и т. д. Кроме того, в их обязанности входил надзор за городом и управление всем городским хозяйством.

Средства для этой деятельности приносили общегородские земельные угодья и денежные взыскания. Однако этих средств было мало, тем паче, что императоры считали общегородские земли своею «res privata» и урезали их посредством конфискаций. Город мог существовать и расти только за счет патриотизма и щедрости магистратов. В древности магистратура была безвозмездною службою, или обязанностью. До III века недостатка в такой любви к отечеству не было. Магистраты возводили в своих городах общественные здания и бани, украшали города статуями, портиками, устраивали для народа публичные зрелища и игры, платили жалование профессорам; гордились своими городами, не забывали их, даже став членами самого Римского сената. К примеру, известный поэт III века, учитель Грациана, Авсоний, удостоившись титула римского консула, пишет о своей родине, дражайшей своей Бурдигале (Bordeaux):

6

Однако декурионам улыбнулась более почетная карьера, особенно в III веке, когда создающая бюрократическую организацию империя образовала чиновничью иерархию (patricii, viri nobilissimi, viri illustres, v. respectabiles, v. clarissimi, v. perfectissimi [патриции, мужи знатнейшие, мужи светлые, м. почтенным, м. знаменитейшие, м. совершеннейшие]). На определенных условиях декурионы могли войти в сословие «perfectissimorum», а по исполнении службы муниципальных магистратов (квестора, эдила, дуумвира), даже «светлейших» (clarissimi), или сенаторов, хотя и без права участвовать в заседаниях сената. Не только perfectissimi, но и венчавшее карьеру декуриона почетное звание clarissimi [clarissimus], или сенатора, было всего лишь титулом. Тем не менее, этот титул освобождал бывшего декуриона от земельного и некоторых других налогов. Вплоть до 450 г. сенаторы вынуждены были платить имущественный налог, так называемый aurum glebale (= glebalis collatio, follis), но зато освобождались от декурионских налогов, равно как и от всякой ответственности за налоги и повинности своего родного города. К тому же это были люди влиятельные и богатые, так что часто могли не платить вовсе.

В результате сословие декурионов ослабло политически и утратило патриотический пыл: место любви к отечеству заняло чувство сословного достоинства. Сенаторы нередко забывали о своей родине, а поредевшему сословию декурионов пришлось взять на себя все прежние налоги и повинности. Правда, помимо декурионов и городского люда, или «plebs» (малоимущих хозяев, ремесленников), существовал многочисленный средний класс, образованный при Августе и просуществовавший до III в., — сословие августалов. Это были мелкие землевладельцы, частью — отпущенные из крепостной зависимости. Августалы могли, разумеется, разбогатеть, а если не были запятнаны рабским прошлым, — даже стать декурионами. Однако, поскольку городские территории сокращались, а основу уклада империи составляла земельная собственность, курии приметно не расширялись, и, самое главное, города уже не богатели.

Кроме того, со временем приходил в упадок и сам институт декурионов. Декурионы и магистраты перестали добросовестно заниматься городским хозяйством; поэтому имперское правительство, вообще склонное все регламентировать, было просто вынуждено взять под контроль городских магистратов — щедрых, но озабоченных больше собственным почетом, нежели действительными интересами города и государства. Со времени Траяна в городах появились кураторы (curator civitatis), оттеснившие магистратов и от имени императора надзиравшие за финансами курии. Поначалу их выбирали из богатых и высокородных жителей других городов; скоро стали назначать из самих декурионов. Когда институт кураторов прекратил существование, император Валентиниан I (364–375) изобрел новую, похожую должность, также, в конце концов, превратившуюся в исключительно муниципальную — должность народного защитника (defensor plebis). Поскольку императоры видели в городах важный источник государственных доходов, все эти меры кажутся понятными и даже необходимыми. «Курии — нервы государства и чрево города», — гласит один закон V века. Однако меры эти подточили нервы самого города, подавив дух щедрости и инициативы.

Немудрено, что с III века, для империи вообще нелегкого, города начинают беднеть. Декурионы всеми правдами и неправдами уклонялись от своих обязанностей. Одни, как сказано, переходили в высшее сословие; другие попросту бежали, продав свою землю и рабов, либо переходили на чиновничью, военную или церковную службу; третьи стали крепостными или обосновались на отвоеванных у варваров землях. Тщетно правительство по просьбе самих декурионов пыталось воспрепятствовать их переходу в высшее сословие, а Феодосий Великий взялся даже изгонять из сенаторского сословия всех лиц, происходящих из сословия декурионов; тщетно запрещалось продавать свое имущество без дозволения провинциального начальства; напрасно прикрепляли к курии проживающих в городе иноземцев (incolae), купцов, вольноотпущенников, даже детей, создавая «резерв декурионов» — сословие куриалов (curialium ordo), которые могли стать декурионами. Правительство, засучив рукава, боролось с симптомами, однако, так и не возродив городской жизни, оно лишь прикрепило куриалов к городам. Городская деятельность превратилась в крепостную повинность, а ответственные за городские финансы и налоги куриалы — в рабов города. И сам город походил теперь на тюрьму: в результате войн и мятежей третьего и последующих веков на месте прежних городов с просторными площадями, великолепными постройками и дворцами появились небольшие городки, схожие со средневековыми крепостями, — задавленные стенами, мрачные, с тесными улочками.

Бедняги декурионы, не имевшие даже права нажить состояние, — им было запрещено торговать, — превратились в скромных чиновников, подконтрольных наместнику провинции. Им надлежало следить за тем, чтобы город должным образом исполнял возложенные на него повинности и выплачивал налоги. Беднягам приходилось распределять населению земельную подать и осуществлять ее сбор. Это был превосходный повод беспощадно грабить население, особенно сельских жителей, которые порой забрасывали таких сборщиков камнями. «Сколько куриалов, столько тиранов!» — патетически восклицает писатель V века Сальвиан. Куриалы в самом деле были тиранами, но не по доброй воле. Они и сами страдали от тирании требовавшего денег правительства. Не всякий куриал грабил для личной наживы, но отчитаться за уплату налогов должен был каждый. Большинство куриалов бедствовали, однако, терпели. Иным приходилось продать даже своих рабов. Другие бежали. Состоятельные бежали в обширные свои поместья с блестящими виллами.

7

Еще во времена республики сложилась крупнопоместная знать. Римская городская аристократия присвоила себе массу государственных земель (agerpublicus — § 4). Этот слой повсюду распространил свои латифундии, по словам одного писателя, погубившие Италию, да, пожалуй, и провинции (latifundia perdidere Italiam, jam vero et provincias). С этим классом связана была и провинциальная аристократия. В третьем веке были отменены законы, прежде вынуждавшие сенаторов участвовать в работе сената и иметь земли в самой Италии. В пятом веке сенаторский слой раскололся на «spectabiles» и «illustres», которым полагалось жить в Риме, и «clarissimi», живших в провинции и лишенных права участвовать в заседаниях сената (ср. § 6). Тем не менее, все «сенаторы», а со временем — и все крупные помещики образовали единое привилегированное сословие состоятельных и «почтенных» (honorati) землевладельцев.

С умножением крупных земельных владений класс мелких и средних землевладельцев не прекратил своего существования. Однако социально–политическая сила знати, опасные и тяжелые, в особенности для бедных, войны и мятежи, упомянутый (§ 6) кризис городов, наконец, вся экономическая эволюция империи способствовали росту богатства аристократии и ослабляли, отчасти и вовсе уничтожали слой мелких землевладельцев (ср. § 11).

Долгие войны на чужбине изнуряли беднеющих земледельцев, тем более что до времен Мария им приходилось служить в легионе. Когда же в армию попали безземельные «пролетарии», — спасать земледельца было уже поздно. Пользуясь дешевизной рабского труда, магнаты завели на своих землях «плантационное хозяйство», так что большая часть земель обрабатывалась теперь рабами. Магнаты все меньше возделывали теперь землю, взявшись за скотоводство, оливковую и виноградную культуры, тем более что хлеб из Африки и Сицилии снизил цену хлеба италийского. Безденежные мелкие землевладельцы не могли, конечно, заменить прежнюю, зерновую культуру новыми, и их хозяйство сделалось убыточным.

Если погрязшие в долгах мелкие землевладельцы не бросали вовсе своих полей, превращаясь в пролетариев, то, спасаясь от голодной смерти, они были вынуждены искать помощи у тех же состоятельных помещиков. Последние в таком случае принимали их в свои клиенты, в свой патроциниум, а с переходом клиента под могущественную опеку (гесот–mendatio), опекуну начинала принадлежать и земля. Иногда это был наем (locatio–conductio), чаще всего — так называемый прекарий (precarium, possessio precarita, т. е. «испрошенное», от preces = просьба). Продав (почти всегда фиктивно) свою землю владельцу поместья, крестьянин взамен мог пожизненно владеть (possidere) и обрабатывать большее количество земли, но с тем условием, что его possessio (распоряжение), а не dominium (не владение уже), полностью зависело от милости помещика. Потому это possessio precaria и называлась, с позиции поместного владельца, — «милостью», beneficium.

Как бы то ни было, большинство земледельцев оказались в зависимости от помещиков. Ибо ни прекарист, ни арендатор не хотели отказаться от своей земли, да и желая, не могли — по причине долгов. На их счастье сам владелец поместья и не думал изгонять своих прекаристов и арендаторов. — Два первых века империи были свидетелями знаменитого «Римского Мира» Pax Romana и, стало быть, недостатка в рабах. С другой стороны, помещики заметили, что плантационное хозяйство, и, значит, труд многочисленных рабов, требовавших неусыпного бдительного надзора, не Бог весть как доходно. Оказалось, что удобнее и доходнее хозяйствовать, используя труд мелких зависимых земледельцев. Сокращая обрабатываемую рабами часть земель, «господскую пашню», помещики начинают раздавать землю даже своим рабам (servi casati), позволяя им некоторую степень самостоятельности.

Крупные хозяйства сохранились, разумеется, во многих местах. Однако отныне они заняты исключительно животноводством, со времен республики распространенным, прежде всего, в южной, отчасти и в центральной Италии. Типичной формой земельного хозяйства стали мелкие хозяйства зависимых крестьян на землях крупного владельца. В большом поместье, каких у всякого магната было немало, трудится теперь многочисленная община земледельцев, —тут и рабы, и вольноотпущенники, свободные, но пребывающие частично зависимыми от помещика работники. Кроме того, в крупном поместном хозяйстве трудились и свободные соседи по деревне, арендовавшие клочок господской земли, и наемные работники. Поскольку рабов для обработки господской пашни в разгар работ недоставало, крепостные и арендаторы должны были отбывать барщину (opera et juga). С постепенным улучшением условий жизни крепостных крестьян, крепостными сделались многие свободные земледельцы, или колоны (coloni от colere = обрабатывать землю). Рабами они не были, однако, начали походить на рабов, сделавшись «рабами земли» (servi glebae) помещика.

8

В борьбе с римской аристократией, которая была и земельной аристократией, императоры были продолжателями социально–экономической политики Гракхов. Наследники партии демократов, они старались вернуть к жизни крестьянский класс, былой оплот государства и армии. В то же время, принужденные давать отпор знати, императоры организовывали свои земли на манер крупных помещиков, возможно, не без влияния Востока, в особенности Египта, где земли правителей и святилищ с незапамятных времен обрабатывались крепостными.

Поместье императора (fundus) — вылитое именье помещика. Лучшие земли составляли обрабатываемую рабами господскую пашню, большая часть которой находилась возле господской виллы или замка. Другие земли поместья были поделены между многочисленными колонами — так, что каждый колон имел полосы на разных полях, а жил либо в отдельной хижине (casa), либо в деревне — вместе с другими колонами. Колон платил земельную ренту и отбывал барщину. Среди колонов были прекаристы, наследственные арендаторы (эмфитевты), просто арендаторы и арендаторы, отдававшие господину часть урожая. Помимо арендаторов (inquilini), живущих в поместье, наши источники упоминают еще proximi quique possessores, — колонов, владевших собственной землей, но арендовавших и господский участок. Обычно все поместье брал в наем один крупный арендатор (conductor), самостоятельно ведущий хозяйство за господина (императора). При этом императорские латифундии, или «saltus» исключались из городских территорий и управлялись особыми управляющими (procuratores, actores) в соответствии с особым законом, lex, lex fundi. Управляющие не только вели хозяйство, но и судили население, собирали налоги, призывали новобранцев и т. д. Неудивительно поэтому, что, согласно одному декрету императора Валентиниана, другие управляющие не должны были вмешиваться в дела поместья (иммунитет). Со временем и знать получила привилегии императорских земель.

Не только фактически, но и юридически императорские колоны превратились в подданных особой категории. Экономические интересы, долги, «поместный закон» и императорские управляющие прикрепили их к поместью, превратившемуся в своеобразный организм с хозяйственным планом и организацией, с общими землями (subseciva — леса, залежные земли и т. д.). Таким образом, возрождение на императорских землях мелких земледельческих хозяйств было не чем иным, как введением крепостной зависимости, или колоната. То, что в поместьях знати возникло естественным путем, здесь по преимуществу явилось плодом сознательной государственной деятельности.

Ни императорские латифундии, ни латифундии знати не уничтожали поселений свободных крестьян. Немало таких деревень сохранилось на городских территориях. Крестьянин имел свой дом и несколько полос земли на разных полях, иногда — отдельный земельный участок, пользовался и общей землей «communia», — общим пастбищем (сотpascua) и лесом. Все же очень счастливы свободные крестьяне не были. Ведущая социальная и экономическая роль принадлежала крупным землевладельцам — императорам и магнатам.

Даже сменив свою политическую роль, земельная знать побеждена не была и прежнего политического значения не утратила. — Как города, так и сами помещики использовались императорами в делах государства, прежде всего для управления финансами. Помещики отвечали за налоги и повинности живущих на их землях колонов, за призыв новобранцев и т. д., что окончательно прикрепило колонов к земле (а фактически — к помещикам). Ибо государство и здесь по мере сил стремилось «quieta поп movere» — не позволять своим налогоплательщикам менять место работы и уплаты налогов. Поди сыщи своего плательщика в другом поместье, а то и в городе, а что его и след простыл, — совершенно ясно.

Вообразите себе знатную персону, «почтенного человека» (honoratus) — Он, «патрон», представляет или, по крайней мере, поддерживает своих клиентов (§ 7), своих людей, в суде и в их отношениях с чиновниками; сам разбирает мелкие их тяжбы, собирает и платит в государственную казну их налоги, призывает из их числа новобранцев, следит за тем, чтобы они исполняли свои обязанности перед государством. В качестве собственника (dominus) их земель, он управляет всем поместьем и обходится со своими людьми как заблагорассудится. Даже поделенное между мелкими хозяевами, имение его осталось цельным, нераздробленным, на что указывает единообразие управления и то обстоятельство, что принадлежащие помещику земли (поля, леса, озера, реки и т. д.) отдавались в пользование всем мелким хозяевам за определенный налог или повинность. В своих землях вельможа чувствовал себя господином: это было его царство, его regnum. Правда, новоявленному царю недоставало воинства, но с началом войн и мятежей появилось и воинство, а блестящая villa urbana вельможи превратилась в крепость, «бург».

С ослаблением городов неуклонно усиливалась земельная знать. Правда после того, как сенат окончательно лишился политической роли, она не имела уже никакой политической организации и единства, потому в глазах императоров не представлялась более опасной. Отныне императоры могли еще увереннее использовать помещиков в интересах государства. Но вельможи являлись теми основаниями власти, которым принадлежало будущее, в то время как города хирели. Кроме того, даже будучи разделенными, крупные помещики представляли угрозу необычайной силой пассивного своего сопротивления. Они принимали под свою опеку беглых жителей. А лишившееся своих людей правительство вынуждено было признавать полицейские функции знати, позволяя своим чиновникам арестовывать людей лишь в том случае, когда сам вельможа от них отказывался. Политический характер империи предвосхищает средневековый «иммунитет».

9

Империя испытывала недостаток в чиновниках, следовательно, не могла обойтись без тех или иных органов самоуправления: городов, помещиков, не говоря уже о старых республиканских магистратах и учреждениях. Сознавая это, императоры с самого начала империи (особенно начиная с Клавдия, еще более — со времен Адриана) усердно плели бюрократические сети. Только уж больно редкою вышла эта сеть.

Основанную Августом «диархию» (т. е. систему двоевластия императора и сената) или «принципат», сменил «доминат» или неограниченная деспотия, осуществленная Диоклетианом и Константином Великим. В такой деспотии сенат не имел уже политической власти, превратившись отчасти в совещательное учреждение без определенных функций, отчасти — в муниципальный совет города Рима. Центром государства стал императорский дворец. Место сената занял совет государя (consilium principis), вскоре получивший именование консистория (consistorium), т. е. собрания служащих, говоривших с императором только стоя. Со времен Константина этот консисторий составляли «comites consistoriani», т. е. такие комиты, или спутники императора, которых он сам назначал постоянными своими советниками. Помимо них в заседаниях консисториума участвовали приглашаемые сюда время от времени префекты претория (praefecti praetorii), генералы и — в качестве постоянных членов — высшие чиновники: quaestor sacri palatii (министр права), comes sacrarum largitionum (министр финансов), comes rerum privatarum (министр императорского имущества), magister officiorum. Самый могущественный изо всех министров, magister officiorum руководил дворцовым управлением, т. е. личной прислугой императора, отчасти и его гвардией, прежде же всего — центральными канцеляриями (scrinia, officia). Можно назвать его канцлером, премьером. При помощи многочисленных подвластных и организованных на военный лад чиновников он держал в своих руках бразды правления всей империей.

Так в последние годы империи была организована центральная ее власть. Великие римские реформаторы Диоклетиан и Константин существенно перестроили и провинциальную организацию. Повсюду воцарился бюрократический принцип. Не разделяя более провинции на сенатские и императорские, как это делал Август, реформаторы увеличили их число больше, чем вдвое. Диоклетиан создал целую иерархию наместников (proconsules, consulares, correctores, praesides), имевших равные права, но состязавшихся за более высокий титул и тем взаимно ослаблявших друг друга. Провинции не были уже такими большими округами, как прежде. Наместники превратились в мелких чиновников и не могли поддерживать прямые связи с императорским дворцом. Поэтому несколько провинций объединяли в более крупные округа, или «диоцезы», управляемые викариями. Несколько таких округов составляли префектуру. Вся империя была поделена на 4 префектуры, 12 диоцезов викариатов и почти сотню провинций.

Префект претория (praefectus praetorii) первого периода империи, превратившийся из командующего гвардией в командующего армией, а в придачу обладавший верховной юрисдикцией, был, разумеется, крайне опасной фигурой. — Четыре новых префекта уже не были командующими армией; постоянно действующую армию возглавляли два комита («mag is ter equitum» и «magister peditum»), позднее — один «magister utriusque militiae». Да и «преторианскую» гвардию в самих столицах, Константинополе и Риме (позже — в Равенне), на службе императору сменили «domestici» и «protectores», во главе с двумя комитами и «cs[h]olares», под началом «magister officiorum».

Лишая префекта военных полномочий, реформаторы исходили из того, что отдавать в одни руки военную и гражданскую власть чрезвычайно опасно. Мы видим, что с III и даже со II века генералы, или дуки (duces), назначавшиеся в расположенные в провинциях армии, были лишены гражданской власти. Для охраны границ империи Диоклетиан основал множество военных округов, обнимавших порой несколько провинций. Помимо таких возглавляемых дуками приграничных армий (limitanei или riparienses), постепенно превращавшихся в оседлые военные поселения, существовала еще постоянно действующая армия, сосредоточенная вокруг внутренних укреплений. Возглавлял ее упомянутый magister utriusque militiae. В любом случае, руководство армией и гражданская администрация были разными вещами. Повторно обе эти власти начали объединяться лишь к концу империи, в особенности там, где обосновались варварские народы.

Не довольствуясь разделением гражданской и военной властей и сокращением провинций, императоры стремились ввести целостную систему контроля. С этой целью в провинции посылались комиты, секретари консистории (notarii), специальные курьеры (agentes in rebus), которым предписывалось надзирать за наместниками и обо всех своих наблюдениях доносить центральной власти. Кроме того, каждому наместнику предназначалась канцелярия (ojficium). Канцелярские чиновники (officiates) сменялись относительно редко и по своей опытности могли ограничивать власть наместника. Чиновники должны были контролировать законность деятельности наместника и вместе с ним привлекались к ответственности. В скором времени во главе их появляется специальный уполномоченный центра (agens in rebus), попросту говоря, верховный шпион, подотчетный одному императору и прямо связанный с центром.

Пока разного рода надзиратели множили число чиновников, взаимные доносы подрывали самые основы всего здания, сея подозрительность и истребляя инициативу. Разумеется, наместники и «оффщиалы», не исключая и «уполномоченного центра», искали и находили наилучшую форму взаимного соглашения — их роднили общие интересы и общее сознание нового сословия. К несчастью, соглашение это преследовало не государственные интересы, а собственную их корысть, — крупные и мелкие чиновники уславливались о том, как всеми правдами и неправдами обирать народ. В результате выигрывали наиболее богатые классы общества, все те же «honorati», тем более, что большинство наместников были выходцами из этого сословия. Напрасно императоры грозили тяжкой карой, даже смертью. «Слышите ли вы, разбойничьи руки чиновников, слушайте, говорю я вам, — иначе вас отсечет меч!» — восклицает в одном своем декрете Константин Великий. — Слишком много рук пришлось бы отсечь. Постоянно издаваемые, декреты эти не имели ни малейшего воздействия.

10

Хитроумная римская бюрократическая организация впечатляет, однако, в целом она была неудачна. Оно и немудрено. — Сама по себе бюрократия еще ничего не решает. Она может быть хорошим средством управления государством, лишь добросовестно работая для организации общества, т. е. распространяя и претворяя в жизнь общественные цели и идеалы. Будучи сама организацией общества, бюрократия не могла нормально развиваться без общества здорового, желающего и умеющего жить.

По мнению императоров, вернее, — согласно государственному их инстинкту, бюрократия служила средством и надзора за самоуправлением, и его ограничения. Императоры и не думали обойтись без старинных учреждений, обществ, союзов, без городов и помещиков. Правда, под влиянием эллинистических монархий в самоуправлении они видели бюрократический орган, призванный выполнять задачи низшего порядка, в особенности — административные, финансовые и полицейские. При этом они наивно полагали, что, контролируя самоуправление, бюрократия все приведет в порядок, а сама в свой черед будет контролироваться самоуправлением. Однако бюрократия не слишком страшилась общественного контроля, а бюрократические тенденции императоров и сама непрерывно усиливающаяся бюрократия лишали общество той толики инициативы, какую оставили ему общие социально–политические процессы.

В самом деле, что могли предпринять и что должны были контролировать несчастные куриалы? Правда, съезды представителей провинций поощряли культ Рима и его «августов». Во многих городах появились всякого рода алтари и святилища нового культа (в Лугдунуме = Лион, Тарагоне и т. д.). Представители городов съезжались сюда выбирать делегатов, в свою очередь избиравших жреца (sacerdos, flamen, άρχιερεύς) и прочих магистратов. Эти съезды, особый влиятельный слой которых составляли бывшие жрецы (sacerdotales, flaminales), обсуждали не только вопросы религии, но и общие заботы провинции. Право петиции позволяло им посылать делегации к самому императору и подавать жалобы на наместников. По отбытии наместником его службы съезд провинции обычно голосовал за похвальный декрет, а то и почитал наместника установлением его статуи; иногда обсуждать такой декрет демонстративно отказывались, иногда принималось решение судиться с наместником в столице. В первые годы империи провинциалы часто выигрывали свои тяжбы. Со временем верх взяла бюрократия. Депутаты от Эпира в 377 г. по требованию императора Валентиниана признались, что к написанию похвального декрета их принудил сам наместник. Тем временем депутации Киренаики ответа ждать пришлось три года. Таких случаев было множество. Оно и понятно: города приходили в упадок, а городская знать единилась с чиновничьей и сенаторской аристократией.

Так или иначе, во имя спасения большого государства следовало спасать остатки самоуправления и вообще — самостоятельной деятельности. Императоры, как уже было сказано, это сознавали, к несчастью, сознавали деспотически и бюрократически. Прикрепляя к должностям уклоняющихся от них мелких чиновников (officiates, susceptores, cohortales) и видя, что куриалы бегут, оставив свои земли, императоры, как мы видели (§ 6), и их прикрепили к куриям. В результате города теряли свое политическое значение. Наряду с городами возникли и другие государственные органы, а именно — крупные поместья (§ 8). Само правительство признало прикрепление крестьян к земле, превратив социальный факт в правовую норму. В конце концов, правительство прикрепило к деревне (vicus) и свободных крестьян, которые не могли отныне ее покинуть и продать свое имущество посторонним людям, даже соседям.

Императоры превращают в наследственных ремесленников и работников монетных дворов, оружейников (fabricenses), работников своих мануфактур, казначейских (fiscus) и армейских извозчиков (bastagarii), ветеринаров (mulomedici), почтальонов и т. д. Все эти ремесленники были объединены в «коллегии» и организованы на военный манер: им надлежало умереть «изнуренным трудами», exhausti laboribus.

Имперские столицы, Рим и Константинополь, с их бедной промышленностью и многочисленным населением, находились в зависимости от промышленных изделий и зерна, поставляемых провинциями. Не полагаясь более на общественную инициативу, императоры позволили поставлять зерно привилегированному товариществу; в IV веке такие «navicularii» превращаются в наследственную корпорацию. Помимо нее существовали и другие официальные, отчасти наследственные товарищества: corpus pistorum (мельники и пекари), collegium fabrum (кузнецы и слесари), calcis coctores или calcarienses (изготовители извести), hydrophylaces aquarii (работники водоснабжения и банщики), музыканты, артисты и т. д. Столицы кормили и развлекали крепостные. Кастовый строй распространился по всей империи.

Императорское правительство, похоже, совершенно не отличает процессов социально–экономических от чисто политических. Оно стремится регулировать всю жизнь; сознавая необходимость самостоятельной деятельности, оно желает, чтобы деятельность эта не выходила за рамки послушного исполнения его указов. Подобное вмешательство в социально–экономические вопросы, подобный «этатизм», или «государственный социализм», следует объяснять не только деспотическим характером правительства, но и состоянием самого общества, его «атонией». Политический рационализм всегда возрастает одновременно с умиранием живого государственного инстинкта; и, как разновидность этого рационализма, социализм возникает там, где общество больно: он есть вернейший знак скорой гибели этого общества или… новой жизни. Весьма характерно то, что императоры пеклись не столько о горожанах, которые, казалось бы, больше нуждались в империи, сколько о помещиках, которые могли прекрасно жить, богатея и без большой империи.

Тем не менее, было бы ошибкой полагать, будто императоры своим деспотизмом уничтожали общественные предприятия и общественную инициативу. Своими рационалистическими и, по правде говоря, мертворожденными мерами императоры по мере сил стремились поддержать и оживить социально–экономическую жизнь. Не их вина, если оживлять и поддерживать было уже нечего. Саму мертворожденность их указов и законов следует объяснять тем, что взгляды и намерения правительства всегда и всюду отражают умонастроение и состояние народа.