1 Пет 4:7–12[29]

Что делает человека великим,дивным в глазах всякой твари, приятным в очах Божиих? Что делает человека сильным, сильнее всего мира; что делает человека слабым, слабее ребёнка? Что делает человека твёрдым, твёрже скалы; что делает человека мягким, мягче, чем воск? — Любовь. Что старше всего? Любовь. Что будет жить дольше всего? Любовь. Что не может быть присвоено, но делает всё своим? Любовь. Что не может быть отдано, но само даёт всё? Любовь. Что стоит, когда всё преходит? Любовь. Что утешает, когда бессильно всякое утешение? Любовь. Что остаётся, когда всё изменяется? Любовь. Что пребывает, когда несовершенное упраздняется? Любовь. Что свидетельствует, когда пророчество умолкает? Любовь. Что не ослабевает, когда видения прекращаются? Любовь. Что изъясняет, когда тёмная речь завершается? Любовь. Что претворяет благословение в изобилие даров? Любовь. Что претворяет силу в ангельскую речь? Любовь. Что делает преизобильной лепту вдовы? Любовь. Что делает мудрой речь простеца? Любовь. Что никогда не изменяется, даже если изменяется всё? Любовь; и лишь то есть любовь, что никогда не становится чем–то иным. Ведь и язычник воспевал любовь, её красоту и силу; но всё же его любовь могла превратиться во что–то иное, и это иное он воспевал едва ли не ярче. Любовь была прекрасна, она была прекрасней всего, однако месть была сладка, была всего слаще. И мысль язычника о любви и о небесном была столь несовершенна, таким самолюбивым виделось ему всё и на небе, и на земле, что он мнил, будто та же сила, что щедро дарит людям радость любви, завистливо выговаривает себе и право мести, ведь нет ничего слаще мести. Не удивительно, что месть всегда таилась в любви язычника, что страх не был изгнан, даже если он и тонул в забвении; не удивительно, что в тишине плёл сети враг, даже если любовь и почивала безмятежно, что гнев сидел, затаившись, в засаде и ждал подходящего случая; не удивительно, что, дождавшись, он буйно вскипал, вздымаясь во всей своей дикости; не удивительно, что он затоплял душу язычника, которая жадно пила его запретную сладость и убеждалась тем самым в своём родстве с небесным! Не удивительно, что в язычестве не была счастливой ни одна любовь, и не был счастлив ни один человек вплоть до наступления последних времён, которые могли лишь ещё горше поглумиться над ним, внушая ему представление, будто он был некогда счастлив! Не удивительно, что к радости всегда примешивалась тревога, что мгновение было образом смерти и пролетало, страша душу даже в мгновение радости! И как бы мог язычник победить этот мир; но если он был бессилен победить его, как бы мог он сделать его своим союзником?!

Что никогда не изменяется, даже если изменяется всё? Любовь; и лишь то есть любовь, что никогда не становится чем–то иным. Ведь и благочестивый иудей свидетельствовал о любви, но его любовь была чадом непостоянства и изменчивости, и он знал толк в ненависти к своему врагу. Даже если он и предоставлял отмщение Господу как только Ему принадлежащее, он не был чужд сладости мести; ведь сладко и сознание того, что Божье отмщение страшней всякого человеческого гнева, что если человек проклинает своего врага, то Господь проклинает нечестивого со всем потомством его на много колен. Не удивительно, что страх не смежал здесь очей, даже когда любовь была всего беззаботней; не удивительно, что злоба, даже когда любовь меньше всего желала бы этого, сидела в тиши и подсчитывала отданное и полученное, твоё и моё! Не удивительно, что здесь ни одна любовь не была счастливой до наступления последних времён, когда эта любовь только и могла бы свести наконец со всеми своиневерныесчёты.

Что никогда не изменяется, даже если изменяется всё? Любовь. И лишь то есть любовь, что никогда не становится чем–то иным; она отдаётвсёина этом основанииничего для себя не требует; она ничего для себя не требует и потому ничего не способна потерять; она благословляет, благословляя и тогда, когда её проклинают; она любит своего ближнего, и для неё враг тоже является ближним; она предоставляет отмщение Господу, утешаясь тем, что Он ещё милосерднее.

Эта та любовь, о которой говорит апостол Пётр в прочитанном нами слове, и так же как об этой любви многоразличным образом и многократно свидетельствовали апостолы, так и здесь Пётр засвидетельствовал её силу, говоря: любовь покрывает множество грехов.

Именно это слово, это свидетельство мы желаем ближе рассмотреть, размышляя над тем,как любовь покрывает множество грехов?

Но как говорить нам об этом? Должны ли мы говорить, не давая себе времени медлить, исследуя эти слова, поскольку самый их звук несёт тихий укор, пробуждая тоску по тому, о чём они говорят, вызывая стремление к этому, к цели, которая предлежит всякому человеку. Должны ли мы говорить так, чтобы, если возможно, единственный и в этот час решился бы обрести благоприятное мгновение[30]; чтобы слово подвигло того, кого оно встретило стоящим праздно[31], выйти на ристалище[32]; того, кого оно встретило на ристалище, начать свой бег; того, кого оно застало бегущим, усилиться доспеть за совершенными. Должны ли мы говорить как для несовершенных?! Должны ли мы помнить, сколь редко ещё можно встретить того, кто не познал или совершенно оставил «детское знание мира», что месть сладка; должны ли мы помнить о том, что всякий, кто честен, слишком часто застаёт себя бездумно и настойчиво изъясняющим на опыте эту печальную истину: то, что месть сладка. Должны ли мы помнить, сколь редко ещё можно встретить того, кто предоставлял бы отмщение Господу в надежде, что Он имеет ещё более мягкое объяснение вины, и что Его суд ещё милосерднее; что Он превосходит сердце человека; и, напротив, сколь часто всякий, кто честен, бывает должен признаться себе в том, что он отнюдь не отказывается от мести, предоставляя отмщение Господу. Должен ли я помнить о том, сколь редко ещё можно встретить того, кто бы так простил, чтобы раскаивающийся враг действительно был его ближним; кто, прощая, действительно устранял бы разделение, и не находил бы никакого различия в том, что он был призван ранним утром, а его враг в одиннадцатый час[33], или в том, что он был должен пятьдесят динариев, тогда как его враг — пятьсот[34]. Должен ли я помнить о том, сколь редко ещё можно встретить того, кто любил бы так, чтобы его уши были глухи ко всякому шёпоту зависти, когда у его врага всё идёт хорошо, потому, что сердце его не знало бы зависти, и любило бы так, что «его глаза не жалели бы прощения», когда удача благоприятствовала бы его врагу; кто любил бы так, что когда его врагу приходилось бы туго, забывал бы, что тот — его враг. Должны ли мы предостеречь и от того, что в глазах людей является меньшей виной, против известной ловкости ума, искусно обнаруживающей ошибки людей, — ловкости, которая не злоупотребляет этим познанием для того, чтобы судить, и которая не столько задевает ближнего своим праздным любопытством, сколько чинит преграды самому её носителю. Должны ли мы убеждать всякого стремиться к христианской любви потому, что всякий из нас столь часто сам нуждается в прощении. Должны ли мы убеждать всякого человека судить самого себя и потому не думать судить других; должны ли мы предостеречь его от того, чтобы судить и осуждать, ведь никто не может видеть насквозь другого, так что порой бывало, что гнев небес не поражал того, на чью главу призывали его люди, но Господь смотрел на него кротко и милостиво, втайне радуясь о нём; должны ли мы убеждать всякого не призывать усиленно гнев на главу другого, чтобы своей непримиримостью не собрать ещё больший гнев на свою главу в день Суда.

Должны ли мы говорить так? да, чаще всего нам было бы полезно услышать это, но крайне трудно так сказать это, чтобы говорящий сам не пришёл в противоречие со своей речью, чтобы он не начал судить других. И даже судя самого себя, трудно опять же не впасть в неверное понимание и не создать помехи другим. Поэтому мы изберём более лёгкую задачу: мы остановимся на самих этих словах, и так же, как в мире есть певцы всякой иной любви, так и мы воспоём и восхвалим ту любовь, что имеет силу совершать это чудо: покрывать множество грехов. Мы будем говорить как для совершенных. Пускай даже здесь и найдётся тот, кто не чувствует себя совершенным, наша беседа не сделает для него исключения. Мы позволим нашей душе, внемля, стоять в слове апостола, которое — не обманчивый поэтический оборот и не дерзкое восклицание, но верная мысль и непреложное свидетельство, и которое может быть понято, только если оно берётся дословно.

Любовь покрывает множество грехов.Любовь ослепляет, — говорит древнее слово, не думая обнаружить тем самым в любящем некий изъян или указать на его наивность: ведь только когда любовь нашла себе место в его душе, он ослеп, и только по мере того, как любовь побеждала в нём, он становился всё более слеп. И разве любовь теряла в совершенстве, когда она, сперва желавшая обмануть себя и словно бы не видеть того, что она всё же видела, наконец и вправду переставала это видеть? И кто лучше бы спрятал — тот, кто знал бы, что он нечто сокрыл, или тот, кто забыл бы и это? Для чистого всё чисто[35], — говорит древнее слово, не думая выявить в чистом некий изъян, который должно избыть; напротив, чем чище становится он, тем чище становится всё для него. И разве терял чистый в совершенстве, когда он, сперва спасаясь от нечистоты тем, что стремился словно бы не знать того, что он всё же знал, наконец и вправду переставал это знать?

Корень того, о чём мы говорим, не просто в том, что человек видит, ведь то, что человек видит, коренится в том, как он видит. Всякое смотрение не есть простое внятие, обнаружение; оно одновременно и творчество, а потому решающим оказывается то, какестьсам смотрящий. Когда в одном и том же один видит одно, а другой — другое, тогда первый открывает то, что второй сокрывает. Если дело идёт о вещах внешнего мира, то здесь бывает не так важно то, какестьсмотрящий, или, вернее, более глубокая устроенность смотрящего порой не имеет особого значения для того, что оказывается насущным при рассмотрении этих вещей; напротив, чем более то, что рассматривается, принадлежит духовному миру, тем более важно то, как сам человекестьв самом своём существе; ведь всё духовное усвояется лишь благодаря свободе, но то, что усвояется благодаря свободе, то одновременно и сотворяется. Различие тогда коренится во внутреннем, а не во внешнем, и извнутрь исходит[36]всё, что делает нечистым человека и его взгляд. Внешние глаза ничего здесь не значат, но «извнутрь исходит … завистливое око»[37]. А завистливое око обнаруживает много того, чего любовь не видит; ведь завистливое око видит даже, что Господь творит несправедливость своей добротой. Когда в сердце обитает зло, очи видят досадное им, когда же сердце чисто, очи видят Перст Божий; ведь чистые всегда видят Бога[38], «а делающий зло не видел Бога» (3 Ин. 11).

Внутренним определяется тогда, что человек открывает, и что он сокрывает. Когда в сердце обитает желание греха, глаз открывает множество грехов и делает это множество ещё изобильнее: ведь око — светильник для тела, и если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма![39]Когда в сердце обитает страх греха, ухо открывает множество грехов и делает это множество ещё изобильнее, так что такому человеку не помогла бы и слепота; ведь лукавый человек опускает глаза и подслушивает своими лукавыми ушами (Сирах 19:24). Когда в сердце человека обитает любовь, глаза удержаны и не открывают ни явного деяния греха, ни тем более скрытого; ведь как тот, «кто мигает глазами, носит в душе зло» (Притч), так и тот, кто понимает его подмигивание, нечист. Когда в сердце обитает любовь, тогда уши удержаны и не слышат ни слов мира сего, ни горькой хулы; ведь как тот, «кто скажет брату своему: «рака», подлежит синедриону»[40], так и тот, кто слышит это, когда это говорится ему, не совершенен в любви. Когда в сердце обитает гневливость, человек скор на то, чтобы обнаружить множество грехов, ему всё ясно с полуслова. Когда же в сердце обитает любовь, человек понимает медленно, и не слышит неосторожно брошенного слова, и не понимает его, когда оно повторяется, ведь он уготовал для этого слова хорошее место и ждёт уразуметь его в хорошем смысле; он не понимает долгой речи гнева или насмешки, ведь он ожидает ещё одного слова, которое сделает эту речь осмысленной. Когда в сердце обитает страх, человек легко открывает множество грехов, обман и мошенничество, измены и интриги, он видит, что

Всякое сердце — как сети,

Все же лжецы — словно дети,

Всякая клятва — как тень[41].

Но любовь, которая покрывает множество грехов, никогда не бывает обманута. Когда в сердце обитает скупость, человек смотрит одним глазом за тем, что даёт, и семью за тем, что принимает (Сирах 20:14), и тогда он легко открывает множество грехов. Но когда в сердце обитает любовь, глаза никогда не бывают обмануты; ведь любовь, давая, не следит за отданным, но её глаза всегда взирают на Бога. Когда в сердце обитает зависть, глаза обретают силу выведывать нечистое и в чистом; но когда в сердце обитает любовь, глаза имеют силу даже из нечистого вывести доброе на свет; и эти глаза видят не нечистое, но доброе и чистое, каковое они любят и взращивают, любя. Да, сила мира сего и доброе, переводя его на свой язык, выставляет злым, но есть превосходящая её сила, которая и злое переводит как доброе, — это любовь, которая покрывает множество грехов. Когда в сердце обитает ненависть, грех лежит у дверей[42]человека и обступает его множеством вожделений; когда же в сердце обитает любовь, грех убегает прочь так далеко, что человек уже не видит его. Когда в сердце обитают ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия[43], не нужно далеко ходить, чтобы обнаружить множество грехов, и не нужно много времени на то, чтобы сотворить их видение; но когда в сердце обитают радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание[44], не удивительно, что человек, даже и стоя посреди множества грехов, остается чужд им, оказывается словно бы чужестранцем, не понимающим обычаев этой страны и не способным уяснить эти обычаи; и разве не покрывает он тем самым множество грехов?!

Или же это не так, и мы должны с умным видом сказать: количество греха в мире пребывает равным себе независимо от того, обнаруживает ли его любовь или нет? Или мы должны отложить слово апостола и вместе с ним любовь, о которой оно свидетельствует, как красивый речевой оборот, не способный выдержать опытной проверю!? Но понимает ли такого рода здравомыслие любовь столь же хорошо, сколь хорошо оно понимает множество грехов? Да и разве пожелает оно точно так же признать, что количество грехов остаётся равным себе независимо от того, обнаружил ли здесь рассудок нечто новое; разве не станет оно, напротив, превозносить проницательность рассудка в раскрытии и исследовании сокрытых грехов? Но ведь тогда опять же остаётся истинным то, что рассудок открывает множество грехов, а любовь покрывает и сокрывает их; и первый образ смотрения ничуть не истиннее второго. И если бы даже был третий образ смотрения, при котором человек не становился бы ни рассудочно знающим о грехе, ни любяще незнающим, но просто знал бы о нём, разве не было бы такое знание не человеческим. А значит, то, что любовь покрывает множество грехов, это не риторическое выражение, но самая истина, и в этом сила христианской любви, великой не яркими подвигами, как иная любовь, но безмерно великой этим своим тихим чудотворением.

* * *

Счастлив человек, что видел мир во всём его совершенстве, когда всё ещё было хорошо весьма[45], счастлив человек, который был вместе с Богом свидетелем красоты творения, но блаженнее та душа, что соработает Богу в любви, той блаженной любви, что покрывает множество грехов.

* * *

Любовь покрывает множество грехов. Множество —это страшное слово, когда речь идёт о грехах, и оно легко наводит на мысль о другом предмете, в связи с которым оно тоже часто употребляется, — на мысль о множестве творений, побуждающую нас думать о громадном числе родов, о великом множестве живых существ, числа которым не счесть, поскольку никакого числа не было бы достаточно, и поскольку нет такого мгновения, когда можно было бы приступить к счёту; ведь во всякое мгновение на свет рождается бесчисленное множество новых живых существ. Не так ли обстоит и со множеством грехов; ибо как сказано, что «кто имеет, тому дано будет и приумножится»[46], так бывает и с грехом, и один грех рождает многие, и множество грехов прирастает и прирастает.

Но любовь покрывает множество грехов. Если бы глаза любви не были удержаны, если бы её взгляд не сокрывал от неё это множество, как отважилась бы она тогда желать упразднить силу греха?! Итак любовь покрывает множество грехов благодаря тому, что для её глаз они всегда уже сокрыты.

Древний мудрец сказал: удерживайся от ссоры — и ты уменьшишь грехи (Сирах 28:9). Но тот, кто уменьшает грехи, тот покрывает множество грехов, и покрывает его дважды: тем, что сам не грешит, и тем, что предотвращает от этого другого. И всё же тот, кто удерживается от ссоры, предотвращает другого от греха лишь на мгновение, и, возможно, тот обратится на другую сторону и вновь станет искать ссоры, но о том, кто обратит грешника от ложного пути его, апостол Иаков говорит, что он покроет множество грехов[47].

Но возможно ли верно поведать о том, как любовь покрывает множество грехов; не многообразнее ли, чем даже грех, проявляется любовь? Когда она видит надломленную трость[48], она умеет покрыть множество грехов, чтобы трость не надломилась под тяжестью. Когда она видит курящийся лён[49], она умеет покрыть множество грехов, чтобы пламя не угасло. Когда она одержала победу над множеством грехов, она умеет вновь сокрыть их множество и готовит праздничный пир, подобно отцу блудного сына[50], она стоит с распростёртыми объятиями и ждёт заблудшего, и всё ему забывает, и подвигает его всё забыть, чем опять же покрывает множество грехов; ведь любовь не заходится в плаче от множества грехов — для этого она должна была бы взирать на грех, тогда как она покрывает множество грехов. И когда многообразный грех противится ей, любовь являет себя ещё многообразнее, не уставая верно тянуть с ним неравное ярмо, не уставая всему верить, всего надеяться, всё переносить[51]. Когда грех ополчается против любви и желает разделаться с ней, когда за добро он платит бранью, издёвкой и хохотом, любовь не отвечает бранью на брань, она благословляет, а не проклинает[52]. Когда грех злобно завидует любви, когда он, ненавидя её, желает заставить любовь саму грешить, тогда нет лжи в её устах[53], но лишь молитва и увещевание. Когда же молитвы и увещевания лишь распаляют грех, становясь поводом к новому множеству грехов, любовь не отверзает уст своих[54], но остаётся не менее верна, подобно верной жене, спасающей любовь по–женски — «без слов» (1 Пет 3:1). И вот грех мнит, что он добился своего, что их пути скоро разойдутся, но смотри, любовь остаётся с ним на пути[55]. Грех желает оттолкнуть от себя любовь, он принуждает её идти с ним поприще, но смотри, она идёт с ним два[56]; он ударяет её в правую щёку, но смотри, она подставляет другую[57]; он берет у неё рубашку, но смотри, любовь отдаёт и верхнюю одежду[58]. Грех тогда чувствует уже своё бессилие, он не может этого терпеть, он желает отделаться от любви и тогда оскорбляет её столь глубоко, сколь возможно; ведь он думает, что любовь не в силах простить более 7 раз. Но смотри! Любовь оказалась в силах простить семижды семьдесят раз[59], и скорее грех устал быть прощаемым, чем любовь прощать. Да, как есть сила греха, выносливо изнуряющая всякое лучшее чувство в человеке, так есть и небесная сила, которая не даёт пищи греху и морит голодом множество грехов, и эта сила — любовь, которая покрывает множество грехов.

Или же это не так? Или мы должны восхвалить лучше мирскую премудрость, искусно изображающую множество грехов, нагнетая страх? Но разве не должны мы скорее спросить такую премудрость, откуда она взяла такие свои познания? И если бы она сумела убедить любовь вести себя так же, как она, то любовь никогда ничему не положила бы начало и ничего бы не достигла. Но любовь начинает с того, что покрывает множество грехов, и заканчивает тем же, с чего начала — тем, что покрывает множество грехов.

* * *

Счастлив человек, чьи грехи покрыты, но блаженнее любовь, покрывающая множество грехов.

* * *

Любовь покрывает множество грехов.Если бы любовь победила в мире, тогда, конечно, множество грехов сокрылось бы, будучи покрыто любовью, и всё усовершилось бы в любви. Если бы войско любви было бесчисленным в мире, если бы числом оно было равным войску врага и могло бы сражаться один против одного, неужто любовь не победила бы тогда, не оказалась бы сильнейшей! Но когда, напротив, те, кто служат любви, малы числом, и каждый из них одинок, способна ли любовь действительно покрыть множество грехов? И не есть ли тогда слово апостола, если мы пожелаем увидеть что–то помимо благочестивого неведения любви и её рвения в отведённых ей границах, не есть ли тогда это слово прекрасная, но праздная речь? Не должны ли мы отнестись к слову апостола как к вдохновенному сумасбродству и скорее восхвалить мирскую премудрость, говорящую, что жизнь течёт по своим законам, и даже если в мгновение нужды окажется, что любовь живёт по соседству с нечестием, нечестию это ничего не даст. Но готов ли рассудок столь же легко утверждать противное этому — то, что на любовь никак не влияет соседство нечестия с ней? Разве станет он отрицать, что в жизни невинному приходится часто страдать с виновным? Давайте спросим рассудок. Древний язычник[60], превозносимый в язычестве как мудрец, плыл с нечестивцем на одном корабле. И вот когда корабль попал в бедствие на море, нечестивец возвысил голос, желая помолиться; но мудрец сказал ему: «Помолчи; ведь если небо увидит, что ты на борту, то корабль потонет». Итак, разве не верно, что виновный может быть причиной гибели невиновного? Но тогда не верно ли и обратное? Рассудку просто недостаёт мужества верить в это, и он, имея довольно безверной премудрости для того, чтобы обнаружить бедственность жизни, не имеет сердца для того, чтобы постичь силу любви. Разве не так? Рассудок способен сделать человека лишь унылым и малодушным, а любовь дарит свободу и мужество, и потому всякое слово апостола свободно и дерзновенно. Что если бы на борту корабля вместо нечестивца был апостол?! Но разве же не было этого? Плыл языческий корабль, направляясь из Крита в Рим, и попал в бедствие, и многие дни не было видно ни звёзд, ни солнца, но на борту его был апостол, и вот Павел выступил вперёд и сказал тем, кто плыл вместе с ним: «Мужи! …убеждаю вас ободриться, потому что ни одна душа из вас не погибнет»[61]. Ведь разве нечестие должно иметь большую силу, нежели любовь; разве присутствие на борту нечестивца должно иметь силу повлиять на то, что будет с другими, а присутствие апостола не должно иметь такой силы? Ведь разве сам Господь не сказал, что дни бедствия сократятся ради избранных?[62]

Но не является ли недостойным Бога думать, будто любовь покрывает множество грехов так, как мы только что сказали? Не забываем ли мы в нашей беседе и в нашем размышлении о том, что Бога, Сущего на небесах, невозможно ввести в заблуждение, что Его мысль, живая и бдящая, всё проницает и судит помышления и намерения сердечные?[63]Не прав ли скорее тот, кто желал бы подсказать нам, когда мы восхваляем любовь, что лучше ограничиться верными словами о том, что она мила и прекрасна, что любовь охотно желает покрыть множество грехов и предотвратить зло, и не впадать в преувеличение, говоря, будто любовь действительно покрывает множество грехов? Но не забыл ли так говорящий о том, о чём мы отнюдь не забыли — о том, что любовь предстательствует за грехи других; и не забыл ли он о том, что многое может молитва праведного?[64]

Когда Авраам неотступно обращался к Господу и просил за Содом и Гоморру, не покрывал ли он множество грехов? Разве похвально то остроумие, что хочет сказать, будто он своей молитвой как раз напоминал о множестве грехов и тем самым приближал суд, и что сама его жизнь уже была судом, который если бы имел силу что–то решать, скорее лишь сделал бы Божий суд лишь ещё ужаснее? Ведь как молился Авраам? Давайте по–человечески скажем об этом! Разве он не искал словно бы вовлечь Господа в ход своей мысли, разве он не побуждал Господа забыть о множестве грешников, чтобы сосчитать число праведников — не было ли там 50, 45, 40, 30, 20 или хотя бы 10 праведников? Не покрывал ли тем самым Авраам множество грехов — и разве гибель этих городов говорит об обратном, говорит ли она о чём–то ином, нежели о том, что не было и 10 праведников в Содоме? Но чем был Авраам в сравнении с апостолом, и чем было его дерзновение в сравнении с дерзновением апостола?

* * *

Велик человек, ведь своей жизнью он, если жизнь его праведна, будет даже судить ангелов[65], но блаженнее любовь, покрывающая множество грехов.

* * *

Мы воспели силу любви покрывать множество грехов, мы говорили как для совершенных. Если здесь был тот, кто не чувствует себя совершенным, мы в нашей беседе не делали для него исключения. Давайте же ещё раз воспомянем эту любовь, чтобы увидеть образ её, явственный для души. И если есть те, кто рассматривая себя в зеркале этого образа, убедятся в своём несходстве с ним, если даже такое случится со всеми, мы не станем делать для них никакого исключения.

Когда книжники и фарисеи схватили женщину в явном грехе[66], они представили её на средину храма пред лице Спасителя; но Иисус нагнулся и писал пальцем на земле. Книжники и фарисеи сразу же обнаружили её грех, и это было не трудно, ведь её грех был явным. И в то же время они обнаружили иной грех, в котором они сделали сами себя виновными — они желали уготовать Господу западню. Но Иисус нагнулся и писал пальцем на земле. Почему же Он нагнулся; почему Он писал пальцем на земле? Восседал ли Он там как судья, который внимательно слушает обвинителей, и, слушая, нагибается и записывает пункт за пунктом обвинения, чтобы ничего не забыть и судить строго; был ли грех этой женщины единственным грехом, письменно зафиксированным Господом? Не писал ли Он пальцем на земле скорее для того, чтобы это изгладить и забыть? Там стояла грешница, окружённая людьми, возможно, ещё более виновными, которые громко обвиняли её, но любовь нагнулась и не слушала обвинений, колебавших воздух над её головой; она писала пальцем, чтобы стереть то, что она и так знала; ведь грех обнаруживает множество грехов, но любовь покрывает множество грехов. Да, даже перед лицом греха любовь покрывает множество грехов; ведь одно слово Господа заградило уста книжникам и фарисеям, и не нашлось больше обвинителей, не нашлось никого, кто бы теперь осудил эту женщину. А Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя, иди и впредь не греши, — ведь воздаяние за грех рождает новый грех, а любовь покрывает множество грехов.