Знаменитый трактатМетод священной молитвы и внимания( Μέθοδος τῆς ἱερὰς προσευχῆς καὶ προσοχῆς) привычен для русского читателя под названиемО трёх способах молитвы. Этот небольшой текст является одним из немногих дошедших до нас свидетельств об умной молитве и – не будет преувеличением сказать – самым важным, достаточно подробно описывающим технику такой молитвы. Как хорошо известно, именно сам способ умной молитвы послужил предлогом для начала паламитских споров, когда монахи, практиковавшие такую молитву, презрительно назывались сторонниками Варлаама и противниками св. Григория Паламы «омфалопсихами» (т. е. «пуподушниками»)247. Между тем сочинениеО трёх способах молитвыпользовалось таким авторитетом среди афонских (и, добавим, русских) монахов, что в церковной традиции авторство сочинения прочно укрепилось за прп. Симеоном Новым Богословом248. Без учёта этого текста никакое серьёзное знакомство с восточной духовной традицией, прежде всего поздневизантийского периода, просто немыслимо. Между тем, как раз в этом трактате все самые важные места были опущены свт. Феофаном Затворником в русском переводе (сделанном с новогреческого переложения, поскольку древнегреческий подлинник не был тогда ещё издан) вДобротолюбиис пояснением: Приём св. Семён указывает некие внешние приёмы, коииных соблазняют и отбивают от дела, а у других покрывают само делание. Так как эти приёмы, по недостатку руководителей, могут сопровождаться не добрыми последствиями, а между тем суть не что иное, как внешнее приспособление к внутреннему деланию, ничего существенного не дающее, то мы их пропускаем249.

В одном из писем к иноку O. N.250еп. Феофан высказывается о мотивах такого решения пространнее и откровеннее: О молитве я говорил то, что говорил, потому, что из молитвы Иисусовой не знать, что сделали. Думают, что как только стал кто творить сию молитву, то этим одним уже все сделал. Молитва эта стала у них, как заговор какой: твори её, приложив к всему и те телесные положения, о коих Инде говорится, и все получишь. Вот и мурлычут, а сердце остаётся пусто, и мысли бродят, даже и срамные движения приходят, а им ничего, будто все такое в порядке вещей. – У иных приходит при этом малая теплота, и они кричат: вот благодать, вот благодать! – И не вспомнят, что говорят опытные: смотри, придёт лёгкая теплота, не дивись, это от естества, а не от благодати251.

Ни в коей мере, не ослабляя цитированных слов еп. Феофана252, заметим, что в нынешнее время ситуация сильно изменилась. Охотников до монашеского делания заметно поубавилось253даже по сравнению с прошлыми веками, не говоря уже о древних временах; «опытных наставников» в умной молитве не сыскать254(а если они и есть, то сокрыты от внешнего мира), зато некоторые внешние255приёмы (мы не говорим здесь о внутренней сути и опытном познании) умной молитвы давным-давно (со времени Варлаама Калабрийского) перестали быть тайной256.

То, что при оскудении опытных духовных руководителей любой «учебник», а тем более «технический», представляет интерес скорее теоретический, нежели практический257(на чём и ставит акцент святитель), надеемся, доказывать и объяснять не надо. Однако именно с точки зрения «теоретической» еп. Феофан вряд ли прав, если только он считал способ молитвы чем-то второстепенным258. Исихазм исходил из иных представлений о, так сказать, «психосоматическом» единстве человеческой природы, об обожании всего человеческого естества. При такой «богословской антропологии» тот или иной образ молитвы отнюдь не представляется произвольным. Опасения, которыми руководствовался еп. Феофан, привели, скорее, к обратным результатам: вплоть до революции в официальных кругах исихазм ассоциировался с «омфалопсихами» в карикатурном понимании антипаламитов259.

Тем не менее из сказанного вовсе не следует, что свт. Феофан относился отрицательно к практике умной молитвы. Совсем напротив, в своей переписке он часто одобряет или советует молитву Иисусову, но сообразуясь с характером каждого адресата. Так, в письме к некой слепой он рекомендует ей молитву Иисусову и даже описывает три ступени, позволяющие достичь её, хотя эти ступени и отличаются от описанных в трактате:

1) «навыкновение обычным молитвословиям в церкви и дома»260; 2) «сроднение молитвенных мыслей и чувств с умом и сердцем»; 3) «непрестанная молитва; молитва Иисусова может идти ко всем этим, но настоящее её место при непрестанной молитве»261. В других письмах Вышенский затворник подробно описывает отличия «кровеной» теплоты от «духовной», перечисляет разные формулы непрестанной молитвы262. Таким образом, очевидно, что святителя настораживало именно злоупотребление «техникой» молитвы, хотя и эту сторону еп. Феофан не обходил вниманием в письмах к монахам263.

Итак, признавая особое значение трактата и невозможность его «карикатуризации», вместе с тем отдадим должное осторожности святителя и упомянем в заключение о двух проблемах, так или иначе связанных с техническими приёмами молитвы. Во-первых, до сих пор в науке не решён вопрос о приоритете способов, описанных в трактате, по сравнению с восточными практиками264. Во-вторых, в распространённом древнерусском толковании на Иисусову молитву (по нашему мнению, восходящем к утерянному греческому оригиналу), до сих пор пользующемся авторитетом в старообрядческом Реде в виде своеобразной «инструкции» по пользованию чётками, отчётливо прослеживаются элементы мессалианской ереси. Согласно этому толкованию, непрестанное повторение молитвы в течение трёх лет имеет своим следствием вселение в молящегося Святой Троицы – по одному Лицу в год265. (Возможно, Варлаам Калабрийский столкнулся с подобными искажениями, чем и было вызвано написание им специального полемического трактата, впоследствии уничтоженного согласно постановлению Собора 1341 г.) Древнерусское толкование, включённое, в частности, вЦветниксвященно инока Дорофея266, вызвало резкие замечания прп. Амвросия Оптинского и свт. Феофана Затворника267. Видимо, именно подобные тексты и соответствующие им практики объясняют описанную выше позицию еп. Феофана относительно Иисусовой молитвы.

* * *

Трактат о трёх способах молитвы был прекрасно известен в древнерусской монашеской традиции, связанной с именами прпп. Сергия Радонежского и Нила Сорского268. Впервые древнерусский перевод был введён в научный оборот А. С. Архангельским в переводе-пересказе, выполненном по рукописи XV в. из бывшей Московской Синодальной библиотеки (ныне собрание ГИМа)269. Затем появилось первое полное издание произведения по той же рукописи270. Подлинный древнегреческий текст был издан (по нескольким рукописям) И. Осэром только в 1927 г. параллельно с французским переводом271. Первый полный русский перевод этого трактата, выполненный современным русским патрологом А. И. Сидоровым, опубликован в 1995 г. в малотиражном католическом журнале272. К сожалению, А. И. Сидоров не воспроизвёл критический аппарат и не воспользовался интересной возможностью сравнить свой перевод и разночтения с древнерусским переводом, выполненным в «золотой век» русского монашества. Кроме того, в издании И. Осэра и переводе А. И. Сидорова не атрибутированный отдельные цитаты и реминисценции273, а интерпретация (как правило, в русском переводе из-за неточного понимания греческого подлинника или французского перевода) некоторых мест (в ряде случаев принципиальных) представляется нам спорной или искажающей смысл на прямо противоположный.

Таким образом, в настоящем сборнике помещается полный русский перевод трактата, имеющего неоспоримое значение для истории исихазма, сделанный со всей доступной нам тщательностью и с указанием наиболее существенных и характерных вариантов перевода и разночтений как греческих рукописей, так и древнерусского текста, что позволяет достаточно адекватно воспринять сочинение в контексте русско-византийской монашеской традиции. Чуть ниже указаны варианты предисловий к трактату в разных рукописях, а в специальном приложении исследуется композиция трактата в составе сочинения Никифора Уединенника, включённого вДобротолюбие, и её значение для решения некоторых трудностей, возникающих при анализе содержания и атрибуции трактата. В целом же читатель, надеемся, получит более или менее отчётливое представление о трактате в – прямо скажем – не слишком ярком освещении нынешних научных изысканий, состояние которых оставляет, увы, желать лучшего.

* * *

Несколько слов следует сказать о рукописях трактата, перечисленных ниже, перед переводом, в списке сокращений. Греческие рукописи сильно разнятся между собой даже в пределах, выделяемых с трудом родственных групп. По мнению И. Осэра, к одной группе принадлежат лишь А и С, различающиеся только орфографическими вариантами, к другой (с совершенно неопределёнными взаимоотношениями и резкими особенностями, так что каждая рукопись могла бы представлять отдельную ветвь) – B D O P. Рукопись В представляет, по Осэру, «наиболее удовлетворительный текст», однако в ней есть одна большая и совершенно самостоятельная вставка. Рукопись D характеризуется странным повтором большого фрагмента текста (см. об этом ниже в специальном приложении). Древнерусский перевод довольно точен (за редкими огрехами). Кажется, что его греческий оригинал часто ближе всего к парижской рукописи (Р)274, однако лишён многих недостатков последней и является более исправным275. Это даёт нам право сделать заключение, что русская монашеская традиция XV-XVI вв. располагала кодексами достаточно высокого качества (возможно, близкими по-своему происхождению к афонским исихастским кругам), – со всеми дальнейшими выводами.

Приходится сожалеть, что до сих пор не появилось нового издания трактата, в котором были бы выявлены и учтены все сохранившиеся рукописи (И. Осэр писал, что ему удалось взглянуть на афонские рукописи лишь мельком) и определена их стемма. Например, давно известно о рукописи афонского монастыря Ксенофа № 36 (738)276. Сам Осэр издал чуть позже начало трактата в рукописи Panteleimon. 571 (отмеченной в каталоге Ламброса, где названы и другие кодексы, содержащиеМетод). А. Риго привлёк ещё Bodl. Canon. gr. 16 (первая четверть XIV в.), л. 87–98277. Работа по выявлению, классификации и изданию всех древнерусских рукописей, содержащих этот трактат, также не проделана. Без должной скрупулёзной палеографической (вплоть до определения происхождения рукописей и почерка писцов) и текстологической работы (касающейся не толькоМетода, но и сочинения Никифора и даже самогo, гораздо более позднего,Добротолюбия) вопрос об атрибуции произведения, как и задача окончательного установления текста, не может быть решённым (на этом фоне любые дискуссии подобного рода, а тем более категорические утверждения, кажутся преждевременными и даже странными).

Началу трактата в разных рукописных традициях предшествуют либостихотворная эпиграмма, либопрозаический отрывок. Для самого трактата эти предисловия ничего не дают, однако они важны для атрибуции произведения.

1) В рукописи Pant. 571 трактату предшествует краткое вступление, опущенное И. Осэром в первом издании, но опубликованное им же чуть позднее278. Не заметно, чтобы этот фрагмент был как-то связан по своим содержанию и композиции с трактатом (переход от предисловия к основной части явно делаетсяex abruptoпри помощи формального выражения «следует же знать, что»), а не являлся какой-либо посторонней вставкой (по мнению Осэра, этот фрагмент, отсутствующий в произведениях Симеона, уже был использован в виде вкраплений в послании аввы Исаии, около 1200 г., к монахине Феодоре, дочери императора Исаака Ангела, где Феодора побуждается к исихастской жизни и исполнению молитвы «Господи, помилуй». В таком случае Никифор не мог быть автором фрагмента, циркулировавшего гораздо ранее). Мы не видим особых оснований для помещения его в начале сочинения. В качестве специального приложения приводим здесь наш перевод этого предисловия (ср. также перевод А. И. Сидорова в указанной статье в «Символе»).

Диавол со своим воинством обрёл безнаказанную свободу – с того времени, как чрез преступление <заповеди> изгнал человека из рая и <удалил от> Бога, – колебать мысленно и ночью, и днём разумное [начало] всякого человека – одного частобольше, другого режеменьше, а иного ещё дольшеболее всех. И не иначе он [человек] может укрепиться, кроме как постоянным памятованием о Боге, пока сила креста, отпечатлевшись в разумемысли, не укрепит его к неколебимости. Ведь к сему направлено все, [связанное] с духовным ристаниемтрудом, борьбой, раз каждый христианин взял на себя <долг> подвизаться,состязаясьна поприще Христовойверы279. В противном случае он тщетно будет соревноваться. Ради этой борьбы <и существуют> все разнообразные и трудные упражнения для Бога, чтобы преклонить благоутробие благого [Бога] – да возвратит Он ему первое достоинство – и чтобы отпечатлелся в разумном [начале] Христос, по словам апостола: “Детки, которых я снова рожаю в муках, доколе не изобразится в вас Христос”280.

Те, чей разум ещё не исцелён, пусть состязаются, чтобы завладеть сперва этим приобретением, не щадя ничего из того, что может привлечь на него [состязающегося] милость Бога. Ибо это есть искупление, посланное Господом Его народу, и это – “великая милость”281, и это – умилостивление, и это – расторжениесредостениявеликойограды282, и это – нетление, и это – вечная жизнь, и это –примирение Бога с людьми283, и в этом –нищийдухом, и в этом –чистыйсердцем, ибоонБога узрит284.

Следует же знать, что три суть способа внимания и молитвы…” [и далее идётМетодс самого начала].

2) Несколько стихотворных строк285, непосредственно предшествующих в ряде рукописей (выяснить состав которых можно, к сожалению, только через обращение к довольно труднодоступным справочникам или самим рукописям) трактату о способах молитвы, были изданы впервые кардиналом Иоанном Батистом Питрой286под именем Иоанна Златоуста. Затем эти стихи были изданы287(с предшествующим им названием трактатаМетод священной молитвы и внимания) под именем Симеона и переведены288иеромонахом Пантелеймоном по другой рукописи (монастыря Ксенофа № 36; публикация Питры осталась ему неизвестной), где они непосредственно предшествовали трактату о трех способах молитвы, хотя сами и не были надписаны именем Симеона. При этом переводчик отметил, что в других рукописях289автором эпиграммы прямо назван Симеон Новый Богослов. Аналогичное замечание290и в CPG со ссылкой на знатока рукописной традиции сочинений, надписанных именем Златоуста, Aldama.

Русский перевод эпиграммы как доступный русскому читателю в собрании гимнов Симеона Нового Богослова в переводе иеромонаха Пантелеймона или в стихотворной имитации митр. Илариона (Алфеева)291мы здесь не перепечатываем. Заметим, однако, что если эти стихи на самом деле принадлежат названному автору (а стилистика гимнов и эпиграммы довольно схожа), то это может объяснять перенос авторства на сам трактат о способах молитвы, если последний был сочинён другим лицом. Все же непосредственное соединение в рукописях семёновской эпиграммы с трактатом может являться довольно веским (хотя и отнюдь не решающим) аргументом в пользу авторства Симеона.

* * *

Из научной литературы, специально посвящённой трактату, упомянем ещё несколько работ. Т. Мэйтус292опровергает мнения М. Жюжи293и Х. Бахта294, не согласившихся с утверждением И. Осэра о псевдоэпиграфичности трактата и выступивших в защиту авторства прп. Симеона Нового Богослова. Осознавая, что без привлечения рукописей все соображения pro или contra оказываются шаткими, Мэйтус, тем не менее, сравнивая содержание трактата с 30-м катехитическим словом прп. Симеона295, приходит к выводу, что последний не мог быть автором первого произведения. Х. Байер296выступает против мнения А. Риго, что трактат был сочинён после появления творения св. Никифора Исихаста, и отдаёт хронологический приоритет псевдо-семёновскому трактату. В новейшей антологии текстов византийских мистиков А. Риго297отвергает авторство прп. Симеона Нового Богослова, указывая, что в ряде рукописей трактат представлен как анонимный либо авторами его названы Симеон Метафраст, Нил Анкирский и др., а авторство приписано прп. Симеону благодаря авторитету последнего у мистиков XIII в. По мнению итальянского учёного, сочинение написано во второй половине (вероятно, в последние десятилетия) XIII в. Согласно Д. Краусмюллеру298, авторМетодаопровергает сначала один из традиционных способов молитвы, в котором воображение и чувства играли заметную роль, что можно подтвердить примерами из агиографической литературы299; затем в трактате подвергается сомнению практика синайского исихазма (прпп. Иоанна, Филофея и Исихия Синайских), хотя автор и пытается причислить себя к этой традиции путём почти дословного цитирования «Духовных глав» Исихия при описании третьего способа молитвы300. Превосходство третьего способа молитвы, сочетающего в себе преимущества первых двух, достигается во многом за счёт их карикатуризации301.

Библиографию, посвящённую изданиям текста, переводам и исследованиямМетода, см. также в ИАБ VI, 163–168.