1. Католическое учение и православное учение

Мне задан вопрос о том, каков православный взгляд на брак. Ответ на него нужно искать в православном учении о таинстве брака. Это позволит нам тем самым ответить на вопрос, возможен ли христианский брак.

Православное учение о браке разделяет и католическая церковь. Есть, однако, и немалые отличия. Самое важное из них — то, что в православной церкви таинство брака совершается епископом (или священником), в то время как в католической церкви «совершители» брака — сами брачующиеся: священник есть лишь свидетель, перед которым заключается брак. В этом отношении православное учение совпадает с учением протестантов, только последние не видят в браке таинства.

Кроме того, нужно отметить, что епископ (или священник) венчает не сам по себе, но как предстоятель своей церкви или своего прихода. Отсюда, как правило, брак заключается в приходе, к которому принадлежит жених.

Все это означает, что, согласно православному учению, таинство брака совершает сама Церковь, так же как она совершает и все другие таинства: епископ или священник действуют от имени Церкви.

2. Тенденции отрицания брака в Древней церкви

Утверждая, что брак — таинство, мы еще не отвечаем на вопрос, почему брак считается таинством и почему он был включен в число таинств. Тот, кто знает историю таинств в восточной церкви, должно быть, несколько смущен таким вопросом. Действительно, энкратические тенденции стали чувствоваться на Востоке очень рано[532]. Весьма вероятно, что эти тенденции наблюдались с возникновения христианства. Уже энкратизм отвергал брачную жизнь. Некоторые представители крайних взглядов считали брак «нечистым». Чаще же целибат предпочитали браку как более высокое духовное и моральное состояние. Мысли апостола Павла бьши недопоняты, и некоторые его слова использовались для того, чтобы морально принизить брак. Тогда как в действительности апостол видел как в брачном пути, так и в безбрачии свою особую харизму, этому пути присущую. Интерес к целибату внушался гностической литературой, которая имела большую аудиторию в православной среде, а также полугностическими (апокрифическими) «евангелиями» и «апостольскими деяниями». В широких кругах девственность стали считать идеалом, в котором только и можно сохранить целостность духовной жизни и душевную гармонию. Так, Мефодий Олимпийский полагал, что девственность нужно считать «духовным подвигом».

Поэтому неудивительно, что в жизни Церкви наблюдалась тенденция сделать целибат обязательным. Так, в Сирии, например, прием в Церквь, а точнее таинство крещения, сопровождался обетом безбрачия. Течение, выступавшее против брака, было еще сильнее в монтанизме и среди маркионитов, не говоря уже о гностических сектах почти за границами Церкви.

3. Таинство ли монашеский постриг?

В конечном итоге тенденция отрицания брака потерпела поражение: церковное большинство не симпатизировало тенденции, подозрительно близкой к учениям еретиков. И все–таки идеал девственности сохранился в церковном сознании и отразился, в частности, в требовании безбрачия клира, прежде всего на Западе, но в меньшей степени и на Востоке, хотя в разных формах и в разной степени.

На Востоке брак, постепенно и не без колебания, был включен в число таинств Церкви. Монашество стало, так сказать, принципиальным противником таинства брака. Мотив безбрачия или воздержания от брачных связей существовал уже в древнейшем монашестве. Он, однако, не был главным побуждением монашества, но, по сути, вытекал из отрицания всей мирской жизни, как эмпирической, так и церковной. Именно отвержение всей жизни мира создало первоначальное монашество. Предлагаемый им идеал был индивидуальным путем спасения и основывался на презрении к плоти и отказе участвовать в жизни других, что тем самым исключало брачное состояние, которое могло стать препятствием и искушением для тех, кто выбрал индивидуальный путь.

Уже Василий Великий считал воздержание от брака единственным монашеским обетом. В византийскую эпоху целибат занимает первое место среди монашеских обетов и, в определенной мере, оттесняет на второй план другие. В то же время монашество перестает считаться одним из путей спасения и становится особым «чином» наряду с чином мирян и чином клириков. Более того, монашество становится «ангельским чином» и ставится выше мирянского. Весьма трудно установить, под какими влияниями сформировалась эта идеология, но почти точно, что безбрачие монахов сыграло существенную роль в этой трансформации, потому что оно объединяло монахов с ангельским «чином».

Это учение делало естественной идею, что монашеский постриг аналогичен таинству крещения: как присоединение к Церкви меняет природу крещаемого, так вступление в монашество есть второе изменение природы христианина. Монах, умерев для эмпирической жизни, становится «новой тварью» внутри Церкви: его человеческая природа становится тождественной природе ангельской. И вот уже перед нами все элементы таинства, подобного таинству крещения. Учение о монашестве как «ангельском чине» имело большой успех на всем православном Востоке, но все–таки не стало общепринятым. По этой причине монашеский постриг не удержался в списке таинств; парадоксальным образом он уступил свое место браку, который в некотором роде есть противоположность монашества.

4. Таинство ли обряд погребения?

В некоторых дошедших до нас списках таинств место брака занимает погребение. Сейчас нам трудно понять, почему оно может фигурировать в списках таинств. Возможно, в смерти видели переход из одного состояния в другое, которое в некотором смысле могло казаться выше предшествующего, потому что благодаря смерти человек избавлялся от своего тленного тела. Нет ли здесь определенного соответствия монашескому учению: не походило ли на смерть вступление в монашеский чин? Здесь нужно заметить, что византийское гражданское законодательство считало монахов мертвыми с точки зрения права. С другой стороны, вероятно, что сама тайна смерти, перед которой человек оказывался бессилен, сильно повлияла на учение, видевшее в обряде погребения таинство. Однако погребение не удержалось в списке таинств православной Церкви. Тогда как в католичестве следы учения о погребении как таинстве обнаруживаются в таинстве соборования.

5. Определение таинства

Эти краткие замечания лишь усиливают наше недоумение. Почему же, в самом деле, несмотря на обстоятельства менее благоприятные, брак остался таинством, а монашеский постриг, столь почитавшийся в ходе истории, остался вне православного богословия таинств? Чтобы прояснить этот вопрос, нужно обратиться к самым основам православного учения о таинствах.

Ныне мы весьма склонны думать, что таинства действительны только для тех, для кого они совершаются. Это индивидуалистическое понимание таинств, но не оно лежит в основе учения православной церкви, согласно которой все таинства знаменуют прежде всего моменты жизни Церкви и лишь во вторую очередь — ее членов. Таким образом, индивидуальное значение таинств вторично по отношению к их церковному значению.

Если в жизни Церкви ничего не происходит, то значит, что ничего не может происходить и в жизни ее членов в качестве ее членов. Так, в таинстве вступления в Церковь в ней рождается новый член, и это один из важнейших элементов в жизни Церкви[533]. В поставлении Церковь ставит на служение в ней тех, кто предызбран Богом и подготовлен к этому служению[534]. Без служения епископа нет евхаристического собрания: следовательно, поставление епископа — дело первостепенной важности для всей жизни Церкви. В таинстве покаяния Церковь вновь принимает того, кто был лишен общения с нею[535]. Наконец, в таинстве соборования, несколько отличном от прочих и недостаточно изученном в православном богословии. Церковь просит отпущения грехов, которые не влекут за собой отлучения, но вызвали болезнь, которая может стать смертельной[536].

Среди прочих таинств евхаристия занимает совершенно особое место. Ныне и православная и католическая церковь причисляют евхаристию к числу семи таинств, видя в ней в какой–то мере центральное из таинств, но учение Древней церкви было иным. Таков результат индивидуализации церковной жизни, в частности таинств; индивидуализации, которая началась давно и которая достигла ныне своего апогея. Пользуясь современной сакраментальной терминологией, следовало бы говорить, что евхаристия есть таинство Церкви, в то время как другие таинства совершаются в Церкви[537].

Индивидуальной ценности того или иного акта, совершаемого в Церкви, еще недостаточно, чтобы причислить его к таинствам. Для того чтобы быть таинством, он должен иметь очевидный церковный характер, знаменовать событие, которое касается жизни всей Церкви и которое происходит в ней. Исходя из этого, мы легко поймем, почему монашеский постриг не был принят Церковью в качестве таинства. Монашество имеет ценность только для того, кто произносит монашеские обеты, и в той жизни, в которой происходит радикальная перемена. Это не означает события для всей Церкви. Монашество — образ жизни, который Церковь весьма ценит и который она высоко ставит. Но это не единственный путь спасения, потому что есть другие пути, не отвергаемые Церковью. Церковь сопровождает принятие монашества своими молитвами так же, как она делает это для других событий в жизни своих членов. Она наблюдает за выполнением данных монахами обетов и наблюдает за их жизнью, стараясь строго контролировать их. Однако она поступает так только в отношении одной формы монашества — общежительной. Начиная с IV в. эта форма монашества оказалась принятой Церковью, в то время как все формы отшельнического монашества остались вне попечения церковной власти. Быть может, эта позиция церковной власти и затрудняла признание монашеского пострига таинством: она обнаруживала, что Церковь признает таинством лишь одну форму монашества[538].

6. Теория брака как «райского таинства»

Вернемся теперь к браку. Что касается его индивидуальной и социальной природы, брак есть факт эмпирической жизни. Но если он принадлежит исключительно эмпирической жизни, почему Церковь учит, что брак — таинство? Сделала ли Церковь исключение в своем учении о таинствах, объявив таковым брак, или, быть может, брак в качестве таинства сам по себе есть исключение? Действительно, существует попытка объяснить таинство брака таким образом.

В православной богословской литературе высказывалась мысль, что брак — это «райское» таинство; все прочие таинства были установлены богом в Церкви, а брак был установлен им в раю. Вот почему таинство брака шире, чем другие таинства, и может совершаться вне Церкви. Следовательно, брак — таинство и для того, кто его совершает, и для того, для кого оно совершается. Церковь получила брак, так сказать, уже готовым и продолжила совершать его для своих членов[539].

Таинства — это акты, совершаемые Церковью, а значит, они не могут совершаться вне Церкви, потому что по своей природе они могут иметь место только в Церкви. Понятие «нецерковного» таинства — это логическая ошибка. Установление брака «в раю» еще не означает, что Церковь должна считать его таинством.

7. Вопрос царского помазания

Не приняв мнения, что брак есть «райское таинство», не можем ли мы признать, что Церковь причислила его к таинствам, учитывая важность брака для ее членов в эмпирической жизни? Априори мы не можем отвергнуть такую точку зрения: сначала мы должны ответить на вопрос, причисляет ли Церковь к таинствам эмпирические явления, если они чрезвычайно важны в жизни ее членов.

Только что проделанный мною анализ таинств приводит нас к следующему заключению: ни один факт, ни одно событие эмпирической жизни не считается таинством. Это не означает, что Церковь безразлична к событиям жизни ее членов: в действительности она очень часто сопровождает их своими молитвами, но не делает из них таинств, потому что они происходят не в ней, а вне ее. В этом отношении интересно проанализировать вопрос о царском помазании в православной церкви. В определенный момент В XII в. в Византии даже существовала теория, согласно которой обряд помазания императора смывал грехи помазанника, так же как таинства крещения и покаяния. Нам вполне понятно, почему могло появиться такое учение, но оно было лишь частным учением и никогда не было принято всею Церковью. Не забудем, что в большой степени церковное сознание видело в византийском императоре или русском царе помазанника Божия, который находится не вне Церкви, а именно в ней. То был почти особый церковный «чин»: византийский император мог совершать отдельные литургические акты, которые полагалось совершать только епископам, и причащаться как они. Однако православная церковь никогда не провозглашала императора pontifex maximus («верховным жрецом». — Ред.) и не сделала помазание таинством. Интронизация императора, несмотря на огромное значение, которое она имела в церковной жизни, была событием, происходившим не в Церкви, а вне ее[540].

Таким образом, православная церковь отказывается признавать за таинства явления эмпирической жизни, даже явления чрезвычайной важности. Не есть ли это следствие того аскетического и эсхатологического понимания Церкви, которое, как утверждают, присуще православию? На Западе много говорят об этом аспекте православия; однако подобные утверждения кажутся мне слишком упрощающими дело и схематичными. В любом случае такое утверждение неприменимо к браку, который есть факт эмпирической жизни. Православная церковь вовсе не лишает факты эмпирической жизни их ценности, она всегда считается с ними по той причине, что они влияют на жизнь ее членов. Речь идет сейчас не о том, как относится Православная церковь к таинствам: важно, что православное учение видит в таинствах церковные акты, которые знаменуют определенные явления в Церкви, а не вне ее.

8. Брак как таинство

Резюмируя вышесказанное, мы должны признать, что брак — событие в жизни Церкви. В противном случае приходится считать, что учение о браке как таинстве — это богословское заблуждение. Само собой разумеется, последнее предположение для меня неприемлемо. Следовательно, остается первое предположение. Но каков его смысл? Этот вопрос столь сложен, что на него нельзя ответить исчерпывающе в нескольких словах. Поэтому здесь я могу высказать лишь некоторые мысли, которые кажутся мне существенными.

Прежде всего, нужно еще раз заявить, что, будучи таинством, брак знаменует событие в жизни Церкви. Православная церковь признала брак таинством не потому, что она переняла римское или византийское право, и не потому, что с X в. она служила государству, став его ведомством брачных дел. Нет, с самого начала брак воспринимался церковным сознанием как дело Церкви. Уже Игнатий Антиохийский настаивал, чтобы брак заключался «в Господе». На языке Игнатия это означало, что брак должен заключаться епископом. Это идея, которая сохранялась в православном сознании всегда, независимо от полномочий, которые предоставлялись Церкви в вопросах брачного права.

Эсхатологииность — особенность не только православия, но и всей Церкви. Без эсхатологизма Церковь перестала бы быть тем, что она есть, потому что она принадлежит новому эону, пребывая при этом в старом. Церковь не социальный организм некоего высшего порядка наряду с прочими организмами; она и не духовный организм наряду с прочими, эмпирическими организмами, что могло бы оправдать двойную принадлежность христиан. Будучи началом «последних дней» (та έσχατα). Церковь есть предвосхищение Царства Божия в старом эоне. Со дня Пятидесятницы, дня, когда Церковь актуализовалась, в мире присутствуют два эона — они будут существовать до Дня Господня, когда Он придет. Напряженность бытия Церкви происходит из того, что она «пребывает» в этом мире, где также продолжает пребывать и старый эон. Эта напряженность в Церкви вызывает и напряженность бытия каждого из ее членов, потому что, пребывая в Церкви, они живут в мире. Это не двойная принадлежность христиан к Церкви и к миру, но скорее их особая принадлежность ко Христу, вытекающая из их принадлежности к Церкви. Христиане пребывают в мире не как индивидуумы, но как члены Церкви, в которой они стали новым творением. Следовательно, их принадлежность к Церкви влияет на мир, а факт, что они пребывают в мире, чувствуется в Церкви. Вот почему те же самые факты и события их жизни одновременно эмпиричны и церковны; по сути, они одновременно происходят и в Церкви, и в мире, хотя и по–разному[541].

Как таковой брак принадлежит эмпирической жизни, но супруги, если они христиане, принадлежат Церкви. В Царстве Божием не женятся и не выходят замуж, но в Церкви, которая есть лишь предвосхищение Царства, женятся и выходят замуж. Иначе целибат был бы единственным возможным состоянием в Церкви. Иначе нужно признать, что брачная жизнь и любовь совершенно не важны для Церкви. Независимо от точки зрения православия в вопросе брака церковное сознание всегда противостояло мнению гностиков, которые отодвигали половую жизнь, а следовательно и брак, в область άδιάφορα («безразличного»)[542]. Уже апостол Павел боролся с подобным отношением. Нет смысла цитировать здесь хорошо известные тексты. Я ограничусь тем, что приведу Послание к Эфесянам 5: 32: «Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви» — весьма трудная для экзегета фраза, допускающая многие толкования. В любом случае важно заметить, что апостол Павел говорит здесь о браке. Кстати, слово μυστήριον не значит в данном случае «таинство».

Здесь я хотел бы упомянуть о довольно распространенном среди православных — прежде всего русских — мнении, согласно которому семья есть «домашняя церковь», т. е. церковь, ограничивающаяся одной семьей, домом. Эта идея основана на ошибочном переводе выражения апостола Павла κατ’ οίκον έκκλησία, которое в действительности означает евхаристическое собрание, собирающееся то в одном, то в другом доме. Мы должны отвергнуть перевод, где под этим выражением понимается такая семья, которая сама по себе составляет церковь, как бы благочестив такой перевод ни был[543].

Протекая в эмпирической жизни, которая остается в старом эоне, брак протекает и в жизни церковной. Брак меняет состояние тех, кто сочетался им, в их жизни в миру, но он не только влияет на их общественную и эмпирическую жизнь, но и меняет их состояние в Церкви. Отдельные жизни двух членов Церкви соединяются в одну, и это физическое и духовное единство есть факт церковной жизни, этим фактом, в Духе, создается их новое состояние в Церкви. Это новое состояние в Церкви не зависит от ее членов, но от воли Божией, которая действует в Церкви через Дух. Дары Божии раздаются Богом, но они раздаются в Церкви и по молитве Церкви. Итак, они даются супругам в Церкви, а следовательно, в таинстве.

9. Брак и крещение

Легко установить определенную зависимость таинства брака по отношению к таинству крещения. Если в крещении рождается в Духе новый член Церкви, то в браке двое становятся в Духе одним. В этом союзе ценность жизни одного возрастает в жизни другого, не только для жизни другого в Церкви, но и для жизни самой Церкви. Я хотел бы напомнить здесь слова апостола Павла: «Муж неверующий освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим. Иначе дети ваши были бы нечисты, а теперь святы» (1 Кор. 7; 14). Речь идет здесь о «смешанных браках», т. е. о брачном состоянии в эмпирической жизни, которого Церковь и апостол не отвергали. Согласно апостолу Павлу, даже брак такого рода имеет отношение к Церкви. Освящение неверующих мужа или жены верующими супругой или супругом состоит не только в возможности обращения неверующей стороны, но будет иметь и непосредственную ценность в День Господа[544]. Но этим смысл слов апостола Павла не ограничивается: из них явствует связь между браком и крещением. Даже благодаря «смешанному» браку природный факт рождения обретает церковную ценность и становится фактом церковным. Апостол Павел ясно указывает, что даже дети, рожденные в «смешанных» браках, святы (άγια), что может иметь единственный смысл, потому что для Павла только христиане святы. Я уверен, что присоединение детей к Церкви происходило через крещение. За недостатком времени я не могу доказывать здесь этот тезис и ограничусь лишь замечанием, что учение апостола Павла о крещении исключает предположение, что апостол мог считать необязательным крещение детей[545]. Раз допускалось крещение детей, рожденных в смешанных браках, то тем более так должно было быть с детьми от христианских браков. Сам факт рождения ребенка в браке, заключенном в Церкви, предопределял принадлежность этого ребенка к Церкви и делал возможным его крещение тогда, когда его вера еще не могла проявиться. Брак в Церкви указывал, что Бог призывает в свою Церковь детей, рожденных в церковном браке. Проблема крещения детей, столь сложная и столь обсуждаемая ныне, может быть разрешена в свете учения о браке как церковном явлении. Если брак не имеет для Церкви никакого значения, то нужно признать, что и крещение детей не имеет для нее никакого богословского значения.

10. Заключение

Подведем итоги. Согласно православному учению, брак есть таинство, потому что заключение его важно не только для тех, кто им сочетается, но и для самой Церкви. Будучи таинством, брак есть дело церковное; он заключается благодаря дарам, которые даются Святым Духом, чего нельзя сказать о браке, заключенном вне Церкви.

Утверждая, что брак — таинство. Церковь не превозносит эмпирическое явление, но переносит его в иную сферу бытия. Брак остается в Церкви браком и иногда, с нравственной точки зрения, он не выше нехристианского брака. Но в Церкви он становится явлением церковной жизни, потому что он принадлежит к иной сфере бытия, оставаясь при этом и явлением эмпирической жизни. Жизнь в Церкви есть жизнь «во Христе», а следовательно, для членов Церкви может существовать только брак «в Господе». Иной вид брака свидетельствовал бы, что брачная жизнь некоторых людей перестала быть «жизнью во Христе». Невозможно признать, что жизнь каждого из супругов принадлежит Церкви, а вместе — они вне ее. Считая брак явлением, непосредственно ее касающимся. Церковь не может отнестись к нему пассивно, ограничиваясь лишь констатацией совершившегося. В вопросе брака она проявляет себя активно, как она поступает во всем, что ее касается. Вопрос, должна ли Церковь иметь свое собственное брачное законодательство или она может принять законодательство государства, в котором живет, второстепенен. Активная, независимая от гражданского законодательства роль Церкви проявляется в ее согласии (consensus’e) на заключение брака, согласии, которое есть проявление воли Божией. Совершая таинство брака, Церковь просит для супругов особый дар Духа Святого, и, принимая их вместе в евхаристическое собрание, она свидетельствует о схождении Духа, которого она испросила у Господа.

Париж, 18 мая 1958[546]