Ночью таяло. Небо стояло совсем раскрытое. Шел дождик. Нет, капал туман. У фонарей нависали, мерцая, почки на почти невидимых голых прутьях. Распускалась весна. Едва-едва поверила душа и стояла совсем обнаженная, добрая и глубоко поверила всему. Всякий мог ее ранить, если б ее не укрывала тайна ночи. Была с весной. Пар поднимался, землей пахло, шел дождик.

* * *

— Любишь ли ты песок?

— Люблю, он мягкий.

— Любишь ли ты сосну?

— Люблю, если к ней прижмешься щекой с солнечной стороны — она теплая…

— А ты любишь лошадь?

— Люблю. У нее милые ноздри.

— Ты любишь ли море?

— Да. Я заметил, в тихие дни оно любит меня.

— Ты любишь ли землю?

— Как вы можете это спрашивать, ведь она… она — мне мать!

· · · · · · · · · ·

Когда я смотрю на звездное небо, я думаю: так ли добры духи других звезд, как добра земля.

И мне хочется заплакать от сочувствия к ней: у нее постоянно что-нибудь отнимают.

Я хочу защищать ее.

Я буду защищать ее!

* * *

Как флаг, как накрененный вымпел мчится в синем небе, так помчалась ты навстречу ветру, моя весна.

Я знаю, ты веришь в меня. Ты веришь, что если я сижу нелепо целый день в лесу, уткнувшись глазами в кочку, и будто ничего не делаю, то это неспроста, недаром. Что если я говорю о неудачах, то это перед самыми искренними усилиями.

Ты веришь в меня, ты веришь так, что умеешь ждать за меня. Веришь, когда я сам в себя не верю, и — когда верю в себя, как в Бога! Никогда ты не сердишься на меня за это! А люди вообще за это сердятся.

Ты веришь, дай тебе Бог ветер родной и родную землю. На родной нам земле ходят островерхие мохнатые вершины. На родной нам — лесные дали без конца раскрьшаются, вершины острые в небо смельчаками умчались, — ходят по ветру над теплым картофельным полем.

На родной нам земле — иные зори и иной ветер.