Греческая книга Премудрости Соломона относится к девтероканоническим. Церковные писатели прибегали к ней со II в. по Р. Х., и несмотря на некоторые сомнения и на сопротивление (особенно — бл. Иеронима), она была признана равной книгам еврейского канона по боговдохновенности.

В первой части эта книга, называющаяся в Вульгате просто Liber Sapientiae ‘книга мудрости’, показывает роль мудрости в судьбе человека и сравнивает участь праведника и нечестивца при жизни и после смерти (Прем 1–5). Вторая часть (Прем 6–9) изображает истоки и сущность Премудрости, а также пути ее стяжания. Последняя часть (Прем 6–19) прославляет действие Премудрости и деяния Божии в истории избранного народа; при этом настойчиво подчеркивается (за исключением краткого введения, охватывающего события вплоть до начал человечества) решающий момент этой истории: освобождение из Египта. Пространное отступление (Прем 13–15) содержит острую критику идолопоклонства.

Подразумевается, что автор книги — Соломон, четко обозначаемый в Прем 9:7–8,12, хотя и не называемый по имени. Поэтому по–гречески книга и называется «Премудрость Соломона» (в западной традиции принято название «Книга Премудрости». —Пер.). Он говорит в книге как царь (7:5; 8:9–15) и обращается к своим собратьям по трону (1:1; 6:1–11,21). Но при этом здесь явно присутствует литературный художественный прием, благодаря которому это писание Премудрости, также как Еккл или Песн, связывается с именем величайшего мудреца Израиля. В действительности вся книга написана по–гречески, в том числе и первая часть (Прем 1–5), для которой иногда безосновательно предполагается наличие еврейского оригинала. В соответствии с единичностью автора находится и единообразие языка книги, который в своей патетике и риторике согласуется со стилистическим восприятием эпохи эллинизма.

Автор — наверняка еврей, исполненный веры в «Бога отцов» (9:1), гордящийся тем, что принадлежит к «святому народу» и «непорочному семени» (10:15), но это — еврей эллинистической эпохи. Подчеркивание им событий исхода, разработанное противопоставление египтян и израильтян, критика культа животных доказывают, что он жил в Александрии, которая при Птоломеях стала одновременно столицей эллинизма и центром еврейской диаспоры. Он цитирует Священное Писание по переводу Семидесяти, который возник в этой среде; следовательно, он жил после того, как этот перевод был сделан, но творения Филона Александрийского (20 г. до Р. Х. — 54 г. по Р. Х.) ему неизвестны. В свою очередь, как представляется, книга Премудрости не оказала на этого философа никакого влияния, хотя между обоими сочинениями существуют многочисленные точки соприкосновения: они написаны в одной и той же среде и не могут слишком далеко расходиться по времени возникновения. То, что книга Премудрости нашла свое применение в Новом Завете, не может быть доказано с полной очевидностью, но остается вероятность того, что она оказала литературное влияние на апостола Павла и что в прологе Евангелия от Иоанна, в гимне Логосу, отражаются представления, почерпнутые из этой книги.

Возможно, книга написана во второй половине I в. до Р. Х.; это — последняя по времени из книг Ветхого Завета.

Вначале автор обращается к тем своим землякам–евреям, чья верность вере была поколеблена достижениями александрийской культуры, блеском философских школ, развитием науки, притязаниями мистериальных культов, астрологии, герметизма[10]или притягательной силой чувственных народных культов. Некоторые его апелляции указывают на то, что он ищет аудиторию и среди язычников, их он тоже хочет привести к Богу, Который любит всех людей. Но это его намерение остается на втором плане, и вся книга — в гораздо большей степени апологетическая, нежели миссионерская.

После того, как мы таким образом определили окружение, образованность и намерения автора, нечего удивляться тому, что в его книге наблюдаются многочисленные точки соприкосновения с греческой мыслью, значение которых, однако, не следует преувеличивать. Автор явно обязан греко–эллинистическому образованию своей системой абстрактной терминологии и легкостью в построении выводов, что было бы невозможным, если бы он пользовался еврейскими лексикой и синтаксисом. Он воспринял и некоторые философские понятия, классификационные принципы и дидактические темы, но эти заимствования, держащиеся в определенных границах, еще не означают его принадлежности к ученому направлению. Они всего лишь служат тому, чтобы выражать мысли, укорененные в Ветхом Завете. А о философских системах или астрологических построениях он, вероятно, знал не больше и не меньше любого образованного жителя Александрии в ту эпоху.

Автор — не философ и не богослов, он остается мудрецом Израиля. Как и его предшественники, он призывает к поискам мудрости, идущей от Бога, которая достигается через молитву, является источником добродетелей и помогает достичь всего, что есть добро. Но его горизонты шире, нежели у прежних мудрецов: он присоединяет к их учению о Премудрости последние достижения науки (7:17–21; 8:8). Он дает новый ответ на вопрос о воздаянии, в столь сильной степени волновавший учителей Премудрости. Он использует учение Платона о различении души и тела (ср. 9:15) и о бессмертии души, и говорит, что Бог создал человека для нетления (2:23), что это нетление и есть награда мудрости, дающей приблизиться к Богу (6:18–19). То, что происходит здесь, на земле, — лишь подготовка к другой жизни, в которой праведники обитают с Богом, а нечестивцы караются (3:9–10). Автор не говорит о воскресении плоти, однако, как кажется, допускает возможность ее воскрешения в одухотворенной форме, пытаясь таким образом соединить греческие представления о бессмертии с библейским учением о воскресении плоти (см. книгу Даниила).

Для него, как и для его предшественников, Премудрость есть Божественное свойство. Она все упорядочила еще при сотворении и направляет ход исторических событий. Начиная с гл. 11 то, что приписывалось Богу как Его свойство, непосредственно возводится к Нему; причина этого — в том, что Премудрость идентифицируется с Богом в сфере мироправления. Она — «чистое излияние славы Вседержителя <…> отблеск вечного света <…> образ благости Его» (7:25–26); поэтому она изображается отличной от Бога. Это не означает, что автор идет здесь дальше, нежели другие книги Премудрости, и рассматривает премудрость как в известной степени самостоятельное явление (ипостась). Однако весь отрывок о сущности Премудрости (7:22–8:8) представляется прогрессом в формулировании и углублении древних представлений.

Размышляя о прошлом Израиля (глл. 10–19), автор идет по стопам сына Сирахова (Сир 44–50, ср. также Пс 77/78; 104/105; 105/106; 134/135; 135/136), но в двух пунктах проявляется его самостоятельность. Вначале он пытается постичь смысл событий и набрасывает очерк философии истории, предпосылкой которого должно стать новое прочтение текстов, например, о защите Божией против Египта и Ханаана (11:15–12:27). Но прежде всего он использует библейское изложение для доказательства одного тезиса. Главы 16–19 — это единое и подробное противопоставление участи египтян и израильтян; ради того, чтобы ярче выделить руководящую идею этого фрагмента, автор обогащает изложение вымышленными деталями, соединяет различные обстоятельства, возносясь над фактами. Это — прекрасный пример сочинения в форме мидраша, позднее столь излюбленной писателями раввинистической эпохи.

Вкусы изменились, многое в этой книге устарело, но ее первая часть (глл. 1–9) и сегодня в сильной степени питает христианскую веру, обретя свою значимость в литургической практике.

Текст книги Премудрости Соломона сохранился в четырех больших рукописях: ватиканской (Codex Vaticanus, IV в.), cинайской (Codex Sinaiticus, IV в.), александрийской (Codex Alexandrinus, V в.) и в так наз. «Списке Ефрема» (Codex Ephraemi rescriptus, V в.), и в многочисленных вторичных рукописях. Лучшая рукопись — так наз. Textus receptus («принятый текст»), взятый как основа для перевода в Иерусалимской Библии.