На путях свободы

Необходимо условиться в том,чтомы разумеем под словамианархизмимистицизм,и объяснить выражение«мистический анархизм».

Под анархизмом я разумею учение о безвластии, т. е. учение о путях освобождения индивидуума от власти над нимвнешнихобязательных норм — государственных и социальных.

Подфилософским анархизмомя разумею учение о безвластии в более глубоком смысле, т. е. учение о путях освобождения индивидуума от власти над ним не только внешних форм государственности и общественности, но и всехобязательных норм вообще —моральных и религиозных. Наиболее ярким представителем такого философского анархизма приходится — конечно — считать Ницше[651].

Подмистицизмомя разумею совокупность душевных переживаний, основанных на положительном иррациональном опыте, протекающем в сферемузыки. Яназываюмузыкойне только искусство, открывающее взвуковыхсочетаниях начало мелодии и гармонии, но и всякое творчество, основанное на ритме и раскрывающее нам непосредственно ноуменальную сторону мира. Таким образом, мое понимание музыки приближается к толкованию Шопенгауера, который утверждал, как известно, что «музыка такаянепосредственнаяобъективация и снимок самойволи,каким оказывается сам мир»[652]. Вследствие этого мы можем смотреть на мир имузыкукак на два различных выражения одной и той же вещи. Музыка не снимок явления, а непосредственно изображает вещь самоё в себе. Причем—разумеется — мистический опыт, как начало музыкальное, обусловливаетутверждение личностив ее сущности, открывая единство индивидуума с миром.

И — наконец — подмистическим анархизмомя разумею учение о путях последнего освобождения, которое заключает в себепоследнее утверждение личностив начале абсолютном.

Девятнадцатый век нетерпеливо и остро поставил роковую проблемуорганизованнойобщественности: наиболее мятежные индивидуумы торопливо отказались не только от всякой государственности, но и от всякого союза,организованного сверху.

«Я стремлюсь к организации общества и коллективной собственности снизу вверх посредством свободного соединения, а не сверху вниз посредством какой–нибудь власти».(Васоипіпе.Discours. Memoire, pieces justificatives[653]. Стр. 28.).

Так говорил Бакунин[654]и наивно верил, что этим утверждением он освобождает личность от власти[655].

Все анархисты — Прудон, Кропоткин, Макс Штирнер, Мих. Бакунин и другие, даже, наконец, сам Лев Толстой[656]—всегда рассуждали, имея в виду лишь один жизненный план, план социальный.

Кажется удивительным и неправдоподобным, что такие мыслители, как Лев Толстой и Михаил Бакунин, могли пройти мимо Музыки, мимо безумного Достоевского, — пройти мимо, не заметив нового плана жизни, который является новым путем к желанному безвластию.

Особенно это странно для Михаила Бакунина, который ведь был когда–то не только гегельянцем, но и мистиком.

Очевидно, ожидание смертной казни, тюрьма и цепь на ноге, Сибирь и полуголодные скитания с унизительным попрошайничеством изранили душу Бакунина, и дух разрушения, небытия внушил ему закрыть глаза на мистический опыт. В результате — идеал формальной свободы без внутреннего содержания: «Мы должны отдаться безраздельно разрушению, постоянному, безостановочному, неослабному, идущему крещендо до тех пор, пока не останется ничего из существующих общественных форм для разрушения»[657].

Но где же найти тот цемент, который свяжет индивидуумов в общины и общины в федерацию?

Макс Штирнер ничего не может предложить в качестве цемента, кроме обнаженного эгоизма, и все прочие анархисты предлагают все тот же скучный и бессмысленный эгоизм, маскируя его более или менее. Лев Толстой предлагает «любовь» — но не веет ли от нее безнадежностью холодного склепа?

Очевидно, приходится обратиться к Земле, к«новому реализму»,отказавшись отбезличнойлюбви, так же как от выдуманного фальшивого штирнеровского эгоизма. <…>

Ныне ставится задача — найти пути для воссоединения свободы и последнего утверждения личности, т. е. для воссоединения плана формального с планом мистическим.

Мы должны снова прочесть книги Бакунина и других мечтателей, жадно искавших свободы, и — приняв целиком их пафос ненависти «к казенной бумаге» и к «государственной печати» — должны сделать последние выводы из их формальных отрицанийвласти.

Русское общество в лице своих лучших представителей всегда волновалось мечтами о последнем освобождении: наши революционеры всегдабессознательнослужили анархической идее. И даже те социалисты, которые концами уст произносят слова о «диктатуре пролетариата», являются по своей не осознанной психологии прямыми анархистами, и — быть может — они–то из всех, не переступивших грани мистицизма, самые нам близкие люди, поскольку они искренно ненавидят«собственность»!

Ведь около этой «проблемы собственности» поднимаются роковые вопросы о семье, о поле… Но здесь необходим уженовый опыт,новая психология. И — кажется — не пришло еще время говорить об этом…

Русское общество все время пытается разрешить вопрос об отрицании власти и все время скользит около темной бездны признания этой власти.

Бакунин начал борьбу с идеей государства, но, не имея никакого внутреннего опыта, ничего не мог предложить новому обществу и в конечном счете является прямым насильником с опустошенною душой.

Лев Толстой, отрицающий последовательно не только государство, но и все иные формы насилия, впадает в своеобразный мертвый морализм во имя какого–то скучного человеколюбия и тем самым не преодолевает этого мира, а, наоборот, его малодушно принимает во всей его эмпирической раздробленности.

Ныне наступает время точнее определить наше отношение к власти и к ее источнику — миру, множественному и страдающему. Последовательный анархист должен отрицать не только всякое государство, но и самый мир, поскольку он хаотичен, множествен и смертен. Но на путях мистического анархизма имеются преграды, которые необходимо преодолеть.

Первая преграда это соблазн аскетизма.

Вторая преграда это утверждение анархизма как самоцели.

Об утверждении личности

Мистический анархизм не противополагает себя декадентству каклитературнойшколе, но он должен и может противополагать себя декадентству какпсихологическомуфакту.

Что такое декадентство как психологический факт? Я разумею под декадентствомутверждение эмпирической личности как самоцели.Правда, поэтам–декадентам, как и всяким поэтам, дано прозревать Красоту мира в ее непреходящем единстве, но эти прозрения — в большинстве случаев неосознанные — не влияют на личность в смысле ее утверждения как начала мистического.

Утверждение мистической личности возможно лишь в общественности. <…>

Общественность, о которой я говорю, не всегда совпадает с тойформальнойобщественностью, которая имеет место в плане внешних человеческих отношений, однако есть момент, где эти две общественности соприкасаются. Выражая эту идею в математических символах, мы предложим мысленно начертить две касающиеся окружности: если малая окружность, символизирующая общественность формальную, будетвписанав большую окружность, символизирующую общественность мистическую, то точка касания этих окружностей будет выражать момент совпадения свободы формальной с мистической свободой.

Так индивидуум, если он в движении, если он активен, совершает свой путь из свободы к свободе чрез эмпирический мир, в котором обычно нет совпадений плана формального с планом мистическим, но в моментчудаэто желанное совпадение происходит.

Идеячудапредполагает егоединство.Для личности в мире может раскрыться толькоодночудо. Чудо в смысле повторного нарушения феноменального порядка есть противоречие само в себе. Два чуда — абсурд, потому что два чуда есть уже не чудо, а закон.

К единому чуду есть единый путь — чрез мистический опыт и чрез свободу. Я называю этотпутьмистическим анархизмом. Таким образом, очевидно, что мистический анархизм не является законченным миросозерцанием, но он вводит нас в сферу Музыки. <…>

Новая общественность строится на началевлюбленности.И здесь есть некоторое совпадение с романтизмом, который называл музыку «искусством любви». Нам кажется знаменательным, что современные поэты мечтают, как романтики, о «Вечной Женственности», о «Мировой Душе», которую смутно прозревал Шеллинг[658]и которуюзналВлад. Соловьев.

Мир является для нас «становящимся божеством», в нем открывается свобода. История, как отблеск мирового целого, также раскрывает в себе ту же желанную свободу. Эмпирического мира мы не презираем, как презирали его христиане монашествующие: за личиною смертности и страдания мы видим начало Вечной Гармонии, — и наше неприятие мира характеризуется последним утверждением Мировой Красоты. <…>

Личность утверждает себя в музыке. Ранее мы указывали, что личность утверждает себя в общественности. Это не противоречие, а усиление одной и той же основной идеи.

Общественность есть наиболее желанная форма, внутри которой полагается начало музыкальному творчеству.

Но для окончательного утверждения личности необходима борьба и преодоление. Эта борьба начинается в плане эмпирического мира и переносится в мир трансцендентный. В противоположность буддизму в новом религиозном сознании открывается для личности жизнедеятельность богоборческого характера. <…>

Если мистический анархизм — путь к религиозному действию, то необходимо признать его путем опасным, кремнистым[659]—в противоположность буддизму, который предлагает путь безопасный,«срединный».

«О, братья! — поучает одна из легенд о Будде, — в две крайности не должен впадать человек, вступивший на путь! Одна из них в страстях… Другая в собственном истязании… Совершенный, обойдя обе эти крайности, уразумел срединный путь, дающий прозрение, знание, ведущий к успокоению, высшему уразумению, нирване».

Мистический анархизм — путь крайний, на краю бездны; эта бездна опасности заключается в непрестанной возможности принять голос эмпирическогояза велениеямистического. <…>

Наша жизнь проходит в непрестанном касании к власти, источник которой лежит в изначальном отпадении этого множественного мира от вечной любви и свободы. Не во имя нравственного долга как начала лежащего вне нас, а во имя нашей личности, стремящейся найти полноту своего я в союзе с любовью и свободой, мы должны превратить нашу жизнь в неустанную борьбу с властью. Наша непримиримость обусловлена сознанием нашего единства с Премудростью: всякоемеханическоеначало в истории и в космосе нам равно ненавистно, будет ли оно проявляться как «государство», — или как «социальный порядок», — или как «законы природы». Мы можем быть «политиками», но только в обратном смысле, т. е. мы должны участвовать в политической жизни, поскольку она динамична и революционна, поскольку онаразрушаетгосударственные нормы; и в социальной борьбе мы должны участвовать, поскольку дело идет о разрушении того порядка, который экономически закрепощает личность, но всякое строительство, политическое и социальное, недопустимо, с нашей точки зрения: наши построения совершаютсявнемеханических отношений. Такова схема «теории прогресса», которая объясняет нашу позицию вечных воителей с «венцом кесаря».

«Свобода, равенство и братство уже давно не имеют того значения, как в бывшие дни гильотины, — пишет Ибсен. — Вот этого–то политики и не хотят понять… Эти люди стремятся только к внешним, политическим переворотам. Но… дело идет теперь о возмущении человеческого духа»[660].

«Государство — проклятие личности! Долой государство! С такой революцией я согласен. Подрывай понятие государственности, пусть добровольное соглашение и духовное родство будет единственной основой для соединения людей и тогда наступит свобода, для которой действительно стоит жить!» (Письмо Ибсена к Брандесу.)[661]

Так падение государства — вотперваяпобеда грядущего человека. Но мы не забудем ипоследнейцели.

«Разве вы не видите, — говорит Ульф–гейм, — что над головами у нас собирается буря? Не слышите, как насвистывает?» — и Рубек,прислушиваясь,отвечает: «Точнопрелюдия ко дню восстания из мертвых»[662].

«Пробуждение мертвых»! — Если христиане переносили свою надежду в мир трансцендентный и самое преображение земли мыслили как преобразование ее в мирдуховный, —мы — современные «искатели и зачинатели» — представляем себе будущий мир как восстановление истинной реальности и свою надежду связываем с утвержденной и оправданной землей. Мы не бежим, как аскеты, от поруганного и страдающего мира, но видим в хаосе возможность единой красоты и участвуемв жизни,как сыны земли.

«Над головами у нас собирается буря!» — и в этой бури мы слышим радостный голос Премудрости («веселие Бога»). Это Она веселится «в сынах человеческих»[663].

И поскольку мы слышим голос извечной Свободы, мы участвуем в новой жизни: мы не «декаденты», не завершители старого мира, а «зачинатели» нового творчества…