«Песнь песней», что означает песнь как таковую, начинается рядом стихотворений о взаимной любви двух, которые встретились и расстались, ищут и находят друг друга. Возлюбленный называется «царем» (1:4,12) и «Соломоном» (3:7,9); возлюбленную зовут Суламита (7:1), что связывалось с сунамитянкой, появляющейся в истории Давида и Соломона (3 Цар 1:3; 2:21–22). Так как по преданию известно, что Соломон сочинял песни (3 Цар 5:12), то и эту прекраснейшую песнь приписали ему; отсюда и надписание книги (1:1), точно так же как ему, поскольку он был мудрецом, приписали книги Притч, Екклесиаста и Премудрости. Из–за надписания Песнь песней была внесена в ряд книг Премудрости: в Септуагинте — после Екклесиаста, в Вульгате — между Екклесиастом и книгой Премудрости Соломона, то есть как раз между двумя другими «соломоновыми» книгами. В еврейской Библии она находится в «Писаниях», — в третьей и последней части иудейского канона. После VIII в. по Р. Х., когда Песнь песней нашла свое применение в богослужении празднования Пасхи, она стала одним из пятимегиллот, или свитков, которые читаются по большим праздникам.

Эта книга, в которой не говорится о Боге и которая написана языком страстной любви, вызывала изумление. В I в. по Р. Х. в иудейских кругах возникли сомнения в ее канонической применимости, но такого рода мысли были отклонены с помощью ссылок на традицию. На ту же традицию опиралась и христианская Церковь, для которой Песнь песней во все времена считалась частью Священного Писания.

В Ветхом Завете нет другой такой книги, которая интерпретировалась бы столь разнообразно.

Новейшая интерпретация ищет истоки книги в культе божеств произрастания Иштар и Таммуза, а также в ритуале брака богов, иерогамии, который должен был осуществлять царь как представитель божества. Считается, что такие ритуалы, заимствованные у хананеев, практиковались в древние времена в рамках культа Ягве, и что Песнь песней — это литературно обработанная форма текста такого богослужения.

Эта культово–мифологическая теория не может быть доказана; она и неправдоподобна. Невозможно представить себе в Израиле никого из верующих в Ягве, кто бы так вот просто списал мифологические тексты и гимны культа плодородия, чтобы превратить их таким образом в любовные песни. Если между гимнами Иштар и Таммузу и стихотворениями Песни песней и существует параллель в литературных оборотах, то причина этого — в том, что и те, и другие говорят языком любви.

Аллегорическое толкование намного древнее. Оно было повсеместно распространено среди евреев во II в. по Р. Х.: любовь Бога к Израилю и любовь народа к своему Богу представлены как отношения жениха и невесты; следовательно, речь идет о таком же образе брака, который развивается в литературе пророков со времен Осии. Ранние писатели Церкви — прежде всего под влиянием Оригена и вопреки оставшейся без поддержки концепции малоазийского епископа Феодора Мопсуетского — придерживались тех же взглядов, что и иудейские книжники, но у них аллегория возводится к образу мистического брака между Христом и Церковью или к образу мистического соединения души с Богом. Многие из современных католических интерпретаторов хранят верность этому аллегорическому толкованию, хотя и придают ему различные формы. Они придерживаются пророческой темы Ягве как Супруга и Повелителя Израиля или думают обнаружить в порядке следования песен нечто вроде образно зашифрованной истории обращения Израиля, его разочарований и надежд. Характер Песни песней как боговдохновенной канонической книги, как представляется, требует от них установить, что в ней речь идет о чем–то отличном от земной любви. Однако все их попытки экзегетически оправдать аллегорическое толкование с помощью нагромождения лексических параллелей с другими книгами Библии остаются искусственными и надуманными.

Поэтому все растущее число католических экзегетов становится сторонниками буквальной интерпретации, которая к сегодняшнему дню объединяет почти все мнения. Она возвращается к древнейшей традиции, поскольку до Рождества Христова не было никаких попыток аллегорического толкования Песни песней, и никаких следов его не обнаружено в рукописях Кумрана. Никаких свидетельств такого толкования не содержится и в Новом Завете, о чем нельзя не упомянуть. В первом веке евреи пели Песнь песней при светском праздновании свадьбы и продолжали делать это невзирая на запрет рабби Акибы[9]. В самой Песни песней никоим образом не просматривается намеренная аллегоризация, в противоположность книгам пророков, где, коль скоро предусматривается аллегория, об этом говорится открыто и к ней предлагается ключ (Ис 5:7; Иез 16:2; 17:12; 23:4; 31:2; 32:2 и т. д.). Ничто не указывает, что к Песни песней следует приложить тайную систему дешифровки для раскрытия ее смысла и вычитать из нее нечто иное, нежели то, что естественным образом следует из текста: в ней мы имеем дело с собранием песен, в которых воспевается человеческая любовь, венец которой — соединение в браке. Песнь песней превозносит право человеческой любви и прославляет ее ценность, но это вовсе не чисто мирские дела, поскольку Бог создал и благословил брак, который здесь рассматривается не столько как средство воспроизводства рода, сколько как чувственная взаимная склонность и длительное общение мужчины и женщины, ср. Быт 2. Плотская жизнь, которая в ханаанской среде воспринималась как отражение связей между божествами плодородия, демифологизируется в Песни песней под влиянием веры в Ягве и рассматривается в свете здорового чувства реальности. О той же человеческой любви говорится вскользь и в других книгах Ветхого Завета, как, например, в древних повествованиях книги Бытия, в истории Давида, в книге Притч и у Иисуса, сына Сирахова, причем с тем же смыслом и подчас в выражениях, близких словарю Песни песней. И поскольку в этом нет ничего нечестивого, для пророков оказывается возможным перенести тему земной любви в описание отношения Ягве с Израилем. Следовательно, ничто не препятствует тому, чтобы этой же теме была посвящена книга, включенная в библейский канон. Мы не дерзнем указывать границы боговдохновенности. Возможно, что благодаря пророческой теме «брака Ягве» не следует полностью отказывать Песни песней в переносном значении, но перенос не обесценивает ее суть, а облагораживает ее.

Обычно источник Песни песней ищут в праздничных обычаях, относящихся к свадебным торжествам, ср. Иер 7:24; 16:9; Пс 44; были найдены также существенные параллели со свадебными ритуалами и песнями сирийских и палестинских арабов. Но Песнь песней — это не сборник народных песен. Чему бы ни научился составитель Песни песней на примере предполагаемых древнейших образцов, сам он — самостоятельный и образованный автор. Самые надежные параллели находятся в древнеегипетских любовных песнях — литературных шедеврах, но нельзя утверждать, что поэт Песни песней испытал их влияние. У Израиля, как и у соседних народов, была своя любовная поэзия, а язык любви в сходных жизненных обстоятельствах использует сходные образы и сходные патетические обороты речи.

В Песни песней никоим образом нельзя установить жестко замысленную структуру. Это — собрание песен, объединяемое всего–навсего общей темой любви. Разделение на пять песен (1:5–2:7; 2:8–3:5; 3:6–5:1; 5:2–6:3; 6:4–8:4), плюс к тому название и пролог (1:1–4), а также концовка (8:5–7а) и приложения (8:7b–14) — не более чем попытка выделить компактные единицы, и не следует искать развития мыслей или событий в следовании стихотворений. Дошедшие до нас египетские сборники песен демонстрируют те же принципы. Это — репертуар, из которого можно было выбирать песни, соответствующие обстоятельствам или слушателям; такими причинами объясняется и то, что различные фрагменты представляют вариации одних и тех же тем, и то, что налицо многочисленные дублеты.

Отказавшись от поиска в Песни песней отражения исторических событий путем привлечения аллегорического метода, трудно определить время ее сочинения. Иногда это время отодвигали вплоть до эпохи правления Соломона, но заимствования из арамейского, а также одно персидское (Песн 4:13) и одно греческое (Песн 3:9) слова вынуждают остановиться на датировании книги послепленным периодом: V или IV в. до Р. Х. Место возникновения — наверняка Палестина, и в таком случае книжничество этого периода не позволяет исключить косвенные связи с пророческими текстами о «браке Ягве».

Не говоря даже о приписывании книги великому мудрецу Соломону, ее место среди книг Премудрости оправдано буквальной интерпретацией. Как писания ученых мудрецов основываются на жизни человека, так и Песнь песней воспевает первооснову и первоисточник жизни. Своими средствами она учит о ценности и достоинстве любви, соединяющей мужчину и женщину; она гонит прочь мифы, проникавшие тогда в эту сферу; она освобождает любовь и от оков пуританской узости, и от разнузданности полового импульса. Этот ее аспект не должен быть упущенным в наше время. Буквальное толкование Песни песней позволяет сохранить всю осмысленность перенесения образов Песни песней на отношение Христа к Его Церкви (чего, однако, не сделал апостол Павел в Еф 5) или на соединение души с Богом любви.