Под мостками мороз поскрипывал,

она шла со стирки,

запоздавши, второпях.

Подошел к ней, в сумерках, господин красивый,

господин красивый весь в бобрах.

«Ты красавица, ты красавица неневестная…

Ты голубушка, ты сударушка молода…»

— «Опозднилась я, барин, со стиркою».

(Смотрит, — барин-то уже лет сорока!)

«Ты красавица, чародейница, ты ясночка!

Не видал ли, видал ли я тебя.

Мне давно, давно б горела звездочка —

да метель-чаровница замела».

Что напела им снегурка той зимою,

что напела чудодейница той порой:

«Увезу тебя в богатые хоромы,

будешь ты мне, милая, как женой».

«Барин ты красивый, да богатый.

Много домов всяких, да госпож…»

И насупился, нахмурил брови,

стал еще ей более пригож.

Что она решалась не решалася…

Он в бобрах по черной лестнице ходил.

С чем встречалась, расставалася…

С чем рассталася — то Бог судил.

«Как снежиночка, вкруг звездочек крутилася,

как веселый белый вихорь завился…

Ты веселое похмелье совершилося,

что хмельнее пьяного вина».

«Ах, красотка, ты белая, ясночка,

ты, сударушка, погоди.

Я видал ли тебя? Встречал ли тебя?»

Ты, мятелица, крути, крути.