Известно, что анархизм, идейное течение, отрицавшее всякую государственную власть и проповедовавшее абсолютную свободу личности, имел большое влияние на русскую общественно–политическую мысль и революционное движение, особенно сильное в 70–х гг. XIX в. Революционное народничество отдало большую дань анархизму П. - Ж. Прудона и особенно М. А. Бакунина. Отрицалась необходимость политической борьбы с царским правительством, парламентаризм, поголовной была вера в социалистичность инстинктивных идеалов русского крестьянства, в близость «социальной» (по терминологии второй половины XIX в.) социалистической революции в России, которая произойдет в результате повсеместного крестьянского восстания. В некоторых нелегальных народнических изданиях вслед за бакунинскими «Государственностью и анархией», «Историческим развитием Интернационала» и др. в духе анархизма освещалось развитие рабочего движения на Западе. После 1871 г., падения Парижской Коммуны, среди русских народников усилилось отрицательное отношение к буржуазным политическим институтам и даже к переворотам, возобладал аполитизм.

Главным тактическим оружием народничества в течение всех 70–х гг. почти до самого их конца были подготовка и попытки поднять народ на организацию отдельных крестьянских «бунтов». Проповедником анархизма в России был прежде всего М. А. Бакунин, призывавший совершенно уничтожить «…в принципе и фактически всё, что называется политической властью»[154]. Пролетариат, овладев в ходе революции государством, должен немедленно его разрушить[155]. Недаром В. И. Ленин утверждал, что анархизм в России в 70–х гг. XIX в. имел возможность «…развиться необыкновенно пышно к обнаружить до конца свою неверность, свою непригодность как руководящей теории…»[156]. Большинство русских революционеров — бакунисты — даже на идейную и организационную борьбу внутри I Интернационала смотрели глазами Бакунина. Центральный народнический орган «Земля и воля» писал в конце 1878 г., что русские революционеры–социалисты преимущественно заявляли «…свою солидарность с антагонистами немецких социал–демократов, членами федералистического Интернационала»[157]. Естественно, и лучшие русские книги самого конца 1860–1870–х гг. содержали некоторые анархистские вкрапления. В частности, «Положение рабочего класса в России» Н. Флеровского (В. В. Берви), высоко ценимое К. Марксом[158], содержало прудонистские включения в виде иллюзий о возможности товарищества между рабочими и капиталистами, о «воспрещении найма» при сохранении капиталистов и т. д.[159]

Определенное влияние имел бакунизм и его анархистские мотивы среди части ведущей группы М. А. Натансона в Петербурге. Хотя были здесь и активные противники бакунизма, особенно в провинциальных отделениях этой группы[160]. Можно спорить о том, какие именно анархистские части программной записки П. А. Кропоткина для кружка «чайковцев» (или «Большого общества пропаганды», как его называет часть современных исследователей вслед за Н. А. Троицким) одобрялись и были «законодательно приняты» большинством кружка[161]. Однако весьма характерен общий анархистский дух этой организации, невольно и достаточно точно охарактеризованный в предательских показаниях пропагандиста в рабочей среде студентом А. В. Низовкиным. 14 апреля 1874 г. он говорил на следствии: «Насколько мне известно, может быть, “чайковцы” задумали переустроить общество в социальном смысле», «причем, разумеется, уничтожение государства»[162].

Весьма осторожный в оценочных суждениях исследователь Ш. М. Левин писал, что П. А. Кропоткин в «Записке» старался умерить свои бунтарски–анархистские порывы, но во время ее обсуждения горячо «…отстаивал идею организации крестьянских дружин для открытых вооруженных выступлений». Кружок, по воспоминаниям его активного деятеля Н. А. Чарушина, не поставил в порядок дня своей деятельности в конце 1873 г. осуществление бунтарского плана Кропоткина. Но, пишет Левин, «…мы должны в то же время отметить, чторазвитиекружка шло вообще в направленииусилениявлияния “кропоткинских” (т. е. анархистских. —Е. О.)идей внутри него»[163].

Что касается самой «Записки» П. А. Кропоткина, служившей программой для кружка «чайковцев», то в некоторых ее частях автор не сумел полностью отрешиться от своих личных взглядов, определенно и страстно исповедовал анархизм. Будущий строй Кропоткин изображал как федерацию земледельческих и промышленных общин, не подчиненных центральной власти[164]. В спорах внутри кружка П. А. Кропоткина с его планом немедленного бунта поддерживали С. Л. Перовская, С. М. Кравчинский, Н. А. Чарушин, Л. А. Тихомиров. Хотя и не состоявший в кружке «чайковцев» видный революционер С. Ф. Ковалик характеризовал Кропоткина как деятельного и убежденного анархиста, настойчиво проводившего в кружке свои идеи[165]. Конечно, это нравилось далеко не всем членам кружка, о чем свидетельствовала переписка 1920–х гг. между Н. А. Чарушиным и А. И. Корниловой (Мороз)[166]. <…>

Историки во многом по–разному оценивали и оценивают степень влияния идей анархизма на кружок «чайковцев». Как указывалось выше, ІII. М. Левин считал, что эта организация эволюционировала в целом в направлении анархизма[167]. Р. В. Филиппов отмечал прудонистскую критику Кропоткиным государства и его идеальное анархистское общество будущих независимых общин и т. д. Но все–таки народничество 1870–х гг. в целом и «Записка» Кропоткина как первый его цельный программный документ не анархистский, а полуанархистский[168]. Н. А. Троицкий утверждает, что в первой (теоретической) части «Записки» Кропоткина в сугубо–анархистском духе охарактеризован идеал будущего строя — анархический коммунизм[169]. В. А. Твардовская считает, что кропоткинский «анархический коммунизм» имел ввиду всеобщую экспроприацию. Частная собственность отменялась не только на средства производства — ликвидировалась и всякая личная собственность. Сразу же должен был вступить в действие главный принцип «анархического коммунизма» — «каждому по потребностям»[170]. <…>

Значительная часть участников так называемого «хождения в народ» в 1874 г. была бакунистской, хотя внутри этого течения можно и нужно отличать разные оттенки. Не сумели добиться успеха и крайние «бунтари», «вспышкопускатели». Они были убеждены, что народ уже готов к революции, ждет только вспышки. По утверждению С. М. Кравчинского, большинство «…и в начале движения… в народ… хотело непосредственного, решительного действия». Но на практике крайние «бунтари» действовали не так, как говорили, в сущности вынуждены были поступать в духе «умеренных» бакунистов, т. е. вели пропаганду[171].

Вместе с тем, следует помнить, что главной исторической заслугой всего революционного народничества 70–х гг. XIX в., в том числе и «движение в народ», была вера не в переворот или заговор, а в широкое народное движение, в крестьянскую революцию. Призыв к социальной революций неразрывно связывался с анархическим аполитизмом. Отрицалась «…борьба за политические свободы, пропагандировалось безразличное отношение к формам государственной власти»[172]. Правда, с другой программой, разработанной в середине 1870–х гг., выступал Π. Н. Ткачев, идеолог и. руководитель одного из направлений в народничестве. В 1875 г. он заявил, что «…ближайшая цель революции должна заключаться в захвате политической власти, в создании революционного государства»[173]. Но влияние заговорщически–бланкистского направления в народничестве, «ткачевизма» в середине 70–х гг. XIX в., было сравнительно невелико.

Даже так называемые «лавристы», «впередовцы» остались в «…теории при принципах анархизма» и выражали недовольство своим руководителем П. Л. Лавровым за некоторые его отступления от анархистской доктрины, которые он сделал в 1876 г. в своем «Государственном элементе в будущем обществе», высказавшись за «…необходимый в каждую данную минуту общественной жизни минимум государственной власти»[174]. «Лавристы» признавали только осторожную пропаганду и сочетали это с анархическими взглядами на «политику», отстаивали мысль о невмешательстве социалистов в ход буржуазной революции[175].

В программе виднейшей народнической организации с середины 1870–х гг. — «Земли и воли» — основные ее воззрения были выражены так: «Конечный политический и экономический наш идеал — анархия и коллективизм»[176]. Важнейшим тактическим оружием эта организация считала агитацию, непосредственное «дело», т. е. бунты, стачки, демонстрации и т. д. Прочные связи в деревнях должно было использовать вплоть до подготовки и проведения «вооруженного восстания, т. е. бунта»[177]. Если в первоначальном кратком варианте программы «Земли и воли» глухо говорилось о «дезорганизации государства», то следующая, более развернутая редакция программы уже содержала целый раздел — «часть дезорганизаторская»[178].

Неудовлетворение результатами практической деятельности, противоречия внутри «Земли и воли» по отношению к стихийно зародившейся в ее недрах террористической борьбе и ряд иных обстоятельств привели к концу лета — началу осени 1879 г. к разделению на две организации. На политической арене России действуют теперь «Народная воля» и «Черный передел».

«Народная воля», отказавшись от аполитизма и поставив во главу угла государственный переворот, должна была решительно преодолеть анархизм в своем мировоззрении. Однако на самом деле прав был Г. В. Плеханов, когда утверждал, что это был поставленный на голову бакунизм[179]. И действительно, в бакунистском духе утверждалось, что именно русское государство произвело классовое неравенство, что оно–то «…создает и поддерживает всякую эксплуатацию». № 1 «Народной воли» разъяснял, что «…наше правительство не комиссия уполномоченных от господствующих классов, как в Европе, а есть самостоятельная, для самой себя существующая организация»[180]. Один из признанных теоретиков «Народной воли» Л. А. Тихомиров считал: «Русское правительство — железный колосс на глиняных ногах: он не опирается ни на чьи интересы в стране, оно живет само для себя, и потому не имеет поддержки ни в чем, кроме грубой силы»[181]. Н. И. Кибальчич тоже заявлял, что русский политический строй не удовлетворяет будто бы «ни одного общественного класса» и «должен неизбежно пасть в близком будущем»[182]. А сторонники заговорщической тактики Н. А. Морозов и О. С. Любатович в период «Народной воли» вообще заявляли, что революционеры должны быть противниками «…всякого общественного, государственного или личного принуждения»[183]. Так что народовольцам преодолеть анархизм в своих воззрениях полностью так и не удалось.

Но изменения их взглядов на государство были весьма существенны и шли постоянно. «Нас давно называют анархистами, — говорил на суде А. А. Квятковский, — но это совершенно неверно». «Мы государственники, не анархисты. Анархисты — это старое обвинение, — пояснял на своем процессе А. И. Желябов, — Государственность неизбежно должна существовать, поскольку будут существовать общие интересы»[184]. Опираясь на эти высказывания и на мысль Тихомирова о том, что задача правительства, — регулировать общественную жизнь, наиболее авторитетный, на наш взгляд, исследователь «Народной воли» С. С. Волк писал, что народовольцы все–таки не представляли себе сколько–нибудь ясно роль и сущность государства, не подозревали наличие у него классовой сути, связь его с материальными интересами классов и очень поверхностно понимали его общественное значение[185].

Если предшественники «Народной воли» русские бакунисты говорили об одновременном нападении на существующий экономический, а также и государственный строй, то народовольцы выдвинули идею государственного переворота, создающего новое государство и одновременно совершающего революцию в экономической сфере[186]. <…> Оттенков мыслей о будущем государстве у народовольцев было очень много. Но общий знаменатель таков — правительство всегда будет, и государственность неизбежно должна существовать. Члены Исполнительного комитета «Народной воли» открыто провозгласили своей задачей создание государства, которое управлялось бы народной волей и в этом вопросе разорвали с анархизмом[187].

Гораздо более сильно анархизм был выражен вначале во взглядах «Черного передела». И недаром в 1880 г. этим особенно возмущался К. Маркс. Он считал, что содержание № 1 и №2«Черного передела», главным образом, анархистское, а весь строй его аргументации идет от «Земли и воли», тесно связанной в своих теоретических построениях с М. А. Бакуниным[188]. Недаром главный теоретик этой организации Г. В. Плеханов писал в № 1 «Черного передела» о том, что «…прежде всего нужно обратить свои усилия на разрушение ныне существующего в нашем отечестве государственного строя». Но он рассматривал его уничтожение только как средство совершить аграрный переворот. Все остальные варианты казались Плеханову «ретроградными»[189]. Тогда, в 1880 г., Плеханов еще не понимал, что аграрный переворот вовсе не обязательно носит социалистический характер[190]. Другой идеолог «Черного передела» О. В. Аптекман предостерегал народовольцев от опасности конституционного переворота, который обязательно пойдет на пользу только эксплуататорам[191].

История «расставания» всего так называемого чернопередельческого направления на протяжении 1880–х гг. с бакунизмом и анархизмом <…> начинается с аксельродовской программы и объяснительной записки к ней для Одесского «Южно–русского рабочего союза» в ноябре–декабре 1879 г., где вначале по–бакунистски излагались общие цели этой организации[192]. Разрушения государства требовала тогда же и «Программа социалистического союза рабочих города N»[193]. На рубеже 1879–1880 гг. и Г. В. Плеханов писал в № 1 «Черного передела»: «Разрушение государственной организации должно составлять нашу первую задачу» и призывал революционеров толкать «…народ в активную борьбу с государством»[194]. В «Заявлении от редакции» вполне по–бакунистски намечалось устранить из жизни народа «…принудительное начало, на котором основаны современные государства»[195]. Таким образом, основатели «Черного передела» еще не поняли, что политическая надстройка активно влияет на экономический базис и в целом еще стояли на позициях аполитизма, за что их активно критиковали народовольцы. О. В. Аптекман утверждал, что государство и народ противостоят друг другу и восхвалял П. - Ж. Прудона[196].

В «Программе Северно–русского общества “Земля и воля”» (сентябрь 1880 г.), выработанной в результате соглашения Г. В. Плеханова, П. Б. Аксельрода, Л. Г. Дейча, Я. В. Стефановича, В. И. Засулич и др., по–бакунистски звучала еще аргументация необходимости борьбы с русским государством, хотя и заметна начавшаяся эволюция[197]. Эту же позицию занимал и автор передовой статьи в № 2 «Черного передела» Г. В. Плеханов. Он начал отходить от бакунизма и делать определенные шаги в сторону марксизма. <…>

Идеи анархизма еще прочно сидели в головах рядовых участников чернопередельческих кружков. Об этом, например, свидетельствовала отобранная у В. А. Броневского записка к нему одного из арестованных чернопередельцев[198]. Хотя эволюция уже шла, примером чего являлась «Программа Народной партии» (март–апрель 1881 г.), получившая довольно широкое распространение в народнически–чернопередельческих (ненародовольческих) кружках России. Ни один из ведущих принципов анархизма не нашел в ней серьезного отражения[199].

Весной–летом 1881 гг. В. Плеханов написал большую статью «Новое направление в области политической экономии» для легального журнала «Отечественные записки». Здесь влияние бакунизма на Плеханова еще чувствуется в общей недооценке обратно воздействующего влияния политической надстройки и всех надстроечных явлений на экономический базис. Однако в этой же статье уже прослеживается изменение взглядов бывшего бакуниста Плеханова на анархическую концепцию государства[200]. К лету 1881 г., когда завершился определенный этап в развитии внутриполитического кризиса в России, чернопередельчество покончило со словесным аполитизмом и практически быстро изживало бакунизм из своих воззрений. <…>

Хотя в некоторых программных документах ненародовольческого народничества 80–х гг. XIX в. и сохранялись частично пережитки аполитизма, анархистского отношения к государству, но они шли не от слабостей первых русских марксистов, как думал видный исследователь революционного движения в России, в том числе и чернопередельчества, Н. Л. Сергиевский[201], а проистекали скорее от всей предыдущей народнической традиции. Отметим также, что авторы и издатели последнего крупною народнического программного документа — казанского «Сборника № 1. Социальный вопрос, издание народников» (1887 г.) — совсем отказались от всяких пережитков анархизма, признали выдающуюся роль Г. В. Плеханова–марксиста в анализе характера русского государства[202].

Тем важнее для нас отметить все повороты плехановских мыслей, вернувшись на несколько лет назад, охарактеризовать рубеж 1882 г. Тогда он написал и опубликовал в легальном журнале «Отечественные записки» большой труд «Экономическая теория Карла Родбертуса–Ягецова». Здесь наряду с анализом ошибок Родбертуса и Дюринга, резкой критике подвергнут и Прудон[203]. Недаром весной 1882 г. Плеханов писал П. Л. Лаврову, что отказывается понимать анархиста Прудона и встал целиком на позиции К. Маркса[204].

Таким сложным и извилистым путем революционное народничество в России в 70–80–х гг. XIX в. изжило широко распространенные в его среде анархистские взгляды на целесообразность ведения политической борьбы, на природу, функции и необходимость существования государства.