«Жар холодных числ» (А. Блок) всегда в той или иной мере ощущался представителями так называемой гуманитарной культуры, о чем свидетельствуют бесчисленные литературо–и искусствоведческие исследования тайных и явных структурных предпочтений в произведениях искусства, музыки либо декламации и пр. В современной же философии математики вновь вспоминается «число в платоновско–пифагорейском опыте» и осознается потребность сопротивления «отчуждению числа от собственной сущности и извечной содержательности»[593]. Это обращение к неоплатонизму становится возможным благодаря сохранению последнего в запасниках духовности, и потому неоценима выполненная А. Ф. Лосевым работа по возвращению античных учений о числе «впервые на память современности» (718).

Какие же «числа» и какая «арифметика» возвращаются к нам? Вспомним лосевское сжатое и отработанное в рамках современной терминологии резюме трактата Плотина «О числах». Обратимся также вместе с Лосевым еще к одному важному для понимания античного учения о числах трактату, а именно — к «Теологуменам арифметики» Ямвлиха (или его школы). Проходя вслед за автором «Теологумен» ряд от единицы до десятерицы, А. Ф. Лосев обнаруживает в данном трактате исконно античную линию конструирования мироздания от хаоса к космосу. Единица, пишет он, «все свертывает в себе… все стягивает в одну нераздельную точку», а двоица представляет «принципы развертывания… вечного выхода из себя за свои пределы, вечного стремления и дерзания», это еще не есть структура, но «принцип внутреннего заполнения и внутреннего становления внутри любой… структуры». Далее, «если ни единица, ни двоица не говорили ни о какой форме, ни о какой структуре, то троица является символом именно этой первой структуры, где есть не только неделимость единиц и делимость двоицы, но и их оформление в цельную фигуру. А дальше — четверица есть то, что является носителем структуры, то есть телом, которое в пятерице трактуется как живое тело, а в шестерице — как организм. Уже на стадии шестерицы мысль наталкивается на то, что обычно называется космосом, поскольку космос есть органически живое тело, душевно–телесная структура… В седьмерице космос обогащается наличием в нем повсеместной и одинаково ритмической благоустроенности, которая на стадии восьмерицы доходит до космического пангармонизма, а на стадии девятерицы — до активно устроя–емой сферичности космоса». Наконец, «после всех этих внутренних и внешних определений космоса ставится вопрос о том, что такое космос вообще. И как только мы сказали, что космос именно есть космос, это означало, что от космоса самого по себе мы перешли к идее космоса, то есть к его парадигме, в силу которой он и получил свое вечное благоустройство. Десятерица и характеризует космос как полное тождество заложенного внутри него первообраза и материальной телесности космоса»[594].

Припомним и другие образцы лосевского прочтения античных числовых комплексов. Такова, например, философская расшифровка числовых операций демиурга в космогонии «Тимея» (ее мы находим на страницах «Античного космоса и современной науки») — Лосев рассматривает здесь уже более изощренную числовую конструкцию по сравнению с монотонно нарастающим рядом «Теологумен», а именно два лямбдообразно расположенные числовые ряда–потенции, исходящие из «единицы» и выражающие космос вложенных друг в друга сфер. Во II томе «Истории античной эстетики» много места отведено поискам разгадки тайн других «числовых фантазий» Платона, среди которых и уже упоминавшееся «урбанистическое» число 5040, и неожиданное 729 — кратная разница удовольствий правителей, и «брачные» числа. Назовем для полноты картины также лосевский разбор иерархии «богов–чисел» у Прокла, начатый в «Диалектике…» и завершенный в VII томе «Истории античной эстетики». В целом получается обширный и благодатный материал для рассмотрения античной философии числа в свете наших дней. Бинокулярное, стереоскопическое умо–зрение А. Ф. Лосева проявляется во всем его творчестве, показывающем, «способен ли занимающийся древней философией проникать во внутренние изгибы античной мысли и переводить их, вопреки всем трудностям языка и сложности логических конструкций мысли, на язык современного философского сознания» (754).

Наша ближайшая задача состоит теперь в том, чтобы в суммарной форме изложить результаты лосевского «перевода» этой античной «математики», не похожей на современную, существенно другой по отношению к ней и одновременно обнаруживающей (конечно, в зародыше, в потенции) и много общего, родного. Сопоставлять с античным «числом» и с греческой «аритмологией» придется отнюдь не школьную таблицу умножения или вводные положения современной теории чисел, а целые разделы так называемых точных наук конца XX века, целые направления развития современной культуры. Такова плотность духовного заряда в том «Большом Взрыве», каковым выступает античность в начальной точке пути нашей цивилизации.

1.Структурность античного числа. «Всегдашний античный напор на число» сводится прежде всего к особенности мироощущения античного грека, неустанно готового обнаруживать в наблюдаемом и мыслимом своем окружении отчетливейшие, оптически данные (вплоть до скульптурной выпуклости) структуры. Недаром А. Ф. Лосев пишет о неистребимой пифагорейско–платонической традиции, даже о потребности всей античной философской эстетики «мыслить всю действительность исключительно только структурно», а потому и призывает возникающую здесь «арифметику» считать именно структурологией— в самом точном и современном смысле этого термина[595]. Присовокупим к сказанному недавние наблюдения в рамках «генетической эпистемологии» (психологическая школа Ж. Пиаже), согласно которым усвоение понятия числа возникает у детей сначала (между 4 и 7 годами) в результате логических операций группировки и упорядочивания объектов, т. е. через структурирование, а только потом (к 7—8 годам) проявляются навыки привычного счета посредством представления об «η + 1». Если могут быть интересны параллели, то параллель между детством человека и античностью — «детством человечества» в указанном контексте является самой поучительной.

2.Регулятивно–управляющая функция античного числа. Число пронизывает весь мир, как неживой, так и живой, включая человека и человеческое сообщество. Под фантастической поверхностью античной «математизации» бытия скрывается серьезная потребность точного охвата действительности во всех ее проявлениях, и не в последнюю очередь ради оптимизации практической деятельности. Античное «число понимается как модель–регулятор всего бытия», заключает А. Ф. Лосев по поводу «числовой мистики» Платона и всерьез предлагает находить у античного мыслителя приемы и методы кибернетики или даже «считать Платона безусловно отцом или прародителем» этой науки[596]. Остается разве что, к случаю, напомнить много говорящие названия революционных книг Н. Винера: «Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине» и «Кибернетика и общество».

3.Иерархийно–порождающая функция античного числа. Греческая мысль не пассивна и созерцательна, но активна и объясняюща. Она не просто замечает структурную многоярусность мира, но и выводит таковую исходя из самых первых оснований — посредством диалектики одного и иного, предела и беспредельного, сущего и меона, целого и части. Число «очерчивает определенные границы в первоедином, как бы набрасывая на его сплошную и неразличимую массу смысловую сетку и соотносящиеся координаты» (767—768), число строится не механическим наращиванием однородных единиц, но расчленением и саморазделением органического единства. Число, составленное механической суммой, беспамятно и мертво, число органического единства хранит изначальную жизнь — это открытие античного гения в новых условиях и на ином понятийном языке воскресает в основе современного системного подхода (системных исследований). Впрочем, если основной системный постулат ныне требует, чтобы целое было превыше суммы своих частей, то любой древний грек знал и нечто еще, твердя поговорку: «Больше бывает, чем всё» половина» (Гесиод. Труды и дни, ст. 40).

4.Актуальная бесконечность античного числа. Можно сколько угодно увеличивать или уменьшать числа в их меонально–низшем определении, т. е. оперируя с количествами. В замкнутости же и совершенстве своих смысловых структур эти числа, «если их брать самих по себе, не увеличиваемы и не уменьшаемы. Как можно увеличить или уменьшить тройку?» (787). Для числа «быть ограниченным значит быть самим собой, не растекаться в чувственной беспредельности и быть беспредельно–сущим, бесконечно–мощным в проявлении себя как определенного смысла» (788—789) — так читаем мы вслед за Плотином и Лосевым и должны теперь вспомнить об актуальных бесконечностях в теории множеств. Создатель ее, Г. Кантор, мечтал применить свои результаты о «точечных множествах» и «порядковых типах многократно упорядоченных множеств» для естественного описания структур неживых или живых объектов и даже «для получения безупречного объяснения природы»[597]. Несомненно, ему прибавило бы мужества знакомство с философией Прокла, и в особенности с его «мировыми чинами» богов–чисел, охватывающих все существующие («все полно богов!») своими числовыми оформлениями — актуальными бесконечностями разнообразных типов (см. 823, 835—838).

5.Универсальность античного числа. Справедливость античной аксиомы «все есть Число» усилиями А. Ф. Лосева доказывается самым наглядным и оригинальным образом: сначала на основании трактата VI.6 строится формула числа — «единичность, данная как подвижной покой самотождественного различия» (сократим для дальнейшего — е π π с ρ), а затем посредством этой пятерки базовых категорий выводится неимоверное количество производных конструкций «космологического» характера, причем каждая новая категория, «порожденная числом», по сути дела получена посредством применения специфических операторов над е π π с р. Для примера возьмем оператор «рассматриваемая (ое), как», который можно предварительно назвать оператором «интенсификации» и условно изобразить посредством замены соответствующей строчной буквы на прописную; тогда начальная стадия конструирования «категориально–идеальной существенности» античного космоса описывается следующим образом: число как потенция = е π π со; число как эйдос = Ε π π с ρ; множество = е Π Π с ρ; топос = е π π С Ρ[598]. Расширив номенклатуру операторов, нетрудно изобразить все «категориальное конструирование» из лосевского «восьмикнижия» в сжатой форме, поразительно напоминающей построения квантовой механики (последняя широко применяет именно язык операторов и представляет свои объекты посредством суперпозиции квантовых состояний). Доставляет глубокое интеллектуальное наслаждение осознание того факта, что А. Ф. Лосев неустанно комбинировал свои «подвижные покои» и «самотождественные различия» как раз в те годы, когда происходило становление упомянутой науки XX века и создавался ее математический аппарат. Заметим, что широкое применение языка операторов для описания явлений макромира только недавно вошло, например, в статистическую физику (И. Приго–жин).

6. Жизненно–эстетическая функция античного числа. Число пронизывает Вселенную, творит, ее Красоту и несет Благо. С числом и через число пролегает Дорога Домой, ибо число, по Плотину, «есть начало, ближайшее к первоединому», ибо оно — «чуть–чуть не само Единое», а, по Прок–лу, содержится «в недрах» его (см. 777, 807, 813). И если современный ученый еще только взыскует математики с человеческим лицом[599]в согласии с общей тенденцией гуманитаризации знаний, на челе античной математики, выходит, с давних пор отобразился лик Божий.