ГЛАВА 5 Социалисты и анархисты в условиях «мирного социалистического строительства»

<…> В 1920–1921 гг. пришел черед и анархистов, до этого арестовывавшихся от случая к случаю — в основном репрессиям подвергалась группа так называемых «анархистов подполья», которой, вместе с боевиками–максималистами и левыми эсерами, приписывалась организация ряда экспроприации и взрыв здания МК РКП в Леонтьевском переулке[813]в Москве в сентябре 1919 г.[814]Интересны и весьма характерны условия, на которых власти соглашались «терпеть» анархистские организации (они были изложены в циркуляре ВЧК от 1 марта 1921 г.). «Можно допустить работать анархо–универсалистов при выполнении ими ряда обязательств, — указывалось в циркуляре, — …когда господствует полная уверенность, что 1) стоящие во главе лица известны по своему прошлому как лояльно настроенные к соввласти и далекие от подполья, 2) вся деятельность их ограничится чтением таких авторов, как Крапоткин и др. и не выйдет из подобного круга при слабой нерабочей аудитории, 3) не будет никаких признаков антисоветской агитации, 4) не будет допущена абсолютно никакая деятельность среди крестьян и рабочих, 5) будет тщательно установлено наблюдение за жизнью федерации, ее связью с другими анархистами и неанархистскими группами, а также (последнее путем внешнего наблюдения) за всеми приезжающими анархистами»[815].

Сигналом к началу массовых репрессий против анархистов всех направлений послужило секретное циркулярное письмо ЦК РКП губкомам, утвержденное Политбюро 16 апреля 1921 г. Совершенно умалчивая о революционных заслугах своих недавних союзников, ЦК обвинял анархистов в поддержке лозунгов Кронштадта[816], «разжигании недовольства» в рабочей и крестьянской среде, стремлении идейно «разложить» армию и сетовал на чересчур «терпимое» отношение к ним Советской власти. «РКП, проводящая диктатуру пролетариата, — подчеркивалось в письме, — ни в коем случае не может делать исключения для тех групп, которые под флагом анархизма прикрывают самые контрреволюционные тенденции движения. Поэтому ЦК РКП одобряет линию органов Советской власти, которые в ответ на контрреволюционную деятельность анархистских групп вынуждены прибегнуть к значительному ограничению свободы деятельности этих групп»[817].

«Органы» Советской власти с энтузиазмом откликнулись на призыв партии. Весной — летом 1921 г. прошли массовые аресты анархистов различных направлений: «Свободной ассоциации анархистов» (группа членов во главе с Львом Чёрным (П. Турчаниновым) в сентябре 1921 г. расстреляна за участие в экспроприации[818]), анархистов–коммунистов (карелинцев). Разгром, произведенный в марте 1921 г., прекратил существование «Российской конфедерации анархистов–синдикалистов» и Московского рабочего союза анархистов. В августе 1921 г. властями была начата серия запретов органа анархистов–крапоткинцев журнала «Почин»; в ночь с 1 на 2 ноября в Москве произведены массовые аресты анархистов–универсалистов, разгромлены созданные ими коммуны, после чего работа этой организации стала замирать[819]. Июльские аресты анархистов совпали со временем работы в Москве 1–го конгресса Профинтерна[820], делегаты которого неоднократно обращались к Ленину, Дзержинскому и другим большевистским руководителям с ходатайствами о прекращении арестов. В ответ они получали заверения, что репрессии на «идейных» анархистов, якобы, не распространяются[821].

Опыт, накопленный в борьбе с анархистами в 1921 г., лег в основу появившегося в июле 1922 г. нового циркулярного письма ОГПУ. Русский анархизм, названный здесь «идеологией люмпен–пролетариата», «не имеющей ничего общего с борьбой рабочих за социализм», признавался повинным в установлении «беспощадной диктатуры кулачества над пролетариатом и беднейшим крестьянством», в организации «заговорщических шаек» и установлении блока «на контрреволюционном деле» с государственниками–эсерами. «Предлагая» местным органам ГПУ по–прежнему вести «беспощадную борьбу» с анархистами - «подпольниками», циркуляр вместе с тем констатировал, что одних арестов недостаточно и только «внутреннее осведомление может действительно парализовать работу анархистов»[822].

«В тюрьмах северных губерний, в тех тюрьмах, которые называются концентрационными лагерями, так же, как и в тюрьмах других губерний и города Москвы, — писал в ЦК РКП в феврале 1923 г. патриарх русского анархизма А. А. Карелин, — заключены по распоряжению бывшей ЧК и ГПУ десятки анархистов–коммунистов и анархистов. Часть анархистов сослана в дальние города. Так как заключенные в тюрьмах и административно высланные анархисты ни в чем по своим убеждениям и образу действий не отличаются от анархистов Западной Европы, которые не преследуются даже буржуазными правительствами, так как никто из них не думал и не думает о захвате правительственной власти, так как все они сосланы или заключены в тюрьмах административным порядком, то я…, точно зная, что в их рядах на севере свирепствует чахотка, зная о тех страданиях и лишениях, которым они подвергаются, ходатайствую перед ЦК РКП (б) об освобождении всех названных заключенных»[823]. Просьба Карелина была оставлена без последствий.

Точно также было проигнорировано заявление в ЦК РКП другого старейшего анархиста, Г. Б. Сандомирского, помеченное январем 1923 г. Сандомирский тщетно пытался убедить большевистских лидеров в том, что гонения на его единомышленников в России препятствуют созданию единого анархо–коммунистического фронта на Западе как «одного из могучих средств поддержки социальной революции против наступающего капитала». «Советская власть, ставящая памятники Бакунину и Крапоткину, — писал Сандомирский, — должна, наконец, понять, что заслуги этих величайших бойцов международной революции нельзя почтить тем, что по улице, в честь Крапоткина названной, под конвоем проводят арестованных или высылаемых анархистов, да еще по большей части защитников Октябрьской революции. Враги революции могут только радоваться этому»[824]. Ответом властей на заявление Сандомирского явились новые массовые аресты анархистов.

Несмотря на полную лояльность режиму и готовность самораспуститься по первому требованию властей, правительственным «утеснениям» подверглись даже чудаки из «Человечества всеизобретателей–внегосударственников» (бывшего «Социотехникума пан–анархистов») — в мае 1923 г. их «ао–типография» была опечатана, а в клубе произведен обыск. Впрочем, тогда ГПУ сочло окончательное закрытие этой экзотической и вполне безобидной организации преждевременным. «Существование этой группировки в Москве с клубом и типографией, как компрометирующей анархистское движение в целом, — желательно», — ответил Уншлихт на запрос ЦК по поводу дальнейшей судьбы «Биаэльби», «Эдифби», «Ибцаби» и прочих «внегосударственников»[825]. Аресты среди них начались лишь летом 1925 г., причем лидер группы, В. Л. Гордин, был помещен властями в психиатрическую клинику.

Аресты анархистов продолжались и впоследствии (например, в Москве в октябре 1924 и мае 1925 гг.[826], в апреле 1925 г. в Ярославле). Основные анархистские организации в России окончательно распались к середине 1920–х гг., чему способствовали аресты, а также вынужденный отъезд в эмиграцию лидеров — А. Л. Гордина (анархист–универсалист), Е. Ярчука (анархо–синдикалист), Г. П. Максимова, В. М. Волина, Μ. Е. Мрачного и др. Последние крупные аресты среди них были произведены в 1929–1930 гг., когда за решетку были отправлены А. Андреев, В. Бармаш, Н. Рогдаев, И. Хархардин и другие остававшиеся на свободе анархисты разных толков[827]. Характерно, что этой последней серии арестов предшествовала попытка вернувшихся из эмиграции ренегатов анархизма созвать «всероссийский съезд» для объявления о «самоликвидации» анархистского движения. Однако созывать было уже некого[828]. <…>

Получила широкое практическое применение и предложенная Лениным высылка социалистов за границу без права возвращения на родину. Еще в 1920–1921 гг. власти без всякого сожаления расставались с теми социалистами и анархцстами, которые по тем или иным причинам выезжали за рубеж (летом 1920 г. получили разрешение на отъезд по партийным делам Мартов и Абрамович, в 1921–м уехали меньшевик Д. Ю. Далин, анархисты П. Аршинов (Марин), В. Волин, Шапиро и др.). Ответом Политбюро ЦК РКП на ходатайство левых эсеров отпустить в заграничную поездку Штейнберга явилось решение: «разрешить, обратно не впускать»[829]. В 1922 г. высылка социалистов и прочих «контрреволюционеров» из числа интеллигенции приобрела массовые масштабы. В конце этого года Россию вынуждены были покинуть несколько сот виднейших представителей отечественной интеллигенции. На этом особенно настаивал Ленин в записке «К вопросу о высылке из России меньшевиков, н. - с–ов, кадетов и т. п.».[830]<…>

Практика высылки просуществовала недолго. Уже в 1924 г. Политбюро был отвергнут проект комиссии под председательством главы Профинтерна С. А. Лозовского, выступившей с инициативой единовременной принудительной отправки за рубеж всех более или менее видных российских социалистов и анархистов, находившихся в тюрьмах и концлагерях (всего — 1500 чел.)[831]. <…> Во второй половине 1923 г. специально созданной при ЦК РКП (б) секретной Экзаменационно–проверочной комиссией была осуществлена «дочистка» всего состава НКИД и НКВТ[832]и их заграничных учреждений от бывших социалистов и анархистов, независимо от их профессиональных качеств и политических убеждений. Были уволены бывшие меньшевики С. М. Штерин, В. Г. Громан, бундовец А. Д. Гальперини др.[833]Не было сделано исключения и для анархиста Сандомирского, еще год назад по заданию Коминтерна выполнявшего ответственное поручение по дискредитации российского анархизма в Западной Европе и за это причисленного своими бывшими единомышленниками к «анархо–большевикам»[834]. По инициативе Комиссии, с этого же времени во всех заграничных советских миссиях стали работать сотрудники ГПУ для осуществления «внутреннего наблюдения» за настроениями совслужащих. <…>

Заключение

<…> Для того, чтобы покончить с самими социалистическими партиями и анархистскими организациями, еще в 1917 г. насчитывавшими в совокупности свыше полутора миллионов членов в своих рядах, большевикам потребовалось всего 7–8 лет; расправа же с их многомиллионным электоратом затянулась на десятилетия, но в конечном счете и на этом «фронте» победа была достигнута. Слова «меньшевик», «эсер» и «анархист» стали бранными кличками и даже подозрение в одноименном «уклоне» превратилось в тяжелое политическое обвинение. В массовое сознание были внедрены соответствующие карикатурные образы: эсер — «кадет с бомбой», меньшевик — жалкий интеллигент, анархист — опоясанный пулеметными лентами пьяный матрос.

Большевики всегда придавали огромное значение агитационно–пропагандистской работе, были большими ее мастерами и с самого начала стремились к монопольному овладению тем, что сейчас называется средствами массовой информации — именно так заявил о себе их режим в области практической, а не декларативной политики. Опираясь на эту монополию, они развернули беспрецедентную по масштабам и продолжительности кампанию травли и дискредитации социалистов и анархистов, разыграли своего рода Мистерию Врага, которая сама по себе может рассматриваться, как репрессия. Постоянно нуждаясь в этом «враге», систематически раздувая и демонизируя его образ, власть сама становилась жертвой созданной ее же руками мистификации. Официальная пропагандистская машина продолжала работать на полную мощь и тогда, когда в результате прямой репрессии социалистические партии уже не могли представлять опасности для режима. Именно тогда были проведены крупнейшие пропагандистские акции — эсеровский и меньшевистский судебные процессы, причем если на первом из них были осуждены руководители еще существовавшей, но уже доживавшей свой век партии, то на втором — члены организации, «созданной» самими властями. Инерция борьбы с социалистами и анархистами оказалась столь велика, что проклятия в их адрес продолжали сыпаться из уст официальных идеологов и по прошествии полувека после исчезновения самих этих партий. Чередовались партийные и государственные руководители, многократно обновлялись структура и состав всех звеньев репрессивного и партийного аппарата, на смену построенному «в основном» социализму приходил социализм, победивший «полностью и окончательно», — неизменным оставалось одно: стремление властей «полностью и окончательно» подавить оппозиционность в любом ее проявлении и всеми возможными способами, вплоть до поголовного физического истребления носителей социалистического инакомыслия. С течением времени менялись лишь методы и непосредственные объекты осуществления этой основной задачи. Поиск идейного «врага», его «разоблачение» и уничтожение явился, таким образом, важнейшей составной частью коммунистической системы.

Историкам еще предстоит выяснить действительный уровень популярности социалистов и анархистов в послеоктябрьской России, степень соответствия их идей и проектов реформ политико–экономическим реалиям того времени, равно как и то, насколько ошибки, допущенные партийным руководством, повлияли на дальнейшую судьбу этих организаций. Ясно, однако, что основной и решающей причиной «организационного распада» социалистических партий было не их «идейное банкротство», а комплекс репрессивных мер большевистских властей. Все это является ярким доказательством того, что любое общественно–политическое движение, сколь широкой социальной поддержкой оно бы ни пользовалось, может пасть под градом репрессий тоталитарного режима.