Ванька и Петька жили в одном доме.

Ванька был низкорослый, худощавый и злой человечек. А Петька был огромного роста, плечистый и упитанный, добродушный, ленивый и вялый.

Ванька что–то думал о Петьке, и Петька это чувствовал. Но что такое думал Ванька о Петьке, Петька не знал.

Петька побаивался Ваньки.

Однажды Ванька забрался в комнату Петьки, избил Петьку и забрал у него несколько ценных вещей.

Утирая капли крови, вытекавшие из разбитого носа, Петька думал: «Если я пойду сейчас в милицию и заявлю о побоях и грабеже, милиция не поверит. Скажут, такого–то здоровяка да вдруг какой–то коротышка избил! Стыдно будет и смешно. И все равно милиция ничего не станет делать. Если я пойду к Петьке и стану его усовещивать, — пожалуй, подумает, что я его боюсь, и опять придет с грабежом и побоями. Нет, лучше не надо его усовещивать, и я вот что сделаю. Я приду к нему и скажу: «Ты, Ванька, меня не побил. Нет! Это я сам себя побил. И ты, Ванька, не забрал у меня шубу. Нет! Это я сам тебе ее подарил». Если я так скажу, — что он мне сможет ответить? Ничего! И злобствовать станет меньше!»

Обдумавши такой разговор с Ванькой, Петька пошел к Семке и изложил ему свой план.

— Да ты ему лучше в морду дай, — сказал Семка. — Ведь ты пятерых таких, как Ванька, одной рукой придушишь!

— Нет… — мямлил в ответ на это Петька, — нет…

— Чего — нет?

— Нет…

— Да ты боишься…

— Я не то чтобы боялся…

— Ну, а чего?

— Да он… чего–то того… думает…

— Ну, и черт с ним! Пусть себе думает. А ты — хлоп его по морде, и — хватай свою шубу назад.

— Нет…

— Ну, вот задолбил: нет, нет. Я тебе дело говорю. Если ты ему скажешь, как задумал, он завтра придет к тебе опять с грабежом, и ты опять скажешь, что по своей воле ему сапоги отдал.

— Да как это ты так рассуждаешь, — вдруг приободрился Петька, ухватившись за одну идею. — Ведь раз оно так произошло, значит, так надо…

— Да ведь Ванька сволочь?

— Сволочь.

— Ну, как же «это так надо»? Так вовсе не надо, — горячился Семка.

— Нет, Семка, нельзя, — теперь уже твердо говорил Петька. — Ванька, конечно, сволочь, но… так надо…

— А ну тебя к дьяволу, — сказал Семка, и они расстались ни с чем. Идет Петька к Ваньке.

— Ванечка мой родненький! — лепечет Петька. — Не ты меня побил. Нет! Я сам себя побил. Не ты, Ванюша, у меня шубу забрал. Нет! Эго я сам тебе ее подарил…

А сам в это время думал: «Ну и гадина же этот Ванька. И я же, я же снимаю с него вину. Этакую сволочь удушить мало. А я же еще его и ублажай. Гадко. Отвратительно. Тошно».

— Ванечка мой миленький, — продолжал умильно чирикать Петька. — Не ты ко мне ворвался в комнату, а я тебя пригласил. Потому — ты мне самый близкий. Не ты мне нос разбил, а сам я об угол носом бился. Вот и кровь от этого потекла…

Ваньке это не понравилось.

«Врет, — думал Ванька. — Не может быть, чтобы он так думал! Да кто ж и может так думать о разбойнике и грабителе? Врет, мерзавец!»

Однако, Ванька сделал вид, что поверил, и похвалил Петьку за сознательность.

Петька уже почувствовал, что Ванька ему не верит. Но — сделал вид, что ничего не замечает, и — похвалил Ваньку за понимание.

Прошло несколько дней.

Через несколько дней Ванька опять вторгся в комнату к Петьке и потребовал,чтобы тот убирался из своей комнаты, куда глаза глядят, и чтобы отдал ему все имущество.

— Убирайся отсюда прочь! — визжал коротконогий Ванька. — Какое право ты имеешь тут жить. Я тут хозяин. Ведь ты дурак, а я умный. Значит, тебе тут не место. Прошло твое время! Я понимающий, а ты кто? Пожил и — довольно! Проваливай, пока я тебе зубы не выбил!

Петька вдруг почувствовал, что это удивительно естественно. Он вдруг понял, что так это и должно быть, что он этого бессознательно ждал с первой минуты появления Ваньки в этом доме, что сопротивляться этому не только бесполезно, но и бессмысленно.

«Сволочь этакая, — думал про себя Петька, — такой гад, и — вдруг имеет право. Гадина, и — вдруг так естественно, так понятно, так необходимо!» Если бы он знал иностранные слова, он безусловно сказал бы себе: «Это так логично!» Но он не знал ученых слов и потому только повторял себе: «Так надо. Так надо…» Однако, Ваньке он говорил другое.

— Ванечка, любимый, бесценный, — опять лебезил он. — Ну, конечно же, я уйду. Не ты меня выгнал, но сам я ушел. Не ты забрал мое имущество. Нет! Сам я отдал тебе свое имущество. Ты — умный. А я кто? Ты — теперешний. А я что такое? Разве в имуществе дело? Имуществом–то надо еще распоряжаться. А я что за распорядитель. Ты получишь имущество, а я от этого получу еще больше. Я получу сознание, что я поступил как надо. Не вопреки всему, а в согласии со всем. Уйду, уйду, Ванюша. И имущество все бери себе. Вот и сапоги, новая пара; вот и рубахи, вон и чашки, и блюдца, вон и столик, и кроватка.

И — Петька ушел из своего дома, а Ванька все забрал себе.

«Какой мерзавец! — думал Ванька о Петьке. — Ведь как врет–то здорово! Ведь ни на грош сам не верит тому, что говорит. Изолгавшаяся скотина!»

Но на этот раз Петькино вранье ему больше понравилось. Он его опять похвалил за сознательность и даже — в виде милости — разрешил ему жить во дворе, в конюшне, на должности домашнего работника.

— Будешь мне все делать, и чинить, и паять, и строгать, и дрова носить и пилить, печку топить будешь, землю мою пахать будешь, танцовать и петь передо мной будешь!

«Ух ты, подлец какой! — думал про себя Петька. — Служить тебе! Сортиры твои чистить? Ах ты, сволочь окаянная!»

Но — словами он говорил другое:

— Ванюша, родненький! Только не выгоняй совсем со двора! Только не лишай меня твоего лицезрения! Счастье мне уже — твои сортиры выкачивать!

— Ладно! — с важностью говорил Ванька. — Самое главное — мир и любовь. Будем жить мирно и с любовью. Я понял тебя, и никто другой тебя не понимает. А ты меня понял. Мы нужны один другому. Мы — одно!

Прошло еще несколько дней.

Опять встречаются Петька и Семка.

— Да ты прямо больной какой–то, — недоумевал Семка, на Петьку глядя.

— А чем я больной? — удивился тот.

— Ну, что ты себе в голову втемяшил! Ведь этакую–то штуку придумать! Ну, не срам ли это — зад лизать такой сволочи?

— А где они, не сволочи–то? — защищался Петька.

— Ну не прикладываться к заднице же в самом деле! Хоть бы сидел и молчал, кто тебя за язык тянет.

— А сидеть и молчать нельзя, раз тебя касается.

— Да чего–то тебя касается? — возмущался Семка. — Если тебя ограбили, — есть на то милиция, суд, тюрьма. Тебя вот касается, что тебя ограбили, — ты и о том молчишь. А травой расстилаться–то перед Ванькой — уж ровно никто тебя не заставляет. Сам напридумал.

— Сам–то это, конечно, сам, — сказал Петька. — Да только вот подчиняться–то все равно кому–нибудь надо.

— Что значит «подчиняться»? Как это — «подчиняться»? А что же, без подчинения разве нельзя? Что ты за холоп такой? Ты — не холуй. Ты — человек.

— Да холуй–то разве подчиняется? Чтобы подчиняться, надо знать, кому и зачем подчиняться. А что твой холуй знает?

— А ты будто знаешь?

— Я знаю.

— Ну, а черта ли с твоего знания! Выбрал для подчинения какую–то дрянь, сосульку, уродца.

— Что ж, а хорошему всякий будет подчиняться. Нет, ты поди–ка вот дряни подчинись, сосульке пуп лобызай…

— Очень мне надо. Да постой. Ведь ты сказал, что Ванька–дрянь? Сказал или не сказал?

— Сказал.

— Значит, Ванька — дрянь?

— Ванька дрянь.

— И ты ему зад лижешь?

— Да, я ему зад лижу.

— Зачем?

— Так надо…

Семка плюнул на пол, выругался и прибавил:

— Одно только скажу. Ты — холуй, азият, тесто сырое, негодное. Яичница ты, вот кто. Котлета плохо сбитая, молоко кислое… Вот пусть–ка ко мне заявится Ванька. Я его так долбану, что душонка–то лишь бы в теле осталась. Прощай, Петька несчастный. Мы с тобой не товарищи.

И друзья опять расстались ни с чем.

Прошло еще три месяца.

Все шло по–хорошему. Петька считал Ваньку хамом и насильником, но не переставал на него работать и его славословить. А Ванька считал Петьку вруном и обманщиком, но пользовался его трудом и не переставал говорить ему о дружбе.

Месяца через три в квартиру Ваньки забрались грабители. Дело было ночью. Ваньку сейчас же связали и под страхом смерти запретили ему кричать, и Ванька ничего сделать не мог.

Грабителей было трое. Они рассыпались по всей квартире и стали очищать сундуки и шкафы, снося более ценное добро в одно место.

Ваньке удалось шепнуть своей маленькой дочери, чтобы та бежала в конюшню и разбудила Петьку. Разбойники были слишком заняты разыскиванием ценных вещей и спешным увязыванием их и — проморгали, как шестилетняя девчонка юркнула в двери на двор.

Петька храпел в конюшне, заснувши богатырским сном; и девчонке пришлось затратить много усилий, чтобы разбудить Петьку и рассказать в чем дело.

Спешно натягивая на себя штаны и сапоги, Петька думал про себя: «И этакого урода, этакого изверга я же и должен спасать! Я, который сам давно должен был бы его убить, я же еще и буду его защищать от разбойников! Какая низость с моей стороны, какое рабство, как это безобразно и отвратительно!» Но когда он так говорил, руки сами натаскивали штаны и сапоги на ноги и ноги сами механически бежали в квартиру Ваньки, как будто заведенная игрушка, как будто творящие какую–то чужую юлю.

Петька быстро вбежал в дом, тут же развязал Ваньку; и Ванька успел выбежать из дому раньше, чем трое грабителей это заметили, и раньше, чем сбежались вместе. А сбежавшись вместе и убедившись в исчезновении Ваньки, они набросились на Петьку, и — началась свалка.

Огнестрельного оружия у грабителей не было. Были только ножи. Но справиться с Петькой даже для троих разбойников было не легко. Петька отшвыривал их как маленьких ребят и успевал выхватывать у них ножи раньше, чем они могли его коснуться ими. Свалка продолжалась долго. Но, в конце концов одному грабителю все же удалось нанести глубокую рану Петьке; и Петька рухнул на землю, обливаясь кровью.

В эту минуту в дом вернулся Ванька с целой ватагой соседей, вооруженных вилами, топорами, лопатами и оглоблями. Среди них оказался и старый приятель Петьки Семка.

Увидевши Петьку, истекающего кровью и умирающего, Семка забыл все и приступил к Петьке со своими старыми вопросами.

— Скажи хоть теперь, на смертном одре, что ты из–за подхалимства обихаживал Ваньку, что Ванька тебя ободрал и ограбил, что Ванька твой враг, что ты подчинился ему из–за насилия!..

Ворвавшиеся люди частью возились с грабителями, из которых двое уже ускользнуло, частью стояли, разинувши рты, вокруг лежавшего на полу Петьки и кричавшего что–то непонятное Семки.

Семка продолжал:

— Петя, скажи, скажи, что ты врал… Сознайся хоть раз в жизни, хоть на краю могилы, что ты врал, безбожно врал о Ваньке.

Петька действительно умирал и, умирая, думал про себя: «Положить жизнь за этого гада! Что может быть гнуснее и противнее этого. А я положил свою жизнь за него!..»

Но Семке он отвечал:

— Сема, друг мой сердечный… Ты не понимаешь… Ты пойми…. Я из–за верности к нему… Я из–за любви к нему жизнь свою положил за него…

— Черррт! — закричал Семка. — Он с ума спятил… Петька с ума спятил… Подлец! Слышишь ты? Подлец ты! Скотина ты!

Публика недоумевала и не знала, что предпринять, но Семка продолжал орать:

— Подлец! Холуй! Мерзавец! Мало ему еще! Так ему и надо! Погибни ты, дрянь проклятая.

И к ужасу всех он снял с себя кожаный пояс и стал полосовать им умирающего Петьку.

— Вот тебе, сволочь! Вот тебе, сволочь! — исступленно орал Семка, избивая Петьку, который и без того уже испускал дух.

Его схватили и стали вязать. Но никто ничего не понимал. Никто не знал об отношениях Ваньки и Петьки и о разговорах Петьки и Семки.

Петька позвал Ваньку и в последний раз ему сказал:

— За тебя и жизнь отдаю… За общее дело с тобою… Ванька при этом думал: «Эка врет, мерзавец, и даже перед смертью!» Но вслух сказал:

— Не за меня, Петя, не за меня, но за общее дело…

Петька умер.

Но Семка все еще буянил, ругался и все еще рвался бить Петьку.

— Да он умер, — кричали ему. — Куда ты лезешь!

— А я его мертвого! — орал Семка. — Я его, мерзавца, мертвого изобью! Черрт! Я его, скотину, и мертвого не прощу…

И неизвестно, до чего дошло бы дело, но тут же появилась милиция и стала составлять протокол о случившемся.

Петьку похоронили как обычно и даже поставили памятник.

К памятнику Ванька прибил специально заказанную им дощечку, на которой волнистыми золотыми буквами было написано: «погибшему за общее дело».

Приделывая эту дощечку к памятнику, Ванька думал про себя: «Жалко, этот мерзавец рано загнулся! Сколько он еще мог бы для меня наработать! Экая скотина! Врет–то, бог ты мой, как на санях едет! Ну, туда тебе и дорога, брехун собачий!»

День этот был осенний, холодный, сырой. Ветер завывал над головами людей, рвал ставни, одежду и срывал последнюю листву с деревьев.

Ванька продолжал свои мысли: «Вот Семен–то и дурак… Семка–дурак… Не понимает, что общее дело не от нас зависит… Да, я его ограбил!.. Ну, и ограбил! Значит, так надо… А Петька врал. Ну, и вранье надо… А Семка — что такое? Только мечта одна! Дальше своего носа не видит…»

Тучи ходили почти над самыми головами людей. Ветер выл свою унылую песню, и стоял пронизывающий, сырой ноябрьский холод.

Поднявши плечи кверху от холода и сгорбившись, Ванька быстро шел домой, пришептывая не то по адресу Петьки, не то по адресу Семки, а вернее по адресу их обоих:

— Мерзавец… Мерррзавец… Мерррзавцы…

Однако, в сущности, к этим людям он причислял и себя самого, если не всех вообще. Эту оценку, кроме того, он давал себе и не только бессознательно, но вполне отчетливо и сознательно:

— Мерзавцы, — шептал он, дрожа от холода, — мерзавцы…