Не обманывайтесь, братия мои возлюбленные. Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов, у Которого нет изменения и ни тени перемены. Восхотев, родил Он нас словом истины, чтобы нам быть некоторым начатком Его созданий. Итак, братия мои возлюбленные, всякий человек да будет скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев, ибо гнев человека не творит правды Божией. Посему, отложив всякую нечистоту и остаток злобы, в кротости примите насаждаемое слово, могущее спасти ваши души. (Иак 1:17–21)

Только от древа познания добра и зла не должно было есть человеку[140], дабы знание не вошло в мир, неся с собой печаль[141]: боль утрат и сомнительное счастье обладания; страх быть не как все и стремление отличиться; беспокойное колебание и старание всё взвесить; принуждённость выбирать и совершение выбора; суд по закону и проклятие закона; возможность потери и страх потерять; страдание умирания и ожидание смерти. Если бы он не вкусил от этого древа, если бы запрет не был нарушен, то всё оставалось бы, как и было,хорошо весьма[142], —и человек радостно вторил бы этому Божьему свидетельству о творении. Тогда во всём царил бы привольный лад, тогда безмятежно свершалось бы светлое празднество красоты, тогда всё было бы омыто небесной радостью; тогда небо не отражалось бы в земной жизни, пробуждая в глубине невинности предчувствие горнего; тогда никакой отзвук не вызывал бы тоску из её потаённого логова; ведь небо было бы на земле, и всё бы пребывало в полноте. Тогда человек был бы пробуждён от глубокого сна, в котором он пребывал при создании Евы[143], дабы вновь окунуться в мирное величие; тогда на всём был бы напечатлён образ Божий во славе, всё совершающий и умиряющий, всё приводящий в движение, будучи сам недвижим. Тогда ягнёнок спокойно пасся бы рядом с волком[144], и голубь вил бы гнездо рядом с хищной птицей, ядовитая трава была бы безвредна; тогда всё было бы хорошо весьма. Всё было бы истинным, ведь Адам дал всему настоящие, истинные имена[145]; всё было бы неложным — было бы тем, чем себя казало бы; правда возрастала бы из земли[146]. И при этом не было бы различения добра и зла, каковое явилось именно плодом вкушения плода познания; и никто не спрашивал бы, откуда всё приходит; глас Божий не шёл бы по Эдемскому саду и не спрашивал бы Адама, а Адам не прятался бы в саду и в своём внутреннем, но всё пребывало бы в открытости, и Единственным, Кто сокрывал бы Себя, был бы Господь, хотя Он и присутствовал бы во всём неприметно. У Адама не было бы времени спрашивать, откуда пришло то или это, ведь всё приходящее в то же мгновение предлагало бы себя как дар так, чтобы в принимающем его не возникало вопроса о Дающем.

Сорвав же запретный плод познания и разрушив мир и радость, человек впал в заблуждение — и прежде этого, и потом, уже посредством познания: змей обманул Еву (Быт 3:13), и с помощью обмана познание вошло в мир как обман. Плод познания, которым человек насладился, насадил древо познания в его внутреннем, и это древо стало приносить красивые плоды; уже не казавшиеся ему приятными; ведь плод познания всегда сперва кажется приятным и привлекает взор, но когда вкусишь его, он рождает труд, заставляет работать в поте лица и сеет волчцы и тернии. Случившееся в начале времён постоянно повторяется в каждом поколении и с каждым отдельным человеком; ведь плод познания приятен на вид. И если Господне предупреждение не смогло уберечь человека от этого обмана; то человеческий голос тем более способен лишь на то;чтобы сделать этот плод кажущимся ещё более приятным.

Врата Эдема были затворены; и всё переменилось; человек стал страшиться самого себя и мира; он спрашивал озабоченно; что есть добро и где найти совершенство; и откуда проистекает оно; если оно существует. Но приведённое знанием сомнение обвилось вокруг его сердца страхом; и змей; соблазнивший его приятностью плода; душил его. Как узнать; что есть добро и совершенство; не зная; откуда оно проистекает; и как узнать его исток; не зная;что есть добро и совершенство? Сомнение сразу же озадачивало его такими вопросами и подстерегало в попытках прояснитьих,лишая его покоя. И это; случившееся в начале времён; повторяется в каждом поколении и с каждым отдельным человеком; плод познания не теряет своей действенности. По мере познания сомнение становится всё более внутренним, и знание, призванное, казалось бы, направлять человека, постоянно погружает его в нехватку и противоречия. Знание оказывается для него чем–то недостижимым, по чём он вздыхает; неким мыслимым блаженством, постоянно упускаемым его душой; оказывается знанием, которого стыдится его сердце, и постижением, влекущим лишь страх. Оно оборачивается то познанием самого себя, то познанием всего мира; то пробуждает каждую из способностей человека, то оставляет его вянуть в скуке. Знание переполняет его своим богатством и тут же морит голодом, оказываясь пустым.

Значит ли это, что нет ничего сильнее сомнения? Значит ли, что в дом этого сильного[147]может проникнуть лишь новое сомнение? Отнимет ли оно тогда орудия этого сильного, употребив против него те же самые орудия? Разве, напротив, второе сомнение не усилит тем самым первое? Разве это не хитрая уловка сомнения — внушать человеку, будто оно способно своими силами само себя победить, совершив тем самым не слыханное ни на небе, ни на земле, ни под землёй[148]: в борьбе с собой оказаться сильнее себя самого?! Как ведёт себя нечистый дух, когда он выйдет из человека; не возвращается ли он обратно с семью другими, так что последнее бывает хуже первого (Мф 14:25)? Или что происходит с человеком, который в борьбе с собой не признаёт, что если даже он был бы в силах всё одолеть, он бессилен победить себя посредством себя самого? Не оказывается ли его победоносное Я чем–то намного худшим того испорченного Я, которое оно победило; и не водворяется ли оно спокойно лишь до тех пор, пока в человеке нет более сильного Я — на поверку ещё более дурного? Поэтому нужно сперва связать сильного или подождать, пока он сам себя свяжет, и лишь тогда входить в его дом, чтобы забрать от него его орудия (Мф 12:29). То, что это так, признает всякий, кто честно испытывает пережитое, не предпочитая смиренной, хотя в ином смысле и возвышающей, истине блестящий обман, позволяющий обмануть самого себя и стать прежде всего предметом восхищения людей, удовлетворяющим их неверные требования и желание быть обманутыми. Тот, кто хочет лучше иметь малое с благословением[149], обладать истиной в заботах и терпеть, нежели ликовать по поводу призрачных побед, не станет превозносить само по себе познание, каковое всегда ставит свои дары в определённое отношение к приносимым им заботам. Он не станет отрицать, что познание воспитывает благодаря сопряжённой с ним боли, — если, конечно, он, будучи честен, желает быть воспитан, а не обманут, и хочет учиться искать во многом единое, в обильном насущное, которое, как это всегда бывает с насущным, дано незамысловато и просто.

Так давайте же ближе рассмотрим и уясним, чтобы его понять и стать как бы уловленными к свободе, прекрасное апостольское слово, которое разъясняет и что, и откуда: слово о том, что всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше.

«Если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него » (Мф 7:11. Лк 11:13). Эти слова с таким участием снисходят к обременённому заботами, с такой заботой обращены к обременённому заботами, что они сильны воздвигнуть его и укрепить в свободной и чистосердечной уверенности. Ведь если человек не занят, как это бывает с сомневающимся, великими мировыми бедствиями, становясь безразличен к себе в заботе о них, но, напротив, обременённый заботами, печётся, прежде всего, о своих делах, о своей скромной доле, то что ему можно было бы сказать более подходящее, чем это слово, которое в какой–то мере сродно ему самому: в котором есть что–то из детства, есть память о первом незабвенном жизненном впечатлении, память о любви отца к своему сыну, о том, как отец старается одарить тебя добрыми дарами! Ведь если твёрдо слово о том, что так же, как отец милует своих детей, так и Бог милостив к тому, кто Его призывает[150], что как отец даёт детям благие даяния, так даёт и Бог просящим у Него, — если это слово твёрдо, то оно даёт самое надёжное утешение. Так понял однажды обременённый заботами это слово и обрадовался ему: обрадовался тому, о чём это слово ему напомнило, обрадовался тому, что оно ему обещало; обрадовался тому, что оно своим напоминанием ещё раз воскресило в его памяти любовь отца, и тому, что это слово раскрывало любовь отца к нему во всей её благости, прибегая к ней для того, чтобы показать, какова любовь Божия, — но он и не помышлял о том, что это слово, как и всякое святое слово, может в разное время быть молоком для незрелых и твёрдой пищей для взрослых[151], оставаясь при этом тем же; он не подозревал, что слово может иметь другое разъяснение, делающее его ещё прекраснее; что эта образная речь может стать ещё утешительнее, если, напротив, действительное привлечь для разъяснения образов земной жизни; что смысл слова ещё сильнее утвердился бы, если бы оно было прочитано в таком — обратном первому — порядке, в чём душа обременённого заботами нуждалась бы, если бы в жизни всё обратилось против него. — Но вот он стал старше, и всё переменилось, всё ужасным образом перевернулось вверх дном; Бог, как оказалось, сказал иначе: сказал, что даже человек, совершеннейшее из творений, зол. И это говорилось не во гневе, не с желанием внушить страх, но в той же самой образной речи, которая в лучшем, что есть в земной жизни, искала выражение для небесного. В этой речи звучало слово: вы, будучи злы, — не как предмет обсуждения, но как истина на все времена. То, что утверждалось в этом слове, нарушало для обременённого заботами смысл всей этой речи в целом, — нарушало, поддерживая в нём убеждённость в том, чему его учила жизнь: что любовь даже самого порядочного человека, когда тот желает сделать для другого самое лучшее, бывает этому другому во вред; и что порой он сам, когда его чувство было чистым, когда он был готов на любую жертву, когда он желал сделать всё для другого человека, этому человеку причинял лишь боль. «Если, — говорил он тогда, — любовь Божия может давать даяния благие не лучше, чем это может любящий отец, то это слово не столь уж утешительно». И это слово становилось для него тем же, чем была для него теперь любовь отца: прекрасным, святым, грустным воспоминанием, возвышающим душу и пробуждающим в ней мысли о лучшем в человеке, но также и о человеческой слабости, оживляющим блаженную жажду души и вновь угашающим её и погружающим душу в печаль. И тогда он думал, что перерос это слово; он не понимал теперь заботливого наставления, которое то несло, не понимал, что слово осталось тем же, и что оно всегда обращалось к тем, кто сомневается в способности отцовской любви давать благие даяния, лишь с большей силой свидетельствуя им о Божьем сердце и Божьей воле.

И он углублялся в это слово, не желая дать слову возвысить его до себя, не желая оставить тени и образы действительного; и это слово утешения, слово силы становилось для него семенем сомнения. Ведь если человек, совершеннейшее из творений, — думал он, — зол, тогда и вся земная жизнь лежит во зле. Или же, всё, что есть в земной жизни, становится злым посредством человека, а без него, само по себе, оно и не доброе, и не злое; но тогда всё есть лишь видимость, нечто не–сущее, а это — определение злого. Где тогда добро, где совершенство? В этой образной речи говорится, что отец, хотя он и зол, даёт тем не менее своему ребёнку благие даяния, о которых тот просит, и не даёт ему камень, когда тот просит хлеба, или змею, когда тот просит рыбы[152], — и затем звучит слово, в котором этот образ находит такое употребление: если вы, будучи злы, умеете давать даяния благие, не даст ли их и Отец ваш Небесный? Но являются ли хлеб и рыба благими даяниями в себе и длясебя,не суть ли они таковы лишь постольку, поскольку в них есть нужда, и не является ли нужда в них неким несовершенством, присущим человеческой жизни. И даже когда человек нуждается в них, разве не бывает порой для него полезнее, чтобы ему в этом отказали, как это было с блудным сыном, когда он просил о хлебе, а получал лишь рожки и жёлуди, в более высоком смысле нуждаясь в том, чтобы прийти в себя и обратиться от своего ложного пути. Итак, человек можетуметь,то есть,быть способендавать благие даяния, но не может распознать, действительно ли они благи, равно как и, напротив, злодей может быть способен давать злые даяния, но не может распознать, действительно ли они злы. Сеявший на своём поле хорошее и чистое семя, был, конечно, способен его посеять, но, делая это, он не знал, что выйдет, не знал, что произойдёт, пока он будет спать, и что ему с ужасом придётся увидеть, когда он проснётся[153],· и даже если бы он и не спал, он не знал бы заранее, что ему — к ещё большему ужасу — пришлось бы тогда увидеть. Человек может знать нечто как полезное, он может считать его полезным, основываясь на собственном размышлении, или на опыте, или на свидетельстве других, он может быть способным это представляющееся полезным дать, но он не знает, даёт ли он действительно то, что думает дать. Он может знать, что есть благое как таковое — совершенное в себе и для себя, — но даёт ли он благое, он не может знать, если только он желает знать это иначе, нежели в безразличном для всякого знании о том, что он в принципе способен давать благое и иметь его данным ему, — знании, не отвечающем на вопрос заботы: благое ли даяние дал ты в этот раз? И если его душа не знает такой заботы, то он напрасно носит имя отца, ведь отец отличается от всякого иного человека именно своей заботой, и даже от лучшего друга отец отличается тем, что его забота превосходит заботу друга. Но тогда в мире нет ничего благого и совершенного; ведь всё благое, стоит ему появиться в мире, сразу же оказывается сомнительным; но сомнительно благое не есть благое; и благое, которое способно быть таковым лишь до тех пор, пока оно никак себя не проявляет, не есть благое. В мире же благое всегда зависит от предпосылок, которые отнюдь не благи.

И так выходило, будто нет ничего сильнее сомнения; ведь тому, что он сам понял, сам испытал, в чём сам с участием и заботой к своему огорчению убедился: тому, что земная жизнь есть суета сует[154]и желание человека дать доброе даяние бессильно и только питает душу беспокойством, — он находил теперь подтверждение в святом слове. Ведь он с ясностью и отчётливостью понимал теперь значение этого слова именно так, полагая, будто это слово отнюдь не ищет утвердить прекраснейшее в жизни, чтобы оно и впредь пребывало, но, напротив, втихую судит его, предоставляя ему исчезнуть. Таким разъяснением он силился помочь себе, пусть даже и сознавая, что это не может помочь ни ему, ни кому бы то ни было. Ведь чем помогло тебе то, что ты затворил глаза для блеска этого мира; чем помогло тебе то, что ты затворил уши от мирской болтовни; чем помогло тебе то, что твоё сердце стало холодным и всё — тебе чуждым и безразличным; чем помогло тебе знание того, что люди не дают благих даяний; чем помогло тебе то, что ты узнал глубочайшую боль человеческой жизни — что даже любовь не способна давать даяния добрые — О! чем помогло тебе всё это, если только твои глаза не открылись вновь для Toro, чтобы видеть горнее; небесное величие; если твои уши не открылись для слышания невыразимых речей; звучащихсвыше;если твоё сердце не стало чутким и изобильным; и если ты не протянул руки для того;чтобы принять всякое даяние доброе и всякий дар совершенный; который нисходитсвыше,так; чтобы твоя левая рука не знала; что делает правая[155]?!

Впрочем; как ты читаешь?! Ведь разве это слово изменилось; разве оно говорило когда–нибудь что–то иное; нежели то; в чём ты; по–твоему; убедился; и из–за чего ты забываешь о том; что оно говорит сверх этого? Разве это слово скрывало когда–нибудь; что человек не способен давать благие даяния? Будь он способен их давать; он не нуждался бы ни в чём Божьем. И разве эта речь была бы совершеннее и богаче на утешение; и разве была бы жизнь таковой; если бы Бог и вправду давал добрые даяния ровно так же;как даёт их отец? Конечно; это слово говорило о том; в чём ты убедился. Но оно говорило об этом — чего ты не хотел понять — как о том; что должно отойти затем в сторону; говорило для того; чтобы пробудить боль; которая сделала бы душу восприимчивее к тому, что слово имело сказать сверх этого. То, что мир лежит во зле, означает ли, что и Бог не благ и не добр? И разве было бы для тебя лучше, чтобы Он был добр и благ лишь так, как добр и благ мир? Не является ли единым на потребу и единым блаженством во времени и в вечности, в нужде и в радости то, что Бог есть единое Благо, и что никто не благ, кроме Бога[156]? И не является ли единым во спасение, единым, наставляющим на путь, — будь это приветливые тропы радости или тесный путь скорби, — то, что Дух Божий благ, и Он ведёт тебя «на долы ровной стези»[157](Пс 142:10).

Читай же тогда дальше: «…тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него». Здесь не сказано, что Отец Небесныйумеетдавать благие даяния, но говорится:даст, —ведь Его умение не есть нечто иное, чем Его даяние, Его умение не расстаётся с даянием, предоставляя последнее самому себе, но ведает этим даянием во всякое мгновение, а значит, и в мгновение, когда человек его получает. Но если так, то понятен смысл уподобления, к которому прибегает здесь образная речь: тогда понятно, что любовь отца никогда не может быть такой, как любовь Бога, — столь крепкой, столь глубокой, — и потому любовь отца не может того, что может Божия любовь, всемогущая в своей беспредельной силе.

Если это слово понимать так, то образ, который делал его понятным для несовершеннолетних, но трудным для взрослых, отходит в сторону, и это слово говорит ровно то, что говорит апостол: что всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше. Тем, чем не обладает земная жизнь, тем, чем не обладает никто из людей, тем обладает один только Бог, и то, что Бог один этим обладает, делает совершенным не Бога, но добро, поскольку это значит, что человек может участвовать в чём–то добром только благодаря Богу. Что есть тогда добро? То, что нисходит свыше. Что есть совершенство? То, что нисходит свыше. Откуда приходит оно? Свыше. Что есть добро? Оно есть Бог. Кто даёт его? Бог. Почему добро есть даяние, дар, и почему это не образное его именование, но единственное действительное и истинное? Потому что оно — от Бога,· ведь если бы оно появлялось благодаря самому человеку, или же усваивалось бы человеку благодаря другому человеку, то оно не было бы ни добром, ни даром, но лишь казалось бы таковым, ведь Бог — единственный, Кто, давая дар, даёт и условия для его принятия во благо; единственный, Кто, давая, всё уже дал. Бог даёт и хотение, и действие[158], Он начинает и совершает доброе дело в человеке[159].

Будешь ли ты отрицать, мой слушатель, что понимания этого не в силах отменить никакое сомнение, ведь это понимание пребывает за пределами всякого сомнения, пребывает в Боге?! Если же ты не желаешь пребывать в этом понимании, то только потому, что ты не хочешь пребывать в Боге, в Котором ты, впрочем, живёшь, и движешься, и существуешь[160]. Но тогда почему ты этого не хочешь?! Даже если это понимание и непостижимо для сомнения, оно не становится от этого неистинным; напротив, оно само стало бы сомнительным, если бы сомнение оказалось в силах его постичь. И если это понимание не может и не желает вдаваться в область сомнения, оно не становится от этого неистинным; напротив, если бы оно погрузилось в эту область, оно само стало бы не истиннее сомнения. Оно пребывает истинным как раз потому, что пресекает сомнение, делает его безоружным. Если бы оно не делало этого, то не имело бы над сомнением силы, но было бы у него в услужении, и его победа над сомнением была бы ложной, ведь тогда побеждало бы как раз сомнение. Мысль человека находит путь ко многому в мире, проникает даже во мрак и тень смертную, во чрево гор, находит дорогу туда, куда ни одна птица не знает пути, и глаза его видят сокровища земли (ср. Иов 28:1–11), но пути к добру, к сокровищнице добра она не знает. Туда ведь не ведёт никакого пути, но всякий добрый и совершенный дар нисходит свыше.

Ты скажешь, быть может: кто же станет отрицать, что всякое даяние доброе и всякий дар совершенный — свыше. Однако не отрицать этого далеко ещё не значит это понимать, а понимать это далеко ещё не значит желать верить этому и верить этому. Но тот, кто не с, тот неизбежнопротив[161].Кажется ли тебе и здесь плод познания столь приятным, что ты, вместо того, чтобы судить духовно, желаешь лучше иметь знак, позволяющий опознать доброе и совершенное, и иметь доказательство того, что оно действительно низошло свыше? Как же должен быть устроен такой знак? Не должен ли он быть совершеннее совершенного, добрее доброго, если предполагается, что он способен доказать, что совершенное есть совершенное? Может быть, таким знаком будет знамение, чудо? Но разве чудо — не смертельный враг сомнения — так, что они друг с другом несовместимы? Может быть, таким знаком будет опыт? Но разве сомнение не есть беспокойство, делающее жизнь опыта шаткой, немирной, никогда не входящей в покой[162], никогда не прекращающей поиска, так что даже если она нечто и находит, то никогда этим не довольствуется? Должно ли стать таким знаком свидетельство плоти и крови? Но разве плоть и кровь — не доверенные сомнения, с которыми оно постоянно советуется[163]?

Но если здесь невозможно доказательство, не значит ли это, что сомнения не остановить? Ни в коей мере. Если бы доказательство могло быть приведено так, как того требует сомнение, то этим сомнение не могло бы быть остановлено, так же, как не может быть остановлена болезнь с помощью лекарства, которого она сама жаждет. Если же ты, напротив, будешь иметь уверенность, тогда апостол покажет тебе путь ещё более совершенный[164]— путь, на котором ты умрёшь для сомнения, а совершенство придёт к тебе; ведь слово веры не борется с сомнением орудиями последнего, но сперва связав сильного, забирает у него его орудия[165].

И вот сперва апостол устраняет завесу мрака, удаляет тень перемены[166], прорывает череду изменений, обращая взор верующего вверх, к небу, чтобы он искал горнего (Кол 3:1–2); чтобы ему мог явить Себя во всём Своём вечном величии, высящимся над всяким сомнением, Тот, Кто пребывает на небесах, — Отец светов, светлость которого не помрачает никакая тень, не изменяет никакая перемена, не затмевает никакая зависть, и никакое облако не закрывает от очей верующего. Если это не стоит для тебя твёрдо, если ты желаешь вверить себя фалыпивой дружбе сомнения, оно тут же примется вновь и вновь всё искажать для тебя своими тенями, запутывать своими изменениями, затмевать ночными туманами, лишать тебя этого, словно бы его никогда и не было. Поэтому и говорит апостол:всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов, у Которого нет изменения и ни тени перемены.

Апостолобращается здесь к единственному, чтобы дать ему понять условие, которое делает для него возможным принять добрый и совершенный дар. Этим условием является то, что дающий — Сам Бог, а иначе дар не был бы добром, благом; этим условием опять же является совершенство, а иначе это добро не было бы совершенным даром. Земная нужда отнюдь не является совершенством, напротив, она есть несовершенство. Если поэтому человеческое даяние и могло бы совершенно удовлетворить её, то всё же оно было бы несовершенным даром, поскольку несовершенна земная нужда. Но настоятельно искать доброго и совершенного дара от Бога есть совершенство; а дар, совершенный в себе и для себя, совершенен ещё и постольку, поскольку совершенна нужда в этом даре. Прежде чем в человеке проснётся такая нужда, в нём должен произойти коренной переворот. Суетное искание сомнения — это первая попытка человека найти этот дар. Сколько бы ни длилось это искание, оно не может никогда прийти к концу; и всё же оно должно быть окончено, завершено, вернее — прекращено, дабы единственный мог быть тем, кого апостол называет начатком созданий[167]. Ведь апостол, конечно, имеет ввиду здесь новый порядок вещей: первый человек отнюдь не был начатком созданий, ведь и создан он был последним. В древнем порядке вещей человек приходит последним, и сомнение словно бы стремится пройти через всё, предшествующее ему; в новом же человек — первый, так что нет ничего, что лежало бы между Богом и ним, но он таков только при условии, которое он не может сам себе обеспечить, ибо оно — Божий дар. Поэтому говорит апостол, что Бог по совету Своему родил нас словом истины[168]. Да и как должен был сделать Он это, если не по Своему совету; разве Он заключал с человеком договор о том, что будет советоваться с ним? Но тот, кто рождается словом истины, тот рождается для слова истины. Условием, необходимым для этого, является Божий дар и совершенство, которые делают возможным принять добрый и совершенный дар. — Апостол говорит: «По совету Своему родил Он нас словом истины, чтобы нам быть некоторым начатком его созданий». Если ты снова призовёшь здесь на помощь сомнение, оно как всегда, представляясь нечто дающим, тут же лишит тебя этого. Оно не допустит, чтобы необходимое условие было даром, и тем самым отклонит от тебя совершенство, а значит, и возможность принять совершенный дар; ведь разве не является несовершенством не всецело нуждаться в Боге и потому не всецело нуждаться в Его благом и совершенном даре?

Поскольку же необходимым условием является здесь не что иное, как совершенство, постольку оно должно и быть хранимо как таковое: не делиться и не дробиться, получая лишь половинную значимость, а также не искажаться. И вот когда глаза веры продолжают неотступно искать горнего и ясно видят небо отверстым[169], апостол желает позволить единственному и даже побудить его употребить сомнение верным образом — не для того, чтобы сомневаться в том, что стоит непреложно и что должно непреложно и неизменно стоять в своей вечной ясности; но для того, чтобы сомневаться в том, что само по себе преходящее и должно постепенно исчезнуть: чтобы сомневаться в самом себе; в своей собственной силе и способностях так; чтобы они всё более становились неспособностью; которой ты всё более и более совлекаешься. Ведь неверно сомневающийся сомневается во всём; но только не в самом себе; а сомневающийся ко спасению сомневается только в самом себе по вере. Апостол даёт теперь поэтому место наставлению; которое должно утвердить и сохранить единственного в том;чтобы быть начатком созданий. «Итак … всякий человек да будет скор на слышание»[170]. На слышание чего же должен быть он скор? Может быть, долгих речей сомнения; или человеческих мнений; или измышлений собственного сердца? О! Тот; кто скор на слышание подобных вещей; чего бы он ни достиг в мире и чем бы ни стал, едва ли стал исполняющим то;к чему наставляет следом апостол: стал медлен на слова; ведь расторопность в том, чтобы следить за всем этим, рождает как раз расторопную речь. Но тот, кто скор на слышание божественного слова, которое звучит и теперь, как и прежде, когда человек молчит, когда фарисеи и книжники отошли или же приведены в молчание, когда толпа разделилась и удалилась, — тот становится также медлен на слова, ведь услышанное дивно насыщает его и делает всё более скорым на слышание, и всё более медленным на слова; да и что ему говорить здесь? Он не скажет даже, как Давид: о, Господи! поспеши же! — но он говорит своей душе: поспеши же, о! поспеши услышать.

И если он так будет скор на слышание, то он будет скор и на слышание наставления: «всякий человек да будет … медлен на гнев, ибо гнев человека не творит правды Божией». Гнев сразу же творит то, что не праведно пред Богом: он делает человека медленным на слышание наставления. Но даже если человек и медлит с гневом, если он, говоря по–человечески, ничего не принимается творить, потому что он, говоря по–человечески, побеждён, он всё же может пребывать в своём внутреннем и там творить неправедное пред Богом; ведь во гневе проявляется как раз то, для чего человек с помощью веры должен умереть, и если гнев получает в нём силу, то даже победи он во гневе весь мир[171], он губит самого себя и вредит своей душе. Но скорый на слышание Того, Кто не подстрекает к ответу или к опрометчивой речи, становится также медлен на гнев, он не позволит солнцу зайти в его гневе[172], избегая ещё более страшного помрачения — невозможности больше видеть Отца светов из–за того, что Он сокроется за тенью гнева, словно бы изменяющей Неизменного.

«Посему отложите всякую нечистоту и остаток злобы»[173]. Ведь хотя человек и носит совершенное в хрупком глиняном сосуде[174], почему нести его трудно, но пребывающего в служении корыстолюбия, или в страсти похотения, или в скверном сообществе совершенное оставляет; а над остатком злобы тяготеет проклятие, которое, увы, легко преумножает злобу так же, как благословение умножило некогда остаток благословенного хлеба[175].

И «в кротости примите насаждаемое слово»; ведь тот, кто скор на слышание так, что становится медлен на слова, тот не разгоняется и не берёт Царство Божие силой[176], но восприемлет небесное; ведь «тайны открываются кротким» (Сир 3:19). Он знает, что никто не может взять то, что ему не дано, и не может обладать этим, если он не берёт его как то, что дано; он знает, что благо есть дар, и кроткий ожидает этого дара. Кроткий уверен, что Бог даёт всякий добрый и совершенный дар, и в этой уверенности «бодрствует с благодарением» (Кол 4:2).

И он принимает «насаждаемое», которое прежде, нежели он принимает его, которое, когда оно приемлется, сильно спасти его душу[177]. Он принимает его, принимает этот добрый и совершенный дар, в котором нуждается; и эта нужда сама есть совершенство. Об этом совершенстве говорит и слово в той образной речи, с которой мы начали: «…если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец Небесный даст Духа Святого просящим у Него»; ведь нуждаться в Святом Духе — совершенство для человека, и земная человеческая нужда столь мало может помочь понять это совершенство своим подобием, что скорее затемняет его. Нужда в Святом Духе сама есть добрый и совершенный дар от Бога, и молитва об этом есть добрый и совершенный дар, в котором участвует Бог, и свидетельство об этом есть добрый и совершенный дар, который нисходит свыше, от Отца светов, у Которого нет изменения и ни тени перемены.