Преемником пр. Пахомия был Потроний, муж воистину достойный такого избрания. Мало сохранилось о нем сказаний; но и того, что сохранилось, достаточно, чтоб дать высокое о нем понятие. Теплота его веры и ревность, с какою он предался строгой в иночестве жизни, повлияли на его семей­ство и весь дом. Скоро отец, братья и слуги последовали его примеру, посвятив себя на служение Богу в обителях пр. Пахомия, а сестры вступили в женский монастырь, которым управляла сестра пр. Пахомия. Отец Петрония Псенебий все имущество свое отдал на обители; в том числе и Фебею - местность очень удобную для обители. Пр. Пахомий и устроил ее там.

Все это семейство многочисленное, или весь дом этот, многолюдный, до конца пребыл верным обету, представляя всем пример строгого иночествования и святой христианской жизни. Что касается до Петрония, то он отличался крайним смирением в взаимообращении, великим благоразумии ем в поведении и острозоркою осмотрительностью во всех своих делах. Он никогда ни в чем не послаблял себе, несмотря даже на болезни и был всегда одинаково к себе внимателен. Особенно заметна в нем была сердобольная снисходи­тельность к немощам других. Эти качества сделали его достойным того, что пр. Пахомий вверил ему настоятель­ство над обителью Тисмон, а потом главенство и над все­ми монастырями. Но он прожил после пр. Пахомия только тринадцать дней, и скончался от того-же поветрия, которое взяло и пр. Пахомия, назначив, по просьбе настоятелей, преемником себе в главенстве над монастырями Орсисия.

Орсисий,—духом горящий, был не из первых учеников пр. Пахомия, но под влиянием наставлений и примера пр. Пахомия скоро преуспел в духовной жизни, и обрисовавшиеся в его характере черты строгости к себе, смирения пред другими, сердоболие к немощным указали в нем лице, способное настоятельствовать. Пр. Пахомий и поручил ему обитель Шенобоск. Некоторые старцы, изумляясь этому, говорили, что он еще юн; но пр. Пахомий сказал на это, что Орсисий такие оказал успехи в духовной жизни, что они делают его златым светильником, ярко блестящим в доме Господнем.

Он был тут на лицо, когда Петроний назначил его преемником себе. Это назначение приняли все с радостью, исключая его самого. Со слезами он просил не возлагать на него этого бремени, которое считает превышающим его силы; но слов его не послушали, и на слезы его не посмотрели; почему и против воли должен он был подклонить выю свою под сие иго.

Как он совершенно освоился с образом действий пр. Пахомия, то во всем сообразовался с ним; так что в нем снова будто ожил великий Авва, в его ко всем сердечности, в его живой ревности об общем преспеянии в духовной жизни, в его бдительности над всеми, в строгом соблю­дении правил, и особенно в частом посещении монастырей. Он не имел дара говорить о вещах духовных так, как говаривал пр. Пахомий; но тем не менее умел объяснять нужное притчами и сравнениями, которые выслушивались со вниманием и назиданием.

„Вам небезызвестно, говорил он однажды, с каким глубоким знанием Божественных Писаний, имел обыкно­вение говорить нам о небесных вещах Св. отец наш. Но мне кажется, сколько может это понять мое скудоумие, что никакой нет пользы слышать прекрасные наставления, если мы не будем заботливо сохранять их в памяти и часто по­мышлять о них в уме своем; потому что без этого они выпадут из души нашей, и враг, замечая, что душа наша стала пуста от возбудительных на доброе благопомышлений, находит в этом благоприятную минуту вселять свое зломыслие и склонять к делам неподобным."

„Тут тоже бывает, как когда кто, приготовляя, как следует, лампаду, не позаботится влить в нее елея. Напрасно будет он ее зажигать, она будет погасать тотчас, оставляя его в той же темноте. Случается иногда нечто и худшее того: подбегает мышь, и, видя, что светильня не горит, начинает ее грызть; затем тяжестью своею сваливает на земь самую лампаду, и разбивает ее вдребезги, если она из хрупкого и ломкого материала. Но если она из твердого материала, то ее можно опять поставить на свое место, приправить и засветить. Тоже бывает и с душою, которая вознерадит о своем спасении. Охлаждение и разленение умаляют по немногу в душе жар святой ревности, так что наконец и ничего почти не остается от теплоты и горения духовного в сердце. Тогда враг спешит окончательно подавить его, порождая безвкусие ко всем святым занятиям и производя при них отталкивающее отягощение. Но если б эта душа позаботилась прежде охлаждения оградить себя в трудах Богоугождения, как крепостью какою духовною, страхом оскорбить столь милостивого к нам Бога; то в час искушения это непременно пришло бы ей на сердце, и избавило ее от опасного охлаждения. Пусть, впрочем, и расслабнет она, по забвению; но если она прониклась страхом горькой вечной участи оскорбителей Бога, то воспоминание об этом всегда сильно снова отрезвить ее, и возвратить в состояние возбужденного ревнования о Богоугождении, из которого ниспала она по разленению."

Так наставлял он братий, приближая к их понятиям вещи духовной посредством сравнений. Но потом Бог усугубил его дар ведения, и он удобно объяснял самые трудный места Писания, почерпая из него, когда нужно бы­ло, и назидание, и утешение с сильным и действенным словом. Преимущественный, впрочем, предмет его бесед составляло убеждение быть верными порядкам внешней и внутренней жизни, какие заведены во всех обителях пр. Пахомием, и всегда во всем слушаться настоятелей.

Когда св. Афанасий со славою возвратился на свой престол, Орсисий послал к нему некоторых братий с приветствием и извещением о последовавших за смертью пр. Пахомия изменениях. Во главе этих братий был Закхей— главный на все обители эконом. Узнав, что пр. Антоний, когда проходили, они те местности, находится на внешней горе, они поспешили воспользоваться этим столь благоприятным случаем, чтоб повидать сего великого старца и при­нять от него благословение.

Пр. Антоний, как только узнал, что они к нему подходят, тотчас встал с места, где сидел,и, несмотря на свой 98-летний возраст, вышел к ним навстречу с изъявлением великой радости, желая поскорее узнать о пр. Пахомии. Те ответили на это одними слезами, которые всем ясно дали понять, что великого их Аввы не было уже в живых. Пр Антоний старался их утешить, воздавая великую по­хвалу святому Отцу их, и убеждая, вместо плача, воспри­нять ревность Пахомиеву и всеми силами стараться идти по следам его к совершенству духовному.

Он спросил их потом, кто заступил место пр. Пахомия. Они ответили, что Авва святый назначил преемником себе Петрония; но он чрез несколько дней умер, и, уми­рая, избрал на свое место Орсисия, который теперь и заправ­ляет всеми обителями. Пр. Антоний уже знал Орсисии, обыкновенным ли путем дошла до него добрая о нем слава, или Бог открыл ему о нем, почему он сказал им: „Не на­зывайте его Орсисием, а называйте Израильтянином *). И как вы идете к Архипастырю, св. Афанасию, то скажите ему от меня: Антоний просит тебя попещись о духовных детях Израильтянина, Сверх того, он вручил им рекомен­дательные письма к великому Святителю,—и, благословив их, отпустил."

*) Пр. Антоний и ближайшие ученики его Израильтянами называли тех, у кого открывалось умное зрение. Израильтянин, говорили они, есть ум, зрящий Бога.

Св. Афанасий принял послов Орсисия с большим вниманием, и оказал им полную любовь отеческую. И это сделал он не потому только, что получил рекомендательные письма от пр. Антония, но и потому, что сам прини­мал полное участие в Тавеннисиотах и всячески заботился, чтоб чин иночествования, заведенный пр. Пахомием, пребывал в силе, и учрежденные им обители процветали в духовной жизни.

Орсисий с своей стороны употреблял на то все свое старание. И действительно, все братство пребывало в том благоговеинстве и единодушии, в каком оставил его пр. Пахомий. Не малою поддержкою того служили многие старцы, ученики пр. Пахомия, которых пощадило поветрие. Но как многих из них не стало, и притом наиболее близких к нему, то во многих местах прежний дух начал ослабе­вать, и Орсисию тяжело было к прискорбию своему, видеть такое умаление истинного духа иноческого. Там и сям на­чало прорываться желание отъособиться от других и управ­ляться независимо. Повеял дух мира и грозил нарушить общий мир и согласие.

Замечая это, вот что говорил Орсисий в одном из своих общих собеседований: „Замечаю я, говорил он, что некоторые из вас домогаются должностных мест в оби­телях. Так не бывало при жизни блаженной памяти Отца вашего. Тогда никто не искал другого преимущества, как чтоб превосходить других в смирении и послушании, из опасения быть последним в царствии небесном. Вы сами знаете, какого труда стоило мне решиться на преемство Пет­рония, когда он назначил меня на свое место, зная, сколь велика беда—взять на себя иго руководства душе, и не вынесть его, как должно. Я должен был покориться присуждению всех св. старцев. И в этом Моисей, первый из Пророков, подал нам пример. И он, когда Господь назначил его быть вождем народа, отказывался от сего, и умолял уволить его от такого служения; но потом покорил­ся смиренно не по честолюбию, но боясь прогневить Бога.

„Что касается до нас, братья мои, то можем ли мы сер­дечно внимать изречению Спасителя мира: возносяйся смирит­ся, и питать в сердце своем честолюбивые намерения? Или не знаем, что не всякому дается дар достойно управлять другими, и что это принадлежит только тем, которые выше других стоят по превосходству их добродетели? Обратите внимание на следующую притчу: если кирпич не выжжен как следует, то когда положат его в основание здания, строимого на берегу реки, вода размоет его в несколько дней, и здание будет в опасности; но если он хорошо выж­жен, то, напротив, он сделается еще крепче. Таким же образом и те, у которых дух и сердце еще землены, и которые, скажем так, не пережжены еще Божественным огнем, не могут выдержать себя, как должно, быв поло­жены в основание иноческих порядков в обители; большие трудности и искушения со стороны духа мира сего сбивают их с пути, и все у них приходит в беспорядок в том, в чем взялись они поддерживать порядки. Посему нельзя достойно восхвалять тех, которые, не сознавая в себе доста­точно сил к попесению тяжести управления, отказываются принимать его на себя, из опасения и самому подвергнуть­ся большой опасности и подвергнуть опасностям самих управляемых. Только тех, которые сильны верою, ничто поколебать не может; они выдерживают себя верными своему призванию в самых затруднительных обстоятельствах. Орсисий только намекал на начатки честолюбивых планов у некоторых лиц; но они еще не обнаруживались, а были скрываемы. Цель такой речи была—привесть таких в себя и образумить. Зло, однакож, не остановлено тем; скоро оно проторглось наружу и причинило много беспокойства по всем монастырям. Повод к тому подало чрезмерно увеличившееся число братии. Это увеличение поставляло в необходимость увеличивать и способы содержанья, приобретать земли, и другие употреблять к тому средства. Но забота о временном, заведенная за пределы должного, и принятая слишком к сердцу, естественно ослабила в заведовавших делами управления внимание к безвременному и связала их узами привязанности к земле, от которых с таким тру­дом было уже отрешено сердце. Отсюда упадок духа ино­ческого и разшатание монастырского благочиния.

Начало этому положил некто Аполлоний, настоятель Монкосский. Утвержденный пр. Пахомием закон требовал, что­бы во всех обителях все было общее и ни одна из них ничего не считала исключительно своим, а Аполлоний задумал сделать приобретения собственно для своего монастыря, и притом излишние. Орсисий, на котором лежало—наблюдать, чтоб никто ничего не заводил нового против заведенных пр. Пахомием порядков, с любовно напомнил ему о незаконности его предприятий, и когда это не помогло, строго обличил его в допускаемой им погрешности. Но Аполлоний, вместо исправления, раздражился, и побуждаемый злым духом, который хвалился пр. Пахомию, что введет беспорядки в братство по его смерти, задумал отделиться от других, и сделать из своего монастыря обитель, неза­висимую от общего управления.

Злой пример его нашел подражателей. Опираясь на него, и другие позволяли себе подобные же покушения, и смятение сделалось всеобщим. Орсисий сколько ни усиливался остановить зло, не имел успеха, по упорству и ожесточению сердца честолюбивых зачинателей и продолжателей такого зла.

В этой крайности, он пришел к мысли, или совсем оставить управление, или принять кого либо в соправите­ли,—такого, который бы силен был внести добрый мир в братство, по доверию, какое могли все питать к его советам. Но такого кто мог указать верно, если не перст Божий?—Орсисий и обратился, поэтому, к молитве.

Удалясь в одно уединенное место, он дал полную свободу излияниям своего сердца пред Богом, с обильны­ми слезами и воздыханиями. В молитве своей он так взывал ко Господу: „Ты веси, Господи, как раб Твой Петроний, умирая, возложил па меня иго управления братством нашим; но се, за исключением некоторой части братий, пребывающих верными уставу Отца нашего Пахомия, другие не хотят слушать моих слов и любят лучше следовать пожеланиям своего сердца. Не могу я видеть этого начав­шегося по монастырям смятения, без того, чтобы не быть поражаему глубокою о том скорбию; тем паче, что не со­знаю, чтобы сам подал какой либо к тому повод, напротив употреблял всевозможные усилия всех держать в мире и единомыслии. Я болезную, Боже мой, не о том толь­ко монастыре, где зло уже обнаружилось, но оно проникает и в другие обители, и боюсь, что, наконец, все расстроится и следа не останется того доброго единения, которое из всех наших монастырей делало одно единодушное брат­ство. В этой крайности, не имея сил держать всех в прежнем порядке, умоляю Тебя. Господи, указать мне человека, полного твердости и мужества, который мог бы увра­чевать зачавшуюся болезнь, и я предложу его братиям в общего вождя, чтобы мне не быть виновным в погибели их душ, которая, как мне кажется, без этого неизбежна."

В ту же ночь, Бог дал ему познать волю Свою посредством таинственного сновидения, смысл которого не трудно было понять для него. Он видел два ложа, одина­ково прекрасные и дорогие; но одно из них было старо и подержано, а другое совсем ново. При этом, он услышал следующие слова: ляжь и почий, на новом ложе. Пробудив­шись от сна и рассуждая о своем видении, он уразумел, что это новое ложе—никто другой, как Феодор, любимейший ученик пр. Пахомия. Эта мысль облегчила его скорбь, и он основался на ней тем охотнее, что сам искренно любил Феодора, и был уверен, что он обладает всеми качествами, могущими сделать его достойным над всеми главою, наипаче по тому смирению, которым и прежде всегда отличался.

Утром, он поспешил созвать к себе всех настояте­лей, за исключением Феодора и когда они собрались, ска­зал им: „вам небезызвестно, какое нестроение зашло в наше братство. Я сносил это довольно времени, в надежде, что после бури настанет наконец и тишина; но ожидание мое не оправдалось, мир не возвращается, нестроение же напротив растет и растет. Предъявляю вам, что я не могу более один нести столько забот, и уверен, что вы не бу­дете принуждать меня к тому. Я полагаю, что в настоящих обстоятельствах, никто так хорошо не может спра­виться с делами, как Феодор, который с давнего времени приобрел общее всех уважение и пользовался особенным расположением и довернем св. Отца нашего."

Этот выбор был принят всеми с удовольствием, и радостью: ибо к Феодору все издавна питали полное доверие. Тотчас послали за ним, чтоб публично признать его главным над всеми Аввою. Пока его ожидали, Орсисий поти­хоньку удалился в свой монастырь—Шенобоск, откуда, впрочем, он тотчас вынужден был возвратиться, потому что Феодор решительно отказался занимать его место, пока он сам не скажет ему о том.

Возвратясь, он убедил Феодора принять на себя общее управление, и опять отправился в Шенобоск, вполне до­вольный тем, что сложил с себя тяготившее его бремя. Из Шенобоска, впрочем, несколько времени спустя, он пере­селился в Монкос, частью, чтоб показать, что никакого не имеет неудовольствия на зачинщиков зла, частью, чтоб полнее насладиться преимуществами безмятежной жизни, не занимая никакой должности.

Но Феодор не так смотрел на дело. Он не считал себя главным, а вторствующим в управлении, и хотя Монкос далее еще отстоял от Пабо, где он основался жить, чем Шенобоск, не ленился часто ходить туда, чтоб поль­зоваться советами Орсисия во всех делах. Этого мало; он уговорил его перейти жить в Пабо, чтобы вести духовные беседы к братиям; просил также посещать монастыри, и вообще не хотел быть иным, как помощником Орсисия. Оттого во все время между ними самое тесное было единение, к утешению и назиданию всех братий.

Они оба равно были высоко ценимы и св. Афанасием, который называл их двумя столпами иночествования по чину пр. Пахомия, столь для него драгоценного, и изъявлял желание; чтоб они не оставляли управления, находя его очень спасительным для братства.—И точно, своею бдительностью и строгим наблюдением за исполнением установленных порядков, они держали все братство в своем чине, и жизнь духовная процветала в нем не менее, как и в начале. Прорывались, конечно, случаи и падений и неповиновения которые причиняли чувствительную скорбь и Орсисию и Феодору; но они не нарушали общего доброго течения дел. Это впрочем, блаженное время прервано было кончиною пр. Феодора, которая крайне огорчила и блаж. Орсисия и все брат­ство. Орсисий, по глубокому смирению своему, почитая пр. Феодора более способным управлять делами обителей, желал сам умереть вместо его когда увидел, что болезнь его уже не не к смерти, и усердно со многими слезами молил о том Господа; но был упрежден в этом пр. Феодором, кото­рый давно уже докучал о том в молитвах на гробе пр. Пахомия, и Бог услышал молитву его.

Таким образом управление снова легло всею своею тяжестью на Орсисия. Господь утешил его в сей скорби с одной стороны вниманием св. Афанасия, который писал по сему случаю и к нему и ко всему братству утешительные и уве­щательные послания (См. его творения, том 3), а особенно тем, что даровал ему более глубокое разумение Божественного Писания, дававшее особую силу его слову. Так, Божиею укрепляем благодатию, он имел утешение долгое время держать все обители в блаженном мире, к общему утешению и назиданию всех.

Полагают, что блаж. Орсисий с пр. Феодором прибави­ли некоторые пункты к уставу пр. Пахомия, какие считали они необходимыми, судя по обстоятельствам времени, хотя нельзя указать, какие именно. При них окончательно уста­новились порядки и определены правилами все случайности, дававшие повод к тому или другому постановлению. Последующие вожди пользовались уже тем, что получили от них. Почему весь устав пр. Пахомия, переведенный блаженным Иеронимом, озаглавливался: устав трех вели­ких старцев.

Но блаж. Орсисий оставил по себе и особое писание о Достодолжном образе жизни монашеской. Приближаясь к смерти, он написал братиям как бы некое духовное завещание, в котором изобразил законы духовной жизни, ее цели и средства, пособия к должному прохождению ее, и препятствия, встречаемые в ней на каждом шагу. Это малый очерк подвижничества, применительно к тем порядкам, какие завел пр. Пахомий.

Это писание мы приложим здесь после устава, который, в некоторых пунктах поясняется им. Некоторые же пунк­ты устава читаются здесь слово в слово. К нему прило­жим и другое малое писание блаж. Орсисия о шести благих помышлениях. То и другое помещено в изд. Migne—в 40 т. Греческой Патрологии.

Первое свое писание блаж. Орсисий заключил словами св. Павла: аз убо жрен бываю, и время моего отшесвия наста (2 Тим. 4, 6). Он почил, как полагают, в 380 году, правив всем братством пр. Пахомия лет двенад­цать один и лет 20 вместе с пр. Феодором. Церковь по­минает его вместе со всеми подвизавшимися в сыропустную субботу.