И Климент и Златоуст в восторженных тонах говорят о милостыне. Но подразумевают нечто разное. Это видно уже из их отношения к раздаче имения. Климент подразумевает обычное благотворение, когда богатый отдает некоторую часть своей собственности бедному, но сам богатый остается богатым.

Не то у Златоуста. Говоря о его отношении к милостыни, обычно останавливаются на его безграничном восхвалении добродетели милосердия. И действительно, он ставит милостыню выше девства, выше поста и молитвы, даже выше чудотворений. Еще более достойно удивления, что великий создатель литургии, которая была названа его именем, евхаристическую чашу ставит вровень с чашей холодной воды для нищего: «ты сам делаешься священником Христа, когда руками своими подаешь (нищему — Н. С.) не тело, не хлеб, не кровь, но чашу холодной воды" /VII:479/, ибо «так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали мне» (Мф.25,40).

Но нужно понимать, какую милостыню столь ценит святитель. В своих творениях он указывает на свойства подлинной милостыни — милостыни, так сказать, в идеале. Таких идеальных свойств три:

Во–первых, милостыню обязаны давать все, не только богатые, но и бедные. Абсолютная величина милостыни здесь не играет значения. Златоуст пишет:

"Я часто говорил и теперь повторяю: важность милостыни измеряется не количеством подаваемого, но расположением подающего. Вы знаете о вдовице; хорошо всегда на память приводить этот пример, дабы и бедный не отчаявался, представляя ее, положившую две лепты" /VII:229/.

"Не богатым только, говорит (Апостол — Н. С.), внушаю это, но и бедным; не свободным только, но и рабам; не мужам только, но и женам; пусть никто не будет свободен от этого служения, ни лишен прибыли, но пусть всякий делает пожертвование. И бедность не может быть препятствием к такому пожертвованию." /III:269/.

Во–вторых, милостыню необходимодавать всембез разбора, в том числе и — по нашему мнению, недостойным. Мы не имеем право выбирать, кому дать, а кому нет.

"Милостыней потому и называется, чтобы мы подавали и недостойным. Милующий не исправного, а согрешившего милует; исправный достоин похвал и венцов, а грешник милости и снисхождения. Таким образом мы и в этом будем подражать Богу, если будем давать порочным" /III:294/.

"Иное — судия, иное — податель милостыни. Милостыня потому так и называется, что мы подаем ее и недостойным" /I:807/.

Златоуст обрушивается на тех, кто отказывает в милостыне из–за притворства нищих:

"Если он и претворяется, то претворяется по бедности и по необходимости, по причине твоего жестокосердия и бесчеловечия, требующего такого притворства и иначе не преклоняющегося на милость" /X:208/.

Обратимся теперь к третьему свойству подлинной милостыни. Оно, по Златоусту, заключается в том, чтоотдать нужно всё. Требование, на первый взгляд, неисполнимое и не соответствующее нашим представлениям о милостыне. Но мы уже знаем, что спастись богатому можно только отдав все. Но если это возможно для богатого, то тем более возможно и для бедного. Златоуст не раз приводит пример евангельской вдовы, которая, положив в сокровищницу две лепты, отдала все. Иное, более скупое подаяние, святитель и не считает милостыней:

"Но для чего я напрасно говорю это людям, которые не хотят даже отказаться от привязанности к деньгам, считают их как бы бессмертными и, если подадут только малое из многого, то думают, что уже исполнили все? Нет, это — не милостыня; милостыня — (подаяние) той вдовы, которая пожертвовала "все житие свое" (Мк.12,44)". /XII:233/.

Святитель ссылается и на ап. Павла «Дающий же семя сеющему и хлеб в пищу подаст обилие посеянному вами и умножит плоды правды вашей»(2 Кор.9,10):

"Так как он требует не просто милостыни, но милостыни щедрой, то постоянно называет ее семенем. Подобно тому, как семя, брошенное в землю, произращает тучную жатву, так и милостыня приносит полные рукояти правды и произращает бесчисленные плоды" /X:644/.

Повторяем: по Златоусту, подлинная милостыня — когда отдаешь всё. Такая милостыня и спасает от любостяжания, и соответствует высоте христианской любви. «Любовь не ищет своего» (1 Кор. 13,5).

Рассказывая о свойствах настоящей милостыни святитель имел в виду следующую картину. Представим себе, что все отдадут всем все. Тогда результатом будет… христианская община, подобная первохристианской Иерусалимской общине, где торжествует принцип общения имуществ. Именно там реализуются упомянутые "все, всем и все". Это «ангельское» состояние достигнуто, по Златоусту, путем милостыни:

"Таков плод милостыни: чрез нее упразднялись перегородки и препятствия, и души их тотчас соединялись: "у всех их бе сердце и душа едина" /XI:880/.

Потому–то Златоуст так высоко и превозносит эту общину, что она возникла закономерно, как логическое завершение заповеди Христовой о милостыне. Потому–то так высоко превозносит святитель милостыню, что она является подлинным путем к совершенству, причем не только личному, но и общественному. По этому поводу Экземплярский замечает: "Милостыня, таким образом, оказываетсяобщеобязательным путем к уврачеванию человечества от имущественного неравенства" /10:202/.

Вдумаемся в глубину и парадоксальность мысли Златоуста: милостыня для него не совершенство, но инструмент исправления несовершенства. Святитель подчеркивает это следующим фрагментом:

"Сделаем душе золотое ожерелье, то есть милостыню, доколе мы здесь. Ибо когда пройдет сей век, тогда уже не будем творить ее. Почему? Потому что там нет бедных, там нет денег, там нет нищеты. Пока мы дети, не лишим себя сего украшения. Ибо как с детей, достигших мужеского возраста, снимают прежний наряд, и надевают на них другой: так и с нами. Там милостыня будет уже не из денег, а какая–то другая, гораздо большая. Посему, чтобы нам не быть без той, постараемся сею украсить душу" /XI:222/.

Если бы милостыня была абсолютным совершенством, предназначенным для исполнения всегда, то она оставалась бы и в Царстве Небесном. Но там материальная милостыня уже не нужна, ибо «там нет бедных, там нет денег, там нет нищеты». Формы любви там будут другими — человек как бы вырастает из милостыни, как из детских одежд.

Впрочем, говоря о сборе пожертвований в Иерусалимской общине, святитель постоянно упоминает, что вырученные от продажи имения деньги приносились к ногам апостолов. Это — уже не обычная, неупорядоченная милостыня, а новая, высшая форма жертвы, где Церковь становится и организатором сбора и распорядителем материальных благ:

"Так как они не смели отдавать в руки (апостолов) и не с надменностью отдавали, но приносили к ногам их предоставляли им быть распорядителями и делали их господами, так что издержки делались уже как из общего имения, а не как из своего" /IX:113/.

И именно к такой форме пожертвований Златоуст призывает свою паству в храме св. Софии.

Здесь мы подходим к представлению Климента и Златоуста о социальном идеале. Правда, цитат о социально–экономическом устройстве общества в современных формулировках мы у обоих отцов не найдем — те века были далеки от теоретического осмысления этой сферы. Однако, по их воззрениям на собственность, богатство и милостыню, их социальные идеалы могут быть с достаточной долей достоверности восстановлены.

Общественный идеал Климента — общество, в котором всегда есть богатые и бедные; но богатые благотворят бедным, а последние смиряются и с благодарностью эту милостыню принимают. Этим спасаются и те и другие.

Социальный идеал Златоуста другой: нет ни богатых, ни бедных, ибо все общее, и все, проникнутые любовью друг к другу, живут как «одно сердце и одна душа» (Деян.4,32).

Чей идеал выше? Что более соответствует высшей христианской заповеди — заповеди любви? Ответ очевиден — идеал Златоуста. И теперь мы знаем почему. Потому что бескрылый идеал Климента не уничтожает собственность, оставляет «холодное слово мое и твое», и, следовательно, не отвечает критерию христианской любви. Поэтому неудивительно, что св. Иоанн Златоуст считает общность имущества, достигнутую в Иерусалимской общине, гораздо более высокой формой христианской жизни, чем климентовский идеал благотворительности, когда бедным «подают имеющие собственность».

Однако, несмотря на радикальность, концепция святителя безусловно включает в себя ненасилие. Множество раз в своих проповедях Златоуст сурово обличает богатых, называя их "демонами и хуже демонов" и указывая им на ту чудовищную несправедливость, которую они причиняют бедным. Но нигде мы не найдем, что нужно отнять у богатых их собственность, никогда из уст святителя не исходил призыв к экспроприации. Русский богослов Л. Писарев в начале XX в. пишет: "Ни в одной проповеди Златоуста мы не встретим также призыва, обращенного к черни, с целью натравить ее против богачей, возбудить ее к насилию над ними" /27:150–151/. Златоуст уверен, что церковь должна действовать методом убеждения. Он говорит:

"дело священника только обличать и показывать дерзновение, а не употреблять оружие" /VI:413/.

И святитель, применяя самые разнообразные аргументы, обличает и убеждает, беспрестанно стараясь добиться того, чтобы богатые сами поняли ужас того, что они творят и добровольно отказались от своего богатства, раздав его бедным.