Послание Иакова 1:17–22

Апостол, из послания которого взят этот текст, в следующем за ним отрывке предостерегает против земных помыслов и похотений, стремящихся проникнуть в общину и утвердить в ней суетные различия и разделения, дабы разъять связь совершенства[178], соединяющую членов общины как равных пред Богом, и поработить их царившему и всегда царящему в мире правилу «оказывать лицеприятие для корысти» (Иуд 16). Апостол хочет сделать для единственного живым и жизненным то, что так часто подчёркивает Писание, утверждая в достоинстве бедных и смиряя сильных: то, что Бог не взирает на лица. И поистине, если человек помнит об этом и хранит душу трезвой и целомудренной[179], он не станет заблуждаться в своём видении жизни и человека и «держаться веры … с лицеприятием»[180]. Ум его будет обращён к Богу, и его взгляд не будет блуждать и глядеть не на подобие Богу, а на мирские различия. И если в собрание войдёт человек с золотым перстнем, в богатой одежде, он не станет глазеть на его одежду и не позволит чувственным очам развлекаться её великолепием, а чувственной душе сделать его рабом человека, не умеющим подняться над озабоченностью вещами, искание которых ведёт к такому рабству. И если войдёт бедный в грязной одежде, он не укажет ему глазами, чтобы тот занял презренное место возле его скамейки для ног. Если даже порой он и будет забывать это равенство, теряя самого себя и рассеиваясь в обманчивых мирских различиях, всё же когда он снова придёт в освящённое место, его душа будет хранима там в равенстве пред Богом и укрепляема в том, чтобы хранить это равенство и в мирской суете, ничем не смущаясь. Пусть в мире сем царит неутомимая суета различий, которые ищут разукрасить или очернить жизнь и обращаются то манящей целью, то наградой победителю, то тяжким бременем, то спутником потери; пусть в мире сем внешняя жизнь то тщеславно раздувает различия, то озабоченно и трусливо тяготится ими; — но здесь, на освящённом месте, словно в могиле, не слышен голос правителей; здесь, словно по воскресении[181], нет различия между мужчиной и женщиной[182]; здесь не звучат самонадеянные претензии умников; здесь не кажут себя мирские роскошь и великолепие, ведь здесь их видят, словно бы не видя; здесь тот, кто учит, всем слуга; здесь бблыпим является самый малый, а самый сильный в мире сем является более всех нуждающимся в заступничестве; здесь всё внешнее совлечено как несовершенное, и равенство является истинным и спасительным — спасительным равным образом для всех. Ведь если здесь пользующийся миром сим, как не пользующийся[183], а не пользующийся не вожделеет им пользоваться; если «униженный хвалится высотою своею, а богатый — унижением своим» (1:9–10); если здесь находит прощение женщина, взятая во грехе[184], и судится тот, кто всего лишь смотрит на женщину с вожделением[185], — то разве не поистине присутствует здесь равенство, и разве не упразднено здесь рабство мира сего, закон которого улетучился, словно облако, и забыт, будто детский лепет, уступив место совершенному равенству «закона царского: возлюби ближнего твоего как самого себя»[186], — так что никто не вознесён над тобой — ведь он твой ближний, и никто не унижен и не умалён пред тобой — ведь он твой ближний, и ваше равенство ты утверждаешь и являешь тем, что любишь его как самого себя! Но увы! тому, кто столь высокомерен, что и здесь не может забыть различия; и увы! тому, кто столь принижен, что и здесь не может забыть различия.

И так же, как равенство, образно говоря, бдит у входа в это святое место и смотрит за тем, чтобы никто не входил сюда, не отложив всего, что принадлежит миру сему, не отложив могущество и нищету, дабы прошение могло звучать одинаково истинно и значить одно и для властвующих и могущественных, и для тех, кто больны и печальны, и для того, кто опирается на скипетр, и для угнетённого, которому остаётся довольствоваться тем, что Бог — его жезл и посох[187], — так и всякое зиждительное рассмотрение жизни оказывается таковым или чувствует себя привольно только в этом божественном равенстве и благодаря ему: в равенстве, которое делает душу открытой для того, что совершенно, а чувственные очи слепыми для различий, и которое, словно пламя, всё сильнее разгорается в различиях, и однако, говоря по–человечески, не сжигает их.

В этом святом месте и при всяком зиждительном рассмотрении жизни в душе человека появляется мысль о равенстве, помогающая ему подвизаться подвигом добрым против плоти и крови, против начальств и властей[188], и в этой борьбе обрести свободу для равенства перед Богом, будь его борьба скорее завоевательным походом против различий, которые желают послужить ему в земном благополучии, или же обороной от различий, ищущих устрашить его в земной нужде. Но равенство лишь тогда есть божественный закон, борьба лишь тогда есть истина, победа лишь тогда действительна, когда единственный борется за самого себя с самим собой в себе самом и не дерзает безгодно желать помочь всему миру обрести равенство во внешнем. Ведь польза от равенства во внешнем не так уж велика, а само оно невозможно если и не по каким иным причинам, то хотя бы потому, что все пришли в мир на то, чтобы благодарить Единого и быть для Него не одинаковыми. Бездумная же мирская поспешность, подталкивающая считать, будто те или иные внешние условия и есть истинное равенство, ради которого всё возвышающееся должно быть понижено, а низкое приподнято[189], сопряжена с ложным и несостоятельным мнением, будто истинное равенство способно найти выражение в каком–либо конкретном внешнем как таковом, — тогда как на деле его можно обрести и хранить при каком угодно внешнем; что разукрашенная поверхность и есть истинное равенство, несущее жизнь и истину, и мир, и согласие, — тогда как на деле это лишь бездушное и мертвящее единообразие.

Различия столь многообразны и сами в себе столь изменчивы (так, что одно и то же одному кажется пустяком, а в глазах другого вырастает до огромных размеров), что о них трудно говорить, и трудно найти определяющее выражение хотя бы для какого–то одного из них. Но для того присущего жизни различия, которое каждый сразу же обнаруживает, стоит только ему задуматься над словом апостола о том, что всякий добрый и совершенный дар нисходит свыше, имеется чёткое выражение, указывающее на, по–видимому, общее для всех жизненное противопоставление. Иметь возможностьдаватьили быть вынужденнымпринимать, —это различие охватывает собой всё громадное многообразие людей, даже если в своём объёме оно игнорирует массу более близких характеристик. Этим различием люди делятся на два больших класса, и стоит только кратко его назвать, как всякий понимает его более пространно, связывая с ним множество радостных или тяжких воспоминаний; множество смелых надежд или мучительных ожиданий. На какие только размышления не наводит даже краткое слово о нём! Что только не способен рассказать тот, кто состарился в изнурительном служении этому различию! О чём только не задумывается юноша, когда он впервые удивлённо находит слово о нём над дверью в жизньи,прежде чем облечься в это различие, размышляет: действительно ли блаженнее давать[190], и так ли это блаженно; действительно ли тяжелее принимать, и так ли это тяжко; что более желанно и что он выберет, если ему случится выбирать; верно ли, что, как сказано, лучше всего ничего не иметь в мире, чтобы иметь возможность сказать: наг пришёл я в этот мир[191], я ничем не владел в нём и был в нём чужим, и вот я снова нагим покидаю его; так ли тяжело и обременительно обладать земными сокровищами; правда ли, что делиться с другими — большой труд, сопряжённый с огромной ответственностью? Однако любые такие размышления, обходящиеся с жизненными условиями и предпосылками как с игрушками способности воображения, способны лишь встать на пути у свободы с её силой действовать и могут лишь опечалить дух[192]вымышленными стремлениями и болью. Ведь даже в отношении более резкого противопоставления апостол Павел самой краткостью своей речи даёт понять, что здесь не время для долгих раздумий: «Рабом ли ты призван, не смущайся, но если и можешь сделаться свободным, то лучшим воспользуйся»[193]. И даже если никто не способен быть столь сильным в краткости, как апостол, мы тоже не хотим раздувать размышления, но хотим призвать душу от развлечений в то равенство, которое становится явным, когда мы вместе с апостольским словом проходим сквозь все различия. Давайте же попробуем вместе с этим словом словно бы выйти за пределы различий, позволив ему напоминать нам о том,что всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше.Ведь если это стоит непреложно, тогда упразднено всякое различие, тогда различие в несовершенном, которое остаётся для человеческих даров, исчезает при звуках апостольского слова — этого божественного припева, способного разрешить всякое различие в равенство перед Богом.

Апостольское слово призывает тогда того, кто имеет возможность давать, смириться под это слово вместе со своим даянием. Впрочем, если он не расположен давать, это слово ничего не будет значить для него. Если он как змей сидит над своими земными сокровищами, или если он лицемерно говорит, будто то, чем он мог бы помочь, уже отдано и «есть дар»[194], или если он скуп и завистлив в отношении духовных дарований — на что ему тогда это слово, которое учит верно давать? Конечно же, он не чувствует никакой нужды в таком руководстве; и это слово, способное быть в помощь даже самому бедному, ничем не может ему помочь.

Но если, напротив, ты хочешь давать, тогда подумай, являешься ли ты, по слову апостола[195], тем радостно дающим, который приятен Богу. Если твоё желание не радостно, то лучше выброси свои обильные дары, отринь богатства, которые связывают и томят твою душу, принося тебе лишь мучение, измени, если это возможно, свой земной облик, и не мни себя способным кому–либо помочь — ведь тогда ты сам в первую очередь нуждаешься в помощи. — О! ведь всякий добрый и всякий совершенный дар нисходит свыше;и Провидение не имеет нужды в твоих благах и пожитках, ведь у Него всегда есть в распоряжении 12 легионов ангелов[196], готовых служить людям; а если бы Оно и нуждалось именно в твоём имуществе, Оно всегда могло бы взять его у тебя точно так же, как Оно тебе его дало. Но если ты усвоил иную премудрость — будто нет никаких добрых даров ни на небе, ни на земле, тогда, удержишь ли ты всё или же всё отдашь, тебе не достичь и не сотворить равенства перед Богом. — Или если ты неправедно обрёл богатство, и твои руки запачканы, чем тогда будет даяние, если не глумлением над Богом, и как тебе понять, что доброе даяние нисходит свыше, если ты не думал даже давать всякому то, что ему причитается[197]?

Если же всё–таки ты хочешь давать, слово апостола бдит над тем, чтобы ты не пожелал взять это обратно, ведь иначе не может проявиться равенство именно перед Богом, а не то равенство, которое имеет место, когда подобное привлекает подобное, когда богатый делает пир для богатого, чтобы тот в ответ пригласил его, и сильный мира сего поддерживает сильного. Но ты, быть может, желал давать свои даяния нуждающемуся и помогать тому, кому нечем тебе за это воздать, и всё же ты нечто требовал от него: уважения, поклонения, подчинения — то есть, его души. Сколь же великим мнил ты тогда то малое, чем ты владеешь, — пусть даже ты и богаче всех людей, и твоё имя затмевает имя того, кто веками считался самым богатым и синонимом богатства[198]; пусть даже нет в мире такой высокой горы, с которой можно было бы увидеть хоть что–то, не принадлежащее тебе?! Разве ты забыл, что был уже тот, кому не составило труда забраться на самую высокую гору, вершина которой терялась в облаках, показать все страны и все богатства мира Взалкавшему, и сказать: «Всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне»[199]? Разве ты забыл, что это был искуситель? Или же ты на самом деле желал, так поступая, вредить другому: желал своими благодеяниями враждовать на его душу? Но сколь же поистине велико то, в чём нуждается человек, чтобы жить, если жизнь его — не в пище и питии[200]! Если ты хочешь силой страха подчинить себе нуждающегося, не боишься ли ты, что он одним–единственным словом отнимет блеск у всего твоего величия и обратит твоё серебро и золото в фальшивку, которую никто у тебя не примет? Но разве же вправду желаешь ты предать своего ближнего поцелуем[201], убить его душу, спасая его плоть?! О! всякий добрый и всякий совершенный дар нисходит свыше, и земные сокровища не имеют никакого особого права, никакой привилегии так называться. А потому, имея возможность давать, никогда не забывай и ради себя, и ради другого о том, что это — свыше, и что скорее уж ты, мнящий быть другому благодетелем, можешь в нём нуждаться — нуждаться в том, чтобы он отказался брать у тебя и дал тебе понять, что вы не подходите друг другу, что он не настолько низок, насколько ты высокомерен, что ты не в силах погубить его душу, пусть даже ты и можешь сделать так, чтобы страдала его плоть. Не давай свои блага в рост[202], не поступай подобно тому, кто умеет сделать так, чтобы его даяние вернулось к нему с лихвой, и не делай ещё более страшного — не способствуй тому, чтобы другой человек оказался в убытке, который не способен возместить и весь мир: чтобы он повредил своей душе. Давая твоё даяние, будь бдителен, и даже если ты сам не давал к этому повода, но замечаешь, что нуждающийся вводится этим в соблазн, дай голос увещеванию, обрати его взор к Богу; всякий же раз, когда ты даёшь, не забывай о том, с какой едва ли не легкомысленностью тебе отпущено наслаждаться твоим богатством, и о том, что бесконечно важнее, блаженнее и лучше этого спасти душу. Когда мысль об этом станет живой в твое душе, тогда ты со своим даянием в страхе и трепете смиришься под апостольское слово, и твоё даяние окажется в твоих глазах совсем простым, а ты сам — меньше своего даяния. — Но, может быть, ты готов дать, но нуждаешься в долгом размышлении, чтобы своим умом понять, что твоё даяние будет правильным. О! есть много размышлений, которые хотя и делают человека умнее и подтверждают его ум, но не делают его лучше или приятнее Богу. Всем известно, что нет ничего хорошего в сомнениях, которые изыскивает левая рука, когда правая с ней советуется, и даже если ты откроешь здесь что–то новое, это будет весьма сомнительной честью. И отчего обыкновенно происходит размышление, которое следует после такого даяния, и, опять же, оказывается столь долгим, если не оттого, что даяние не принесло тебе плода, и тебе приходится довольствоваться размышлением? Если же ты, напротив, размышляешь над тем, что всякое доброе даяние нисходит свыше, то правая рука, которую ты протягиваешь, чтобы дать, быстро сокроется, и левая никогда ничего не узнает; ты будешь тогда радоваться втайне, как это и пристало благодетелю,· радоваться так же, как и тот, кто принял даяние, ведь вы оба будете радоваться одному и тому же: тому, что даяние нисходит свыше, — ведь была и невидимая рука, которая его дала; это была твоя рука, и всё же ты убеждён, — ив этом убеждении даяние становится благим, — что это была невидимая рука, рука Божия. — Или ты желаешь давать, ты откладываешь даяние для нуждающегося, но ты заставляешь его ждать. Мой друг! «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание — древо жизни» (Притч 13:12). Что ты желаешь показать другому таким своим поведением, если не то, что ты и есть тот, кого ему следует ждать? Но разве это что–то замечательное, что желательно было бы дать ему понять; и разве такое понимание не грозит запросто повредить ему в том, что касается его спасения? А тебе–то что это даёт? Делает ли это тебя совершеннее? Но ведь Бог, сущий на Небесах, лучше кого бы то ни было знает, что есть высшее из всего, что человек способен взыскать и совершить, — и при этом Он говорит в Писании, что от человека требуется не более, чем быть верным как домоправитель[203]. Но домоправитель меньше, чем дом и блага, которыми он управляет. Ты же, напротив, желаешь быть господином, не желая, тем самым, быть совершенным. Ты желаешь дать нуждающемуся понять, ожидая тебя, что у тебя есть и иные дела, и что ему придётся повременить, что он, незначительный, должен подождать. О! Бог, сущий на Небесах, не заставляет даже воробья Себя ждать[204]. Не позволяй поэтому, чтобы нуждающийся долго тебя просил, иначе ты явно будешь давать не ради Бога, — может быть, лишь ради того, чтобы откупиться от просьб. Не говорило ли о неправедности судьи то, что он пожелал оказать справедливость только чтобы освободиться от просьб вдовы[205], не был ли он несправедливым человеком, даже если он и сделал при этом нечто справедливое, не было ли несправедливостью по отношению к вдове то, что она приходила его благодарить за выполненную им обязанность, словно это было великим благодеянием? Чем дольше ты позволяешь нуждающемуся просить, тем глубже он погружается в земную нужду, пока он, быть может, в этой нужде уже не сумеет воспрянуть душой кроме как с помощью твоего даяния. Но при этом то, что ты имеешь дать, это или отнюдь не добрый и не совершенный дар, или же это доброе и совершенное даяние, которое приходит посредством тебя, но так, что ты здесь только домоправитель, и значитменьше, чем даяние. —Или ты желал дать, но твоё даяние было столь малым, что ты медлил дать. О! всякий добрый и всякий совершенный дар нисходит всё–таки свыше, поэтому твоё малое точно так же может быть добрым даянием, как и величайшее. И тот, кто верно даёт, затворяет свои глаза так, что ты не видишь в даянии, сколь мало оно есть, прежде чем увидеть, что его соделал Бог, и потому признаёшь, опять же, что тыменьше, чем даяние,как и всякий дающий, если он даёт доброе даяние или делает так, чтобы оно смогло стать таковым.

Однако один человек может помочь другому, не только давая внешние, земные блага, но и давая совет и направляя, утешая, наставляя и проявляя участие, и таковые даяния могут быть, по–видимому, даже более важными. И вот, ты, быть может, дорогой ценой приобрёл опыт, который имеешь, и наставление, которое ты мог бы предложить, оплачено многими скорбями и тяготами, постигшими тебя в день нужды, и потому ты не хочешь с этим шутить, не хочешь бросать слов на ветер, но желаешь держать в цене то, что получил так нелегко. О! Ты приобрёл свой опыт у жизни, и если тебе, как ты сам говоришь, несладко было его приобретать, то разве хочешь ты сам стать для другого тем, чем стала для тебя жизнь, чтобы он тоже мог потом сказать: я дорого заплатил за этот опыт, и мне несладко было приобретать его? И когда ты можешь в чём–то научить, наставить, то разве твоё наставление будет даром, если ты не сумеешь отделить его от себя и себя от него? И разве твоё наставление в чём–то потеряет, если тот, кто принимает его, увидит, что ты, кто, казалось бы, сам не так нуждаешься в нём, смиряешься под это наставление, давая ему стать действенным прежде всего для тебя как нуждающегося в нём более всего, давая ему в повторении быть в твоей душе живым и юным, каким оно было в мгновение, когда ты впервые его получил, и становясь, тем самым, меньше, чем твоёнаставление?Если ты хочешь наставить другого, не задирай голову и не суди, не возводи очи, рассуждая, но сам подклони голову и очи под наставление, чтобы оно звучало для тебя так же, как и для другого. Всякий благой и совершенный дар нисходит свыше, и даже если бы ты владел самым лучшим наставлением, ты всё же не знаешь, подстрекнёт ли оно душу другого к упрямству или сохранит её в смирении, будет ли оно ему во спасение или в погибель. — Или, может быть, ты желаешь подарить другому своё участие, и если кто–то нуждается в этом, ты к этому готов, но тебе нужно, чтобы другой был слабее тебя и в своей нужде имел меньше силы, в своей беде — меньше смелости, чем имеешь ты, и тогда ты поспешишь проявить участие и укрепишь изнемогшего, поднимешь того, кто упал, — о! всякий добрый и совершенный дар нисходит свыше, и приносящий дар смотри, не имеет ли брат твой что–либо против тебя[206], так что твоё участие окажется просто платой, по праву ему причитающейся. И покуда другой нуждается в участии, а не в твоей персоне, будь сам меньше, чем твоё участие — так, чтобы оно было свыше и выше, чем ты сам; чтобы оно было участием, а не оскорблением; чтобы оно не было порождением твоего сердца, но было в нём свыше. — Или же ты одарён силой духа, какая редко бывает в человеке, твоя мысль проницательно разыскивает истину, и ты умеешь пленять людей этой истиной в тебе, так что они рады пребывать в её нерасторжимой связи. Разве не можешь ты тогда отойти в сторону, чтобы они, познав истину посредством тебя, пребывали в ней сами, без твоей помощи? Так ли ты поступаешь? Мы не дерзаем говорить тебе то малое, что говорим простецу, мы лишь размышляем над тем, что имеет место и что могло бы произойти. О! Всякий добрый и совершенный дар нисходит свыше; и даже самое мудрое из всего, до чего сумел доискаться один человек, для другого всегда имеет сомнительную значимость, если, конечно, он не доискался до этого точно таким же образом, как и первый. Чего же тогда ожидали люди, вверяя себя тебе при твоём попущении этому, и чего ожидал ты сам, если ты искал в этом удовольствия? Ах, душу можно отяготить не только пищей и питием, но и мирской честью и людским восхищением. И что есть мирская честь и весь её деланный грим; и чего стоит та святость, в которую мир сам себя облекает, чтобы всерьёз искать от него чести?! И чего стоит людское восхищение, если оно сполна изливается на то, что безбожно и беспринципно, а праведному приходится столь же сполна от него отказаться?! И даже если оно порой и изливается на праведного, всё же сколь часто и тогда оно бывает дурным и праздным. Люди при этом как будто не хотят заботиться о самих себе; их заботит только то, чтобы было чем восхищаться. Тому, кем они восхищаются, такое их восхищение доставляет лишь печаль, если только его больше заботит их благо, нежели их восторги о нём. Поэтому если ты имеешь предложить людям некую истину, то постарайся уменьшить воздействие себя самого; стань сам ничем, отвергнись себя, предлагая людям твой дар, чтобы они не могли, обманувшись, принять тебя вместо дара и расточить свою жизнь в таком обладании истиной^ когда всё же они не будут ей обладать. Делая так, ты, конечно, будешь дающим, но будешьменьше, чем даяние;всякое же даяние доброе и совершенное нисходит свыше, даже если оно и приходит через тебя. — Или же ты совсем прост и поэтому не открываешь рта, не думая, будто твоё слово может кого–то наставить или кому–то помочь. О! простое слово простого человека творило в мире чудеса; напечатлялось в памяти мудрого, который при всей своей мудрости оказывался живущим в забвении этого слова; останавливало властвующего; обезоруживало насильника; потрясало умника; спасало отчаявшегося. И разве не так должно быть, когда твоё даяние — даяние благое,а сам ты меньше своего даяния.

Но вот слово апостола обращается к тому, чьей смиренной участью стало быть вынужденным принимать; и как всякое святое слово оно — благая весть для убогого, голос с Небес, зовущий его и вызывающий в нём мужество побеждать в том ужасном борении, когда человек борется с тем кто, скажем так, ему друг, и когда так трудно отличить друга от врага; вызывающий в нём чистоту сердца, с которой он способен свободно обратиться горе в благодарении Богу всякий раз, когда его душе грозит быть пригнутой долу, оказавшись в долгу у другого человека. Или же то, что мы хвалим здесь, это простая неблагодарность? Быть может, слово апостола не утверждает равенства пред Богом, или же оно раскрывает какое–то несправедливое равенство, говоря, что всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, так что каждый, даёт ли он или принимает, по существу должен быть благодарен лишь Богу — ведь благодарить по праву можно лишь за благое, а всё благое приходит от одного только Бога? О! нет, это слово ничуть не желает упразднить благодарность, ведь так же, как для дающего позор знать о том, что он — дающий, или, по крайней мере, не стремиться стать невидимым во всех смыслах или хотя бы в высшем смысле суметь остаться невидимым, будучи на виду, — так и для принимающего позор не знать и не стремиться изо всех сил узнать, от кого он получает даяние. Но в этой борьбе за то, чтобы один сумел найти то, что другой сокрывает, оба будут едины в том, что найдут Бога, и когда Он будет найден, позор отнимется от обоих: для того, кто хотел остаться сокрытым, не будет позором, если его обнаружат, а для того, кто искал своего благодетеля, не будет позором, если он не сумеет обнаружить его. Если же тот, кто принимает благодеяние, не отправляется, благодарный, искать благодетеля, ему не найти и Бога; и лишь в таком искании он находит Бога — когда не находит своего благодетеля; или когда находит его таким, каким тому и следует быть, и тот помогает ему найти Бога; или когда находит его таким, каким тому не следует быть, и, продолжая благодарно искать, находит Бога. Если же ты теряешь из вида земную благодарность с тем, чтобы каким–то сказочным образом найти со своим благодарением Бога, отрезвись, ведь если ты не желаешь воздать благодарность человеку, которого видишь, как ты сумеешь истинно благодарить Бога, Которого не видишь?[207]И пускай фарисей употребляет эту истину себе во зло, всё равно остаётся истинным то, что следует воздавать Богу честь за то, чем ты обязан грешному человеку; что нельзя так возвышаться над другим, чтобы тот не мог уже прийти к благодарению Бога, всё время натыкаясь только на тебя; что нельзя быть таким униженным, малодушным, ленивым, изнеженным, затерявшимся в земном, чтобы довольствоваться благодарностью человеку, который дал тебе то, чего ты жаждал; но при этом нельзя отрицать и того, что явно отрекаться от своего благодетеля, желая скрытно получать его дары, так же мерзко и пред Богом, и пред людьми, как бесчестить своих родителей, что это подлость, вменяющая даяния дающего в исключительную обиду себе в этой жизни. Мы восхваляем евангельского слепорождённого за то, что первым, на что он употребил дарованное ему зрение, было искание видеть, если возможно, своего благодетеля; мы восхваляем его за то, что суд мира был не в силах побудить его к тому, к чему он побудил Петра: отречься от своего благодетеля; мы восхваляем его за то, что он желал лучше быть презираем вместе со своим благодетелем, нежели быть в почёте, служа, быть может, инструментом в руках сильных, — но если бы его благодетель был таким же грешным человеком, как и мы все, а он ничего сверх сказанного не хотел бы сделать; если бы их связало в неразрывную дружбу благодеяние, а не общее благодарение Богу, Кому они воздавали бы честь, разве это не загубило бы то, что так прекрасно начиналось? Хотя Христос и принял поклонение слепорождённого, Он принял его не как воздаяние за благодеяние^ но как свидетельство веры, и их отношение таково, что никакой грешный человек не мог бы соблазниться притязать быть здесь тем, Кем был Христос. Само благодеяние Христос сделал насколько возможно сокрытым; ведь, сделав так, чтобы слепорождённый смог обрести зрение, Он отослал его от Себя, сказав: пойди, умойся в источнике Силоам. Там слепорождённый прозрел, но рядом с собой не увидел Господа — потому, конечно, что его Благодетель желал остаться невидим, хотя Его благодеяние и состояло в том, что Он подарил слепорождённому зрение.

Сколь разным образом один человек может стать должным другому мы уже видели, когда говорили о тех, кому выпало счастье благотворить. Когда же ты оказываешься благодарен другому, слово апостола оберегает тебя от того, чтобы ты повредил своей душе, будучи вынужден принимать и желая благодарить человека. Быть может, в этом мире ты беден, и твоё место — у дверей богатого, твоя жизнь — подтверждение того, что человек может жить крохами, падающими со стола, и того, что порой эти крохи бросают ему, как собаке[208]. И ты принимаешь даяние, брошенное тебе; тебе тяжко быть принуждённым его принять, но ты не можешь обойтись без того, кто помог тебе лишь на мгновение; и вот тебе становится вновь столь же тяжко, сколь тяжко было быть вынужденным принимать. Прежде чем ты успел поднять свою склонённую голову, твой благодетель уже исчез, — и вовсе не потому, что он хотел остаться неизвестным и спешил сокрыться, но потому, что у него были совсем другие заботы. Ты посылал ему вслед слова благодарности, но они не достигали его, — не потому, что он, стыдясь, чувствовал себя меньше, чем его даяние, а потому, что он пропускал твои слова мимо ушей, ведь всё это было ему безразлично. И если бы даже твоё благодарение и достигло его, он сказал бы, наверное: это не стоит благодарности, — и он бы искренне так считал, при этом считая и твоё благодарение ничего не стоящим. О! но ведь всякое даяние благое и всякий дар совершенный нисходит свыше. Сильный в мире сем может довольствоваться и тем, что бедный служит ему, но бедный, который служит ему, силен — и ты восшёл в твоём благодарении к Богу, употребившему этого сильного как орудие, чтобы тебе помочь. — Или же твои обстоятельства мягче, у тебя есть скудные средства к жизни, ты живёшь в скромном довольстве в простом жилище у подножия дворца богатого; но ты всем этим обязан ему, и то, в чём ты можешь ему услужить, едва ли, как сам ты чувствуешь, способно это возместить; и ты тем больше желаешь принести ему благодарение. Порой ты видишь его; но его взгляд говорит тебе о том, сколь мало для него значит твоё благодарение, и о том, что он не желает себе такого воздаяния, но хочет иного. И тогда ты, пожалуй, предпочёл бы быть воробьём, небесной пташкой, которая только Бога может благодарить за своё пропитание; полевой лилией, которая только Бога может благодарить за то, что она так великолепно одета, — чтобы и тебе благодарить только Бога, благодарить Которого снова и снова есть радость паче всякия радости. О! но ведь всякое даяние благое и всякий дар совершенный нисходит свыше. Если твой благодетель не внемлет твоему благодарению, взойди к Богу, от Которого нисшёл этот дар, но не упускай возможности благодарить своего благодетеля, делай для него то, что ты можешь, ведь это не мало, — позволь ему своим неправедным богатством обрести в твоём лице друга, который может принять его в вечные обители[209]. — Или у тебя нет такой заботы, и тебе не приходится благодарить никого за земные средства или блага, ведь ты ими наделён; но твоя душа мятётся в смущении, и ты не в силах сам разрешить проблему, с которой тебе пришлось столкнуться, и которая затопила собой твою мысль и парализовала волю. И вот ты ищешь совета и укрепления у другого человека, чей ясный взгляд легко проницал мрак, которым ты был окружён. И ты вновь обретаешь радость и довольство, твоя жизнь вновь идёт покойно и мирно, но ты признаешь устами и сердцем, что этим ты обязан ему. А он не желает принять твоё благодарение. Ты говоришь ему слова благодарности и видишь, что его голова озаботилась, конечно, один раз твоими обстоятельствами и проблемой, но сам ты не заботишь его, и потому тебе не суметь принести ему благодарение. О! но ведь всякое даяние благое и всякий дар совершенный нисходит свыше. Если человек желает быть не человеком, но словно бы природной силой, ты также мало сумеешь принести ему благодарение, как моряк ветру, который наполняет парус ему на пользу, или как стрелок тетиву, придающую движение стреле, поражающей цель. А потому не втягивай душу в земную заботу, но взойди с благодарением к Богу. И хотя ты не способен принести благодарение твоему благодетелю, оно всё же принадлежит ему, и ты его хранишь как вверенное тебе имущество, подобно тому, как хранят имущество умершего или того, кто уехал в далёкую страну[210], чтобы тот когда–нибудь мог, если захочет, принять его у того, кто честно его управил. — Или же ты обязан другому человеку, — о чём ни ты, ни он не можете забыть, — своим умением понимать, своим образованием, крепостью мысли, силой речи. И вот он полагает твою душу своим должником, не оставляя места никакому юбилейному году[211], когда ты мог бы вернуть себе своё владение. Твоё благодарение он, конечно, принимает, но не как то, что освобождает твою жизнь от обязанности перед ним. О, но ведь никакой человек не может дать что–то такое, что сам бы не получил, и высшее, что человек может дать другому, это, конечно, жизнь, но даже за неё отец учит сына благодарить Бога, Который её даровал и Который когда–то возьмёт её. Всякое даяние благое и всякий дар совершенный нисходит свыше, и хотя ученик не больше учителя[212], но если учитель любит его, он желает, чтобы ученик мог сам быть таким, как он.

«Блаженнее давать, нежели принимать». Это слово, выражающее присущее земной жизни различие, не отражает страстное человеческое мнение, что лучше, счастливее, прекраснее, желаннее иметь возможность давать, чем быть вынужденным принимать, и не берёт от этого мнения повод, но указывает на различие, которое есть для любящего сердца. Ведь тот, кто говорит, что иметь возможность давать — это лучше, счастливее, прекраснее, желаннее, — говорит не о том, как он распорядится этой выпавшей ему возможностью, и не о том, что он чувствует, верно употребляя её. Напротив, тот, кто познал, что блаженнее давать, нежели принимать, не только постиг присущее жизни различие, но и со своей стороны изгладил его, давая с радостью и находя блаженство в том, чтобы давать. Однако различие сохраняется, если тот, кто вынужден принимать, не приемлет равное блаженство. И разве не прилежит ему это блаженство? Разве не должен он, испытанный в трудной борьбе, иметь равную награду; ведь поистине принимать есть нечто большее, чем давать, если, конечно, две этих доли рассматривать верным образом. Давайте же рассмотрим слово апостола, чтобы увидеть, не служит ли оно выражением равенства. Тот, кто даёт, признаёт, что онменьше, чем даяние;ведь слово апостола с радостью принимало от единственного добровольное признание этого или же принуждало его это признать. Тот, кто принимает, признаёт, что онменьше, чем даяние;ведь слово апостола делало признание этого условием для того, чтобы возвысить принимающего, и таковое признание во всём присущем ему смирении нередко можно слышать в мире. Но если и тот, кто даёт, и тот, кто принимает, меньше, чем даяние, то между ними возникает равенство — равенство как раз в их малости по отношению к даянию, ведь даяние нисходит свыше, а значит, не принадлежит и в тоже время равным образом принадлежит обоим, принадлежа Богу. Несовершенство заключается поэтому не в том, что нуждающийся принимает дар, но в том, что богатый им владеет, каковое несовершенство он упраздняет, отдавая этот дар; равенство же восстанавливается не потому, что теперь нуждающийся владеет этим даром, но потому, что, будучи подарен нуждающемуся, он перестаёт принадлежать богатому как собственность, но и нуждающемуся не принадлежит как собственность, ведь тот его принял как дар. Если богатый благодарит Бога за этот дар и за то, что ему посчастливилось прекрасно его отдать, то он благодарит и за дар, и за бедного; если бедный благодарит дающего за дар, а Бога за дающего, то он благодарит и Бога за дар; и так в благодарении Бога имеет место равенство — равенство в благодарении по отношению к дару. Понять это не составляет большого труда, и если порой это бывает затруднительно, то лишь потому, что земные дары и даяния, о которых мы на беду думаем прежде всего, помышляя о различии между тем, чтобы иметь возможность давать, и тем, чтобы быть вынужденным принимать, столь несовершенны в самих себе, и потому, как и всё несовершенное, способны производить лишь различия. Напротив, чем совершеннее даяние и дар, тем яснее и бесспорнее тотчас же являет себя и равенство. Но ведь дар, о котором мы говорим, что он нисходит свыше, благой и совершенный; а единственное благое даяние и совершенный дар, который может дать человек, это любовь; и все люди во все времена признавали, что её жилище — на небесах, и она нисходит свыше. Если человек не желает принимать любовь как дар и даяние, пускай увидит он, что он тогда получит, но если он принимает её как дар и даяние, то и дающий, и принимающий не присутствуют как неравные, но оказываются сущностно и всецело равны по отношению к этому даянию так, что лишь для земного рассудка в его несовершенстве может двоиться то, что имеет один и тот же смысл. И чем более человек отлучает свою душу от погружения в несовершенное и ищет познать совершенное, тем более он усвояет понимание жизни, утешающее его при свете дня и не оставляющее его по приходе ночи, когда он лежит забытый в могиле, забыв всё то, что моль и ржа истребляют[213], забыв все изыски человеческой премудрости, но храня мысль, способную сделать для него это долгое время наполненным: мысль, не знающую ничего из заботивших его различий, но ведающую только равенство, которое — свыше; равенство в любви, которое пребывает и есть единственно пребывающее; равенство, не позволяющее никому, как говорит Павел, быть должником другого ни в чём, кроме взаимной любви[214].