Надписание этой небольшой книги гласит: «Слова Екклесиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме». СловоЕкклесиаст(ср. 1:2,12; 7:27; 12:8–10) — это не собственное имя, а родовое понятие, иногда употребляемое с артиклем[8]. Согласно самому правдоподобному из объяснений, речь идет о названии служителя, говорящего в собрании верующих, которое по–еврейски называется qahal, по–гречески ™kklhs…a , откуда и обозначение Ecclesiastes в Вульгате (и в Септуагинте —Пер.), то есть о проповеднике в собраниях общины, либо — что также возможно — об учителе, «собирателе» кружка учеников. Он называется «сыном Давидовым» и «царем в Иерусалиме» (ср. 1:12) и, хотя его имя и не проставлено, наверняка отождествляется с Соломоном, на что явственно намекает текст Еккл 1:16 (ср. 3 Цар 3:12; 5:5,7,12; 10:7–9) или Еккл 2:7–9 (ср. 3 Цар 3:12; 10:23). Но такое указание — всего лишь покров автора, ставящего свои размышления под защиту имени известнейшего из мудрецов Израиля. Ни язык книги, ни содержащееся в ней учение, о котором нам еще предстоит говорить, не позволяют отодвигать время ее написания в эпоху до плена. Зачастую оспаривается принадлежность книги одному автору; дело пытаются представить таким образом, как будто в ее тексте просматриваются два, три, четыре и даже до восьми различных творческих почерков. Сейчас от такого раздробления все более и более отходят, так как оно представляет в ложном свете жанр и мировоззрение книги и реально противоречит целостности ее стиля и словаря. Но «выпустил в свет» книгу ученик автора, добавивший от себя стихи Еккл 12:9–14.

Как и в других книгах Премудрости (Иова, Иисуса, сына Сирахова, не говоря уже о Притчах Соломона), мысль здесь растекается, подхватывается как бы заново и варьируется. В книге отсутствует жесткая структура, но она — вариации на единую тему ничтожности человеческих деяний, как это и сказано открыто в начале и в конце (Еккл 1:2; 12:8). Все обманчиво: знание, богатство, любовь, и даже сама жизнь — всего лишь следование событий вне связи и вне значимости (3:1–11); в конце — старость (12:1–7) и смерть, равно настигающая мудрых и глупцов, богатых и бедных, животных и людей (3:14–20). Екклесиаст поднимает тот же вопрос, что и Иов: получают ли добро и зло воздаяние на земле? И ответ Проповедника отрицателен, как и ответ Иова, ибо опыт вступает в противоречие с традиционными ответами (7:25–8:14). Но только Проповедник находится в добром здравии и не ищет, как Иов, причин страдания, — он констатирует зыбкость счастья и черпает утешение в тех скромных радостях, которые в состоянии предоставить сей мир (3:12–13; 8:15; 9:7–9). Или, лучше было бы сказать, он пытается утешаться, потому что с начала до конца так и остается в неудовлетворении. Его мучает тайна инобытия, — и он не в состоянии найти решения (3:21; 9:10; 12:7). Тем не менее он — человек верующий, и даже если претыкается о случайность происходящего, направляемую Богом, то говорит, что Бог не нуждается в оправдании (3:11,14; 7:13), что страдания из Его рук следует принимать как радости (7:14), что нужно хранить верность заповедям и блюсти страх Божий (5:6; 8:12–13).

Ясно, что это учение никоим образом внутренне не завершено. Но стоит ли, исходя из этого, распределять его отдельные элементы среди многих авторов, взаимно противоречащих или исправляющих друг друга, или же, скорее, не следует ли возвести разнородные фрагменты к некоему неверному, колеблющемуся сознанию, соприкоснувшемуся с бездонной тайной и не владеющему средством для ее разъяснения? Ведь Екклесиаст, как и Иов, может получить ответ только в посмертном воздаянии.

Книга оставляет впечатление произведения переходного этапа. Традиционная уверенность поколеблена, но на ее место еще не заступило ничего определенного. Делались попытки усмотреть в этой переходной стадии иудейского мышления чуждые влияния, сказавшиеся и на Проповеднике. Однако часто выдвигающиеся как аргумент параллели со стоиками, эпикурейцами и киниками, с учением которых он–де мог ознакомиться, путешествуя по эллинистическому Египту, не играют сколько–нибудь значительной роли. Ни одна из этих предполагаемых параллелей не обладает решающим значением; мышление автора остается весьма далеким от духовного мира греческих философов. Скорее можно обнаружить зримые связи с египетской поэзией, с такими ее произведениями как «Разговор уставшего от жизни со своей душой» или с «Песнями арфиста», или, наконец, с месопотамской литературой о мудрости и с эпосом о Гильгамеше. Но невозможно доказать непосредственного влияния ни одного из этих произведений. Соприкосновения ограничиваются темами, которые к тому же отчасти очень древние и относятся к общему для древнего Востока кругу проблем, связанных с мудростью. У Екклесиаста — собственное мнение по поводу этого наследия прошлого, о чем и говорит издатель его творения (Еккл 12:9).

Проповедник — еврей из Палестины, вероятно — из самого Иерусалима. Он пишет на позднем варианте еврейского, насыщенном заимствованиями из арамейского, и употребляет два персидских слова. Это заставляет датировать книгу довольно поздним временем после плена, но до начала II в. до Р. Х., когда она была использована Иисусом, сыном Сираховым; фрагменты книги Екклесиаста, найденные в пещерах Кумрана, палеографы относят приблизительно к 150 г. до Р. Х. Наиболее вероятное время написания — III в., время, когда в Палестину, находившуюся под властью Птоломеев, проникло влияние эллинистической образованности, но еще не возникало ни протеста верующих, ни надежд эпохи Маккавеев.

Книга являет собой лишь одну ступень религиозного развития и не может рассматриваться отдельно ни от предшествующих, ни от последующих. Благодаря тому, что она говорит о недостаточности древних представлений и, подчеркивая противоречия, понуждает обратиться к загадке человека, она взывает к высшему Откровению. Она учит, что земные блага — вещь преходящая, которой не стоит увлекаться, и, поскольку отрицает счастье богатых, готовит мир к откровению о том, чтоблаженны нищие…(Лк 6:20).