Итак, хлопотами престарелого попа Тимофея при содействии верующих из местных властей дело с переездом Лоскутовых на новое уединенное местожительство понемножку налаживалось. Проведенный лично о.Матвеем с помощью кое-кого из жителей, будущих прихожан, осмотр запущенного амбарного строения подтвердил вполне удовлетворительную, после обязательной смены нижнего венца и утепления полос, пригодность его для проживания лишенцев. А кабы посчастливилось в придачу определить Егора куда-либо в ремесленно-приютское общежитие — как порвавшего с семьею отрока, не пожелавшего поддаться тлетворному дыханию религии, то и Дуне удалось бы выкроить девичью каморочку чуть тесней прежней светелки, и, если даст Господь, даже с окошком... Старикам же на краю могилы, в их социальном ничтожестве вообще не полагалось привередничать. Кстати, добровольное самоизгнание из русской столицы в тот издавна применявшийся для ссылки нелюдимый край вряд ли встретило бы какие-либо административные препоны. Главной же удачей следовало считать, что при повсеместной нехватке рабочей силы ухитрились нанять налево бригаду с воздвигаемого поблизости лесопильного завода, правда — на условиях половинной оплаты вперед.

— Скоро уж, потерпи, моя старушка! — в вагоне на обратном пути, под стук колес дорожных, бессонно шептал о.Матвей на ушко своей супруге. — Вот переберемся на новоселье, курочек заведешь, хорошо. Куре особых кормов не надо, опять же не корова; не отберут. Егор и нынче пробьет себе дорогу, а завтра-то и сам перекусит в полной амуниции кого хошь. А как любушка наша выскочит за Никанора своего, тут и нам нечего станет задерживаться. Будем с тобой как знатные бояры лежать-полеживать в просторной сибирской землице — без печали, без ревматизма и воздыхания, полеживать да и наши сны смотреть.

Сразу по возвращении домой стала очевидна своевременность ознакомительной поездки в Тимофеевы Палестины. Опять в Старо-Федосеево зачастили молодые люди с геодезическими треногами, промерили кладбище вдоль и поперек, без спросу близ храма свалили несколько старых берез и прочее, где мешало, как если бы оставались там одни мертвые, включая живых. Неподкупная строгость читалась у них в лицах, обязательная для особ, приводящих приговор в исполнение. Лишь одна, такая миловидная, видать, после соленой рыбы, постучалась к Прасковье Андреевне воды испить, дважды предварительно справившись — не колодезная ли... Чем грозней шумело за стеной обители разыгравшееся к ночи море житейское с угрозой смыть в пучину же и лоскутовское гнездо, тем своевременней представлялось чудесное вмешательство провидения, в самый канун волны ниспосылающего почти утопающему семейству утлый челн в образе спасительного зауральского свояка.

Очередные две недели прожили на походном режиме, при упакованных узлах да ящиках, в ожидании условленного сигнала о готовности жилья для заселения. Выезд должен был состояться безотлагательно, пока амбарную новостройку под предлогом ее бесплановости в государственном масштабе не отобрал на свою надобность сельсовет. Однако только вначале третьей поступило наконец долгожданное извещеньице не в желательном, однако, смысле, а всего лишь о ночном несчастии, дотла пожравшем лоскутовскую хоромину после состоявшейся там выпивки строителей по случаю получки и завершения работ. В подробностях было описано, как плясали на ветру горемычные пламена среди объятой сном округи, а тушить их было некому, и как сам он, дремучий поп Тимофей, трижды бегал с бадейкой к колодцу, пока не привял от сердечного приступа. Первое время затем, кроме младшего Лоскутова, никто не занимался ничем, потому что все валилось из рук: печки не затапливали. Зато и не спал никто в домике со ставнями, погруженном в молчаливое уныние, а только сновали встречь друг другу наподобие бесшумных теней, глаз не сводя с далеких и уже родных головешек. Теперь, пользуясь правом рабочего состояния и с целью на месте застать главного по сносам и выселеньям, отец с сыном Шамины отправлялись в разведку, также закинуть словцо насчет какого ни есть зимнего пристанища для членов лоскутовского семейства, которые в полном составе, исключая одного Егора, выжидали их дотемна на крыльце и с каким-то самоубийственным любопытством даже торопили судьбу в образе лязгающих машин, которые вот-вот через бреши в кладбищенской ограде ворвутся отовсюду в приговоренную обитель: поскорей бы! Видно, есть своя какая-то темная сласть в созерцании родного разоряемого гнезда. Странная прозрачность наступала вокруг, день нынешний уже не застилал послезавтрашнего, а проглядывалось на тысячу лет вперед и все там было насквозь одинаковое. Выяснялось, в частности, что наблюдаемое в людях недовольство жизнью происходит от чрезмерного долгожительства, а кабы пожестче да поубавить ее в обрез на простейшие земные предначертания, как она дается мотылькам, то и не оставалось бы ни сил, ни сроку на томление духа, излишние мысли и порождаемое ими взаимоненавистничество. И пока остальные Лоскутовы готовились к приятию любой судьбы, один Егор не утрачивал воли быть.

С ожесточеньем напропалую, с каким отбиваются от всхлынувшей воды, изобретал он вполне напрасные, потому что запоздалые, один другого фантастичней, планы спасенья, которые часом позже стыдился открыть даже сестре. По ночам в фамильном сортире на задворках, при свече и с фанеркой на коленях, весь в непрощаемых слезах и карандашом все писал куда-то нескончаемые посланья, неизменно сжигаемые поутру. Одновременно украдкой от домашних было им предпринято одно генеральное обследованье, заслуживавшее печальнейшего диагноза, если только возможно в его возрасте нормальное безумие. Чуть сумерки, с деревянным молотком на длинной рукоятке отправляется он выстукивать метр за метром доступную ему, даже на колокольне, площадь старо-федосеевских стен — в расчете на какой-то искусно заштукатуренный тайничок. При ранней практичности отрока, осуществлявшего свой розыск с дерзкой, почти грабительской небрежностью, независимо от изображения на поверхности, меньше всего, пожалуй, руководился он корыстным побужденьем не оставить чего-либо ценного по уходе... но стоило бы подумать до осужденья, не полагается ли безвинно лишаемым крова, отчизны и доли в наследстве предков сверх глотка воздуха и комендантской пули вдогонку горбушка хлеба и горсть отеческой казны на обзаведенье? И с одной стороны пытливый паренек понимал, что еще до него все там обшарено куда более опытными лицами, но с другой-то — где-то здесь должна была таиться древняя, до такой степени заветная, что лишь во храме сохраняемая и, в толкованье материалистического века, непременно вещная вещь, тысячелетие подряд вдохновлявшая прадедов, чтобы оказаться вдруг под пятою возлюбленных потомков. На худой конец могла она обернуться лишь наивным талисманом вроде самородного каменного креста, а то и берестяным лоскутом с детскими каракулями на угасшем языке, но в ней-то и заключалась разгадка мощной исторической поступи этой страны, столь спорная для светлейших умов России. Отсюда и вытекала подсознательная потребность отрока — добыть ее, в руке подержать, гвоздем поскоблить или актом более действенного кощунства самостоятельно проверить на святость — в рассужденье задач послезавтрашнего дня. Направленье описанного поиска наглядно сближало Егора с отступничеством старшего брата, пытавшегося с противоположного края заглянуть в ту же национальную шкатулку... Не отвергается, впрочем, что, по расслабленности родителей чувствуя на себе обязанности старшинства, торопился Егор исторгнуть из обреченных на щебенку бесчувственных камней некую денежку в дорогу, на временное пропитание.

Меж тем желтые пряди осени там и сям украсили кладбищенские кущи — все не поступало приказания о срочном выезде. Близость стужи, а пуще крепнущая надежда на отсрочку, на служебную халатность, на Божье вразумление понемножку возвращали старофедосеевцев к совсем было прерванной жизни. Снова вывесили на воротах символическое, в картинках, уведомленье для окрестных жителей о починке всякой обиходной утвари, так что с возобновлением учебных занятий включилась в зимний сезон и универсальная лоскутовская артель. Ликовали как по случаю амнистии, когда фининспектор Гаврилов принес в починку кое-какую детскую обувку... правда, от предложенного чая отказался наотрез, зато милостиво, хотя и стоя, обласкал воспрянувших духом стариков солидной беседой о замечаемых в здешнем климате нарушениях. По его уходе веселей стало удалять отовсюду следы упадка. Латали обветшалую кровлю, доставали из дымохода застрявший кирпич, пилили на дровишки истинно Божий дар, сваленные геодезистами березы... Тут, при всеобщей уборке, Прасковья Андреевна и обнаружила на полу под канапе подозрительное напыление из древесной трухи, а призванные на консилиум Егор с Никанором сразу установили в исподней части диванчика засилье грызущих насекомых; плачевное состояние любимого предмета указывало на своевременность поднятой тревоги. Здесь канапе навело о.Матвея на поучительный афоризм, что вот также, пока не рухнут наземь, властелины вселенной зачастую не догадываются о кипучей инородной жизни, происходящей в ножках ихних тронов. В тот же вечер попозже, уединясь в пустующей аблаевской половине, чтобы ядовитым «воспареньем» не отравлять сон домашних, о.Матвей при керосиновой лампешке занялся ремонтом любимой исторической реликвии. Опрокинув канапе на ящиках ножками вверх, он под симпатичную музыку разгулявшейся осенней бури за окном приступил к намеченному делу.

По невозможности иными средствами изгнать мебельного жука наружу батюшка решил ввести в поры разрушенной древесины какой-либо быстро-твердеющий состав и таким образом одновременно с ее закрепленьем предотвратить распространение заразы на смежные территории — мастеровая смекалка подсказывала применить для данной цели горячий столярный клей. Несколькими широкими, взад-вперед, мазками он покрыл источенные поверхности, кое-где тыча кистью встречь, чтобы жгучая жижа лучше поступала в лабиринт внутренних переходов, не оставляя лазеек для спасения. Хотя никакой паники не замечалось в щелях, в воображении сами собой представали несчастные Помпея и Геркуланум, тоже погребаемые под лавой из смежной огнедышащей горы. Порывистый дождик так уютно шумел по кровле, а ветер кружил опадающую за ставнями листву, что невольно приходили на ум вдохновительные мысли, в частности одно, довольно витиеватой конструкции недоумение — почему безвинно истребляемая живность, пусть даже произволением неба пасущаяся на теле человека, не терзает впоследствии совесть своих мучителей, подобно тому как известных деятелей, по слухам, посещают в полночный час загробные тени убиенных ими в глухих местностях под вой запускаемых моторов? При всей разности жертв в обоих случаях наличествует отнятие жизни, которое не является ли самовольной нашей попыткой подправить свыше установленный порядок, но тут священника успокоило равновесное же уподобление людей божественным перстам верховного творца, правомочного разрушать созидаемое ими ради дальнейшего совершенства. А потужив о подлой гибкости ума, готового извинить любое преступление, о.Матвей счел за благо подпустить в норки обреченных какого-нибудь особо крепкого, невоспламенительного растворцу, чтобы, сокращая муки обреченных, тем самым ускорить успех мероприятия.

Твердо помнилось, при последней уборке попадалась ему на глаза пузатая такая, из-под духов склянка нашатырного спирта, применявшегося в доме для нюханья в случае особых эпохальных происшествий. Домашняя аптечка с прочей обиходной химией помещалась в шкафчике за дверью, буквально рукой подать. Почему-то при собственном монтере так и не удосужились хоть времянку в сени прокинуть на длинном шнуре, но и лампешку из пожарных соображений тоже незачем было ради минутки туда тащить. Поневоле приходилось, впотьмах и на ощупь отбирая пузырьки, с каждым в отдельности соваться для опознанья в тусклую полоску света, сочившегося от Аблаевых из дверной щели. Согласно позднейшим Матвеевым показаниям приблизительно на пятом по счету — с окружной дороги донесся гудок позднего поезда, чей унылый зов ночной нередко будит в нас странные воспоминанья. Из-за непогоды он прозвучал глуше обычного, — тем непонятней, почему склянка выскользнула из дрогнувшей Матвеевой руки. Сразу опустясь на пол, самозабвенно шарил он впотьмах закатившуюся склянку, но уже знал в ту минуту, что не один находится здесь, в чем и убедился, набравшись смелости оглянуться. Только и было освещенья в сенях, что отраженье от фартука, позаимствованного о.Матвеем у жены, однако — вполне достаточное различить недвижную фигуру за спиной у себя, в углу.

Мелькнула шальная догадка — «вот и за мной притопали!» — но в такие дела не посылают в одиночку, без оружия к тому же, а значит, заодно отпадала и версия вора. Тогда лишь один человек на свете имел право на такое позднее вторженье.

— Уж не ты ли навестить нас собрался, Вадимушка? — наугад снизу вверх и весь облившись испариной осведомился Матвей, но тот даже не шевельнулся, может быть — добрый признак! — робея отца.

В таком случае не старику, а ему, блудному сыну, полагалось бы стоять сейчас на коленях перед ним, произнося всякие жалкие слова. Однако неведомый гость ночной молчал, закрыв вглухую лицо руками, — только испытующий глазок жутко присматривал сверху вниз за стариком, как раскорякой тормошится тот перед ним, не в силах подняться с полу. Значит, видал, тогда почему не отвечал? Возможно, что не мог враз собраться с мыслями после всего случившегося, потому что самое возвращение его означало капитуляцию. Однако как бы то ни было, уже пора было им обняться на радостях, но, похоже, батюшке хотелось поотсрочить объятия, пока полностью не вместится в разум совершившееся чудо. Вдобавок как-то погано ослабел, обмяк весь от одной мысли, что вот, всесильный корифей нашего времени честно выполняет брошенное однажды обещанье. Подумать страшно было, какие связи и канцелярии пущены были в ход, чтобы где-то исторгнуть для заключенного столь неслыханную в тогдашней практике протекцию, как отпуск на побывку домой... Не менее жутко было священнику принять слишком уж щедрый дар из когтистых, тем более коварных, что дружественных лап. Когда же состоялось наконец, и о.Матвей отвел от Вадимова лица спазматически прижатые ладони, такая дальняя печаль сквозь застылую слезу читалась в его затуманенном взоре, что враз забылась глупая предосторожность.

Припав друг к дружке, они молча постояли немножко, пока не дошло до старика, что гость насквозь мокрый с дороги, потому что трамваев уже не было, меж тем как полгорода отдаляло вокзал от старо-федосеевского погоста и холодная дождливая осень внахлест бушевала на дворе. Ряд убедительнейших подробностей, вроде угадываемой сквозь одежду дрожи в плече или натекшей лужицы на полу, возместили о.Матвею отсутствие других, недостающих для полноты впечатления. Стало очевидно, коли сразу горячим чайком не отпоить, в сухое не переодеться, то меньше чем на месяц свалится в простуде, а просрочка с возвращением назад еще более может ухудшить судьбу узника, обманувшего доверие начальства.

— Что же ты, сынок, ровно чурка стоишь в углу, не сказываешься... ай закоченел? Пойдем к ней, пойдем скорее... заждалась тебя мать! — ободрительно бормотал о.Матвей и уже за рукав потянул было из сеней в домовитое ночное тепло, но остерегся умертвить ее внезапной радостью.

— А лучше погоди, постой тут... упрежу, не случилось бы чего!

Мать еще не ложилась, кончала срочный заказ большой московской барыни, когда к ней в спальню заглянул о.Матвей. Ничего не было сказано меж ними, только одна осведомилась единственно поворотом головы — «с кем ты там на ночь глядя», а другой ответил взглядом же — «посмотри — кто пришел-то к нам... беги, принимай свое чадо!» И тотчас, скинув с колен свое вязанье заодно с покатившимся клубком, Прасковья Андреевна, уже прибранная к ночи, двинулась в прихожую, расставленными руками ошаривая воздух — в опасении мимо пропустить. На пороге муж успел накинуть ей на плечи что-то. С глухим библейским стоном упала она на грудь первенца, стоявшего за порогом с головой набочок, будто усмотрел там нечто еще важнее. Нет, аналогия с блудным сыном не годилась сюда никак! Правда, дети в неблагополучных семьях, сыновья в особенности, зачастую тяготятся проявленьем родственных нежностей, все же в данном случае защитный холодок безразличья к убийственным впечатленьям бытия должен был податься, уступить жаркой материнской ласке. И верно, в решающее мгновенье при неподвижном лице прозрачное и странной желтоватой окраски что то скатилось у Вадима по щеке, а слезой промытые глаза, как известно, лучше прозревают истину, однако спасительная каторжная бесчувственность пересилила вновь. Нет, лучше было оставить Вадима в покое до поры, пока сама собой не растает в нем непонятная черная ледышка.

И следовательно, самый воздух здешний успел пропитаться тревогой, потому что младшие Лоскутовы, проснувшиеся и одетые, уже знали все и не без испуга жались к стенке в столовой в ожидании отступника, когда, смеясь сквозь слезы, Прасковья Андреевна под локоток вводила его в такой опустелый и сиротский без него домик со ставнями.

— Вот мы и дома, Вадимушка... Богу слава, что дома мы! Гляди-ка, братик с сестрицей навстречу тебе торопятся... — пятясь спиною, хлопотал и суетился о.Матвей, убирая лишнее с пути, чтоб не разбилось в суматохе. — Вот и на горемычную долю нашу послал радости Господь... — и опять, поперхнувшись на слове, потемнел и замолк надолго, словно вывихнулось что-то в душе.

Кроме близких никто и не признал бы, пожалуй, прежнего, восходящего трибуна в том виноватом призраке из небытия, с обвислыми руками стоявшем близ порога. Иначе как глубокой ночью ему и ста шагов не дали бы пройти в нынешнем его виде по столичным улицам, где поминутно снуют посольские машины, гуляют братские делегации, и великий вождь проездом на дачу мог омрачиться зрелищем личности на пределе человеческого паденья.

Пришелец с теневой изнанки бытия скорее от стыда за свое ничтожество, чем от холода, кутался в свой гадкий, на тесемочных завязках, влагой набухший ватник и почему-то плотнее затягивал на шее туго намотанный шарф. Крайнее утомление сквозило в неточных движеньях и на всем облике его от сбившихся волос и неправдоподобно темных рук до мертвенно-воскового блеска на скулах — вряд ли только от долгого неумывания из-за суровости тамошнего, откуда прибыл, уклада. Страдальческая, под Христа, бородка усиливала впечатление обреченности. Валяясь на полу арестантской теплушки, немудрено было малость поизбиться в условиях долгого этапного перегона. Но загоравшийся порою из-под постоянно приспущенных век, злой, нелюдской какой-то огонек во взгляде обжигал на расстоянье. И надо считать Дуниным подвигом, что, наткнувшись на него, не убежала, не разревелась, а нашла силы приветливо улыбнуться брату. Загадочная иногда, чуть высокомерная усмешка змеилась у Вадима в правом углу рта, отчего создавалось впечатление, что ему даже хорошо так. Видимо, прочно усвоенный кодекс лагерного поведенья — «ничего не проси, не надейся, не желай, не жалуйся, не жди»... навечно отучил его от былых, даже в скромных старо-федосеевских размерах, житейских излишеств. Многое другое также указывало, что первенец лоскутовский воротился домой в расстроенном здоровье. Так, настойчивое предложение согреть воды, чтобы сполоснуться с дороги, встречено было категорическим отказом Вадима, причем странные подергиванья в лице сопровождались приступом такой безудержной икоты, что старики испугались и отступили. Лишь после минутной неловкой заминки началась чрезвычайная хозяйственная беготня, настолько безмолвная, что ближайшие соседи Шамины проведали о событии только сутки спустя.

Пока виновник его переодевался в Дуниной светелке из казенного в домашнее — теплое, чистое и сухое, родня его, суетясь и мешая друг дружке, готовила ужин внизу. Всего лишь вторично за много лет, после пиршества по случаю замирения с фининспектором Гавриловым, вновь стелили парадную скатерть из сундука, а на кухне с риском повредить в таком переполохе ставили заветный самовар, потому что другого такого повода уже не могло представиться до конца лоскутовских дней, — совершали также уйму иных бесполезных поступков, выражавших не одно праздничное смятенье, а подспудное желанье отбиться от окаянных мыслей: еще не случалось, чтобы из тех запредельных краев отпускали домой на побывку. Недавняя радость по поводу исполнения желаний сменялась далеко не шуточными тревогами. Вдобавок уже четверть часа без малого смущенные хозяева дожидались дорогого гостя у накрытого стола — все, кроме Егора, который в ту пору понес за дверь повесить куда-нибудь набухшую влагой Вадимову одежду. Но лишь после повторного напоминательного оклика Прасковьи Андреевны некоторое оживленье наверху, скрип половиц как от подвижки мебели порассеяло вовсе нежелательные подозренья.

— Все в сборе, Вадимушка... не побрезгуй с нами чем Бог послал! — с протянутыми навстречу руками позвала она да так и замерла на скорбном полувздохе.

Рукою неуверенно скользя по перильцам, беспоясый и в ветхой отцовской рубахе наизнанку возлюбленный первенец спускался к ним по лестнице с безучастной застылой улыбкой, будто ему нипочем скандальное возвращение в лоно семьи, на деле же — не потому, что стыдился своего горького отступничества или старался смягчить свою каторжную неприглядность, а оттого, что вовсе ничего не замечал вокруг себя, устремленный к таинственным происходящим внутри него переменам. Сидевшей с опущенными глазами огорченной родне оставалось лишь изображать оживление и радость, словно не догадываются о его душевном смятении.

А между тем плакать хотелось старикам при виде покаянной неуверенности, с какой Вадим занимал прежнее, всегда ему принадлежавшее место за столом. И еще не успели сесть, когда подоспевший из смежной комнаты Егор значительно кашлянул, взглянув на родителей особо пристальным взором с намеком на только что сделанное открытие, чем сразу же подсушил совсем было готовые пролиться слезы стариковского умиленья. В свою очередь и у Дунюшки, подметившей их переглядку, поубавилось стремленья разреветься на братней груди.

Из-за позднего часа все же пора было к ужину приступать.

— Вот и снова сподобил нас Господь посидеть рядком, помолчать в единении перед отходом на сон грядущий... — приступил было о.Матвей, осеняющим жестом приглашая к трапезе, и тотчас померкнул весь при мысли, кому, собственно, надлежало бы воздавать благодарение за неоплатную радость свиданья.

И правда, беседа с возлюбленным пришельцем так и не наладилась в ту ночь, как не состоялась и за остальное время пребыванья его в Старо-Федосееве... кроме нескольких, пожалуй, вскользь кинутых, толком не разобранных слов, да и те — если только не послышались. С одной стороны, домашние воздерживались от расспросов, чтобы преступным любознайством к запредельно-подвальным секретцам не навлечь на него добавочных бед. Да он и сам, с другой-то, стремился почаще отдыхать от тяжких воспоминаний, для чего, периодически выключаясь из бытия, как бы дремал с открытыми глазами. Подумалось даже, что прибывшие вместе лагерные конвоиры стерегут и здесь государственного преступника, хотя бы и выпущенного на отгул по чьему-то милосердному ходатайству.

Кстати, то ли сосредоточась на горестях своих, то ли попривыкнув там к умеренному питанию, Вадим пальцем не коснулся соблазнительной перед ним постной снеди, словно не замечал ее. Да и позже никто не заставал его за едой: очевидно, стыдясь отвергнутого им однажды бесчестного поповского хлеба, он по необходимости ел его здесь воровски, от всех украдкой.

Напрасно хлопотала сбоку Прасковья Андреевна, словить пыталась его все еще окоченелые, ускользающие пальцы, согреть их материнским теплом.

— Хлебни хоть чайку-то глоточка два, солнышко наше, я туда вареньица малинового намешала. Ты, бывало, и ангинкой-то любил болеть, благо я тебе сухой малинки погуще заваривала для смягчения горла... — И хотя после аблаевского крушения курево в домике со ставнями разрешалось единственно Финогеичу, да и то на свежем воздухе, сама подсовывала любимцу тощие, с высыпавшимся табаком папироски, ибо по описаниям узнику подымить сущая отрада, слаще водицы иной раз.

Внезапно спазматическая, крайним нервным истощеньем объясненная зевота напала на гостя, словно навалившийся камень спихивал с себя. В самом деле, за двадцать лет никогда еще Лоскутовы не ложились спать так поздно. И так как бывшую Вадимову каморку занимал теперь Егор со своей обильной техникой, то во избежание новых между ними осложнений Прасковья Андреевна с ходу предложила постелить себе на полу у Дунюшки, уступив сыну родительскую постель в силу его болезненного состояния, пуще же — из сладостной готовности к материнским жертвам. Со своей стороны о.Матвей вызвался пристроиться на раскладушке в кухне, но тут буйно вмешалось младшее поколенье, а пока длилась борьба великодуший, Вадим сам выбрал для ночлега боковой чуланчик в сенях, где под домашним хламом и обувью клиентов сохранились нары еще от прежних жильцов. Оно не так мягко да от шорно-сапожного смрада не продохнешь, однако никто не посмел отнимать у блудного сына право на покаянное самоограниченье даже в скромных старо-федосеевских удобствах. Вынесли посторонние вещи, чтобы воздуху прибавилось, и распахнули верхний продух высоко под потолком, причем прикрыть его гость уже не дал с категорической жестикуляцией в том смысле, что холод для здоровья в самый раз хорошо... Ввиду чрезвычайных потрясений трое суток спустя любая мелочь тут приобретает знаменательное значенье. И сразу по возвращении в столовую, едва остались одни, Лоскутовых постигло вовсе переполошившее известие.

Легко представить, какие противоречивые чувства боролись в Егоре при созерцании жестокого братнего паденья. Безучастно вглядываясь куда-то мимо, чуть в сторонку, он в сущности глаз с Вадима не сводил и таким образом по некоторым неуловимостям поведенья с самого начала заподозрил какие то добавочные странности позади заурядных арестантских невзгод. Оказалось, при укладке каторжной Вадимовой справы на раскаленную лежанку для просушки предусмотрительный отрок решил удалить из карманов отпускное свидетельство, также табак и деньги, чтобы не пришли в негодность от воспаренья... а кроме того, рассчитывал таким образом прояснить подноготную суть о своем братике, в характере которой уже тогда не сомневался. К немалому его торжеству пополам со стыдом и печалью самый тщательный, потому лишь и затянувшийся давеча обыск не обнаружил ни тайничков во швах, ни клочка нигде намокшей бумаги, что наводило на разоблачительные догадки о Вадиме по части самовольного прибытия под мамашино крыло. Если получасом раньше никто не сомневался в щедрости Шатаницкого, без чьего могущественного поручительства в инстанции не могло осуществиться такое чудо, то на поверку выяснялось, что все его участие выразилось разве только в пособничестве к бегству из лагеря, чем лишний раз подтверждалась каверзная репутация корифея как известного, с адским когтем шутника. Просто не верилось, чтобы в такой строгой обстоятельной державе узника выпускали из острога, мало сказать, без документов, даже без шапки, неукомплектованного. Конечно, розыск опасного беглеца начнут именно со Старо-Федосеева, и так как укрывательство политического преступника грозило тотальными последствиями для всей семьи, то и стали, собравшись в кучку, гадать шепотком, куда на временное местожительство приткнуть младших, чтобы тоже не привлекли за недоносительство. А поелику уже не оставалось скрытного местечка на всей русской земле, опять же незадолго перед тем помер в Зауралье и спасительный поп, последнее лоскутовское прибежище, то единственным средством отвратить катастрофу становилась добровольная Вадимова сдача с возвратом к месту заключения, желательно в форме, способной тронуть сердца гонителей. На сей раз один Егор был против бесчеловечного решения, но возражал столь дипломатично, что к рассвету без его согласия договорились планомерно, лаской и косвенным увещанием, не подчеркивая образовавшуюся меж ними дистанцию, подвести молодого человека к неизбежному шагу, тем более что опроверженьем своего ареста хоть на сутки государственный преступник тем самым смягчал и собственную участь. Заодно были обсуждены и другие меры предосторожности, так, например, под разными предлогами не допуская к себе Шаминых, временно прекратить и принятие заказов. Остаток ночи кое-как промаялись без сна.

До самого обеда узник Вадим не проявлял признаков жизни, стали подозревать под конец — снова не сбежал ли. Однако о.Матвей, через отверстие от сучка заглянувший к нему в дощатый короб, обнаружил его на месте. Поначалу рассеянного света из слухового, еще распахнутого окошка вверху хватало лишь различить тусклые блики на лбу, скулах и пятках широко раздвинутых ног. Чуть позже попривыкший глаз опознал на нарах знакомого человека, лежавшего с откинутой назад головой, на спине. Несмотря на сочившуюся оттуда сырую осеннюю стужу, старенькое, так и не пригодившееся одеяло находилось по-прежнему на табуретке рядом, где его перед уходом оставила мать. Можно было представить, как они спят у себя в лагере, взахлебку и на грани полусмерти, бесчувственные... Кстати, посбившийся на шее шарф позволял теперь разглядеть темное, замысловатой формы пятно под ним, но едва отец приник к своей дырочке попристальней, сын с угрожающим стоном повернулся на бочок. День тот до сумерек старофедосеевцы прожили буквально вполдыханья, давая Вадиму отоспаться за весь его бездомный срок. Когда же затемно вышел наконец к ужину, во всем его облике сказывалось благодетельное воздействие сна. По некоторым приметам он уже опознавал знакомые предметы вокруг себя, пытался тронуть для проверки, и сам не содрогался от неслучайных материнских прикосновений, а временами что-то теплое, совсем человеческое просвечивало ей в ответ сквозь его защитное, буквально панцирное молчанье.

Меж тем за истекшую ночку родительский интерес к возлюбленному значительно умножился. В частности — на чем оступился и много ли осталось до искупления вины, какое главное терзание каждодневно приемлют и доводилось ли самому по несчастной случайности братскую кровку пролить, попадаются ли верующие среди нонешних узников, ибо при круглосуточной-то муке долго ли и сатане предаться, и какое теперь в острогах отопление, а если печное — не угарно ли, и все ли поголовно отреклись от него закадычные приятели али нашлись смельчаки послать трешечку к нему в преисподнюю?.. Да и мало ли вопросиков похлеще в башке роится при бессоннице. Однако благоразумие повелевало не только воздерживаться от опасного любознайства, но и рассказчику не давать повода для болтовни, чтобы откровенностью о тамошнем житье-бытье не отравил души присутствующих малолетних. Опять же для неминуемых родительских попреков Вадимушке за сломанную жизнь требовалось дознаться до корней им содеянного. Меж тем, кто в те годы вызвался бы сформулировать состав преступления среди нечеловеческого фонтанирующего неистовства, который и есть открывшийся под нацией волкан? Темой односторонней беседы стали поэтому распространившиеся в мире хворости и другие ненормальности жизни вплоть до трясения почвы кое где, происходящие, однако, не только от извержений так называемой солнечной магмы, но и вследствие утраченной навеки нравственной устойчивости, а следовательно, и покоя.

— Ведь в чем горе наше? В том оно, что как напитаемся с малолетства всяких страхов да забот, вот и таскаем на горбу, пока с ними под плиту могильную не рухнем... — во исполнение ночного сговора и ни к кому не обращаясь, издалека завела речь Прасковья Андреевна. — Душе с ними вроде и маетно, исчервивелась вся, а и расстаться боязно: совсем пустота настанет. Еще того хуже, как обида пристанет, всее середку начисто выест, и неведомо потом, кто в дупле твоем поселится. А кислоту не надо в себе держать... перед сном выдь на крылечко да и выплесни. Я к тому веду, что и начальников нынче за строгость винить нельзя, с них кто повыше требует. Вдруг заметят потачку да партийного билета решат, куды ему на зиму глядя с малыми-то ребятами. А уж он привык, ничему, окроме крику, не научимшись: каблука подбить не сумеет. Должны и мы в их положение войти, тоже люди. Не зря старик мой сказывает: при такой громадной державе зачастую косоглазые ветры из края в край скачут — как зазевался, травишкой не прикинулся, только и было веку твоего. А там году не прошло, глядишь, вчерашний ездок с нагайкой-то за птахой в небе гоняется, во поле ржицу качает, баюкает. Одно правда, долог он, русский-то годок! Оттого умный-то заместо утайки сам встречь горя пойдет принять великое страдание, желательно пред очами высшего начальника, чтобы, насмотревшись вдоволь, загодя собственных своих внучков пожалел.

Речь ее текла певуче и плавно, словно с печатной строки считывала, и можно было на живом примере наблюдать, как из житейского шлака, промываемого повседневной материнской слезой, выявляются крупинки мудрости простонародной.

— Нет, ты слушай, слушай ее, Вадимушка... — время от времени взволнованно вторил о.Матвей, поталкивая сына в локоток. — Ведь целую жизнь с ней скоротал, а и не приметил за буднями, какая она у меня умница!

— Погоди, выпало и мне середь буден-то праздничное приключеньице... вроде и недавнее совсем, а вот почти и заровнялося, — звеняще посулила Прасковья Андреевна. Тотчас настороженный пугающими нотками в ее голосе, муж не совсем уместно, при детях, попытался дело на шутку свернуть — дескать, вот и выявляются старинные грешки на старости лет, но та, вся в жарком плену налетевшего воспоминанья, не вняла предостереженью. — Вскоре после нэпа, как посажали у меня прежних заказчиков-то и осталась я с моим вязаньицем на мели... совсем затоварилась бы по нонешнему, кабы не пофартило вдруг. Нечаянно открылся мне ход к одной тайно верующей женщине, которая через важную библиотекаршу в большом доме, не скажу — каком, через ейную свояченицу и достала мне тишком заграничные картинки, помодельнее какие, из журнальчиков срисовать. С ними-то я в полгода окрылилася, по высшему разряду в моду вошла. Когда и машину на мягких подушках за мной присылали, если срочность: в воротах и анкетки не спросят — откуда да кто такая, но в хоромы не допускали. С готовой-то работой по часу-другому приходилось хозяек дожидаться... Вдоволь наглядишься из прихожей-то. Полная чаша всего, доктора пищу проверяют, собственное кино хочь каждый вечер, охрана ночь напролет сторожит невидимо, чтоб и во сне-то озорник какой с заявленьем не пробрался. В ту пору и завелась у меня среди новых знакомств комиссарочка одна, статная да бойкая, глаз не оторвать — что твое яблочко белый налив на зорьке. Одно слово — русская красавушка!.. Правду сказать, деньгами не сорила, да и не к чему они: у нас больше продуктами расплачивалась, не скупилася...

Вдруг поддавшись необъяснимой потребности, принялась Прасковья Андреевна складки на себе оправлять, дрожащими перстами пылинки с рукавов сощелкивать, без видимой надобности тарелки с едой двигать на столе.

— Ты ей виду-то не показывай, что знаешь, а слепнет помаленьку мать-то... — скороговоркой пришлому сыну на ухо зашептал о.Матвей, пока та отлучилась к буфетику и там поправила какой-то вспомнившийся беспорядок. — Все хозяйство по счету да на ощупь ведет, а тебя как в смутном облаке различает. Все допрашивала вчера, шибко ли похудал, не седой ли. Так что не перечь, не противься, дайся ей приласкать тебя, Вадимушка, потерпи! — Времени попу хватило в обрез предупредить до ее возвращенья. — Помню я, мать, видал ее разок ту лихую бабеночку, мадам Мятлик называлась, и заказ ее помню... Ну-ка, что же там приключилось с комиссаршей твоей, докладывай...

Но, видно, и впрямь ничто постороннее не доходило сейчас до ее сознанья:

— ... лишь по третьему разу поманила она меня пальчиком в самые покои взойти. Батюшки, застаю у ей на тахте ворох целый в мотках, шерсти алой... не знаю и сравнить с чем. Цвета розы фуксинной, что на пасхальных куличах допрежь ставили... нет, понежней, пожалуй. Сама обернулась ко мне, руку туда под локоть запустимши, жилочки в ней так и поигрывают. «Иди, потрогай, старая карга, видала чудо подобное? Тебе муж такого из Парижа не привозил?» И пришла барыньке моей блажь в полное пламя одеться, пуще пылать захотелося. Повелела ей к Новому году, без опоздания, лыжный комплект вместе с варежками изготовить, а чего сверх будет — на рейтузы пустить. «Покороче да в обтяжку-то даже лучше, погрешней зато! — смеется мне, мурлычет. — Ладно вздыхать, забирай в охапку и марш за дело». И ведь легче пуха был товар, а ровно свинец на коленях домой везла. Оно и сбылося: как не стереглася, пока вязала, да в самый канун сдачи, оставалось готовенькое в скатерку почище завернуть, и недоглядела невзначай. Кошку аблаевскую позвали с вечера мышей попугать, а та, после трудов-то праведных на сложенном заночевамши, неосторожность и сделала. И в доме как на грех ни души, разбрелись все, поплакать не с кем. Как же я металась-плакалась в то утро со своим злодейством в руках, с ног сбилася — то в тепло к печке сунусь, то на мороз с крыльца. Подсушить еще удалось кое-как, да ведь такую вещь и в год не выветришь, насквозь просочилося, а уж машина кличет, с улицы гудки подает. Сбежать, думаю, все одно разыщут... и решила я принять чистоганом воздаяние свое. Вхожу, глаза прячу, а по молчанью угадываю — барынька моя издаля ноздри насторожила, почуяла. И едва стала я узелок распутывать, хвать она из-под руки рейтузы свои да как почнет меня ими по роже-то справа налево охаживать. Я перед нею стою, клонюся попеременно в обе стороны, не заслоняюся, чтобы пуще человека не озлобить... Сама сквозь слезки на нее любуюся. Иных-то злоба старит, дотла палит, в курчавый пепелок сворачивает, у моей же только губки подрагивают, зрачки потемнели от восторга как у девочки с игрушкой ненаглядной: краше картинки стала. Видать, и слыхивала с чужих слов про такую барскую сласть — по щекам-то, собственной ручкой не доводилось попробовать. Уж ей бы и перестать, пока вещь ценная вконец не износилась, да ведь в охотку, опять же ей вроде вперед за все уплочено. Зато нахлестамшись досыта, ослабела вдруг, застеснялася — с устатку видно, а может, битую мамку свою в деревне вспомнила... Слиняла вся, даже некрасивая сделалась. И уже добра ей погубленного не жалко, поскорей его с глаз долой: душа-то победила, значит. Так нам в ту пору по обоюдности славно стало, миленькие мои, в испарине обе ровно после баньки, сидим в обнимку и плачем тихонечко. Сдружилися потом, и сколько же она мне добра всякого по малостям передарила... такая, к слову, задушевная бабочка оказалася!

— Вот видите, видите... и претерпела-то меньше минуточки, а обошлось как аккуратненько ко всеобщему удовольствию, — сразу же подхватил о.Матвей, торопясь по-христиански оформить выслушанную повесть. — А нельзя и барыньку винить: как можно за зло взыскивать без рассмотрения его истоков? Поди еще прапрабабка ее, крепостная страдалица у себя в запечье, под ночной волчий лай да вьюжный, внучке любимой про жизнь свою сказывала, а та свой срок спустя собственную дочку в люльке теми же словами баюкала. Так и вьется сквозь время скорбный ручеек то сказкой, то песенкой, а где и молитовкой обернется — за тяжкую долю крестьянскую, за солдатскую неволюшку. А уж благодетель народился: он враз стон народный теоретично обмозгует, научно подкует... И вот тебе искорка пущена: начинается пожаришко. Кажный тянется помочь, потому что кому не лестно перстом истории себя ощутить да ради блага общественного принять на себя бремя пролития кровки чужой под свою личную ответственность? А кабы ручейку-то не давая половодьицем развернуться да учредить заблаговременно, хоть за полвека разочек, тот самый, обязательный всемирно-прощеный день, то есть чистку памяти людской с отменой всех долгов и огорчений, но пуще всего мыслей, страшных мыслей наших...

Он вдруг замолк и огляделся с видом путника, заплутавшего в дремучем лесу.

— Вы немножко не туда забрели, папаша. Сдается мне, вы совсем другое, поинтереснее, нам сказать хотели.

— А что, что?.. Я только вот ему, Вадиму, насчет злопамятства развить собирался. В том смысле, что ежели нам нонче обижаться всякий раз, то и народишку, пожалуй, на расплод не останется! — принялся закругляться о.Матвей, заметно благодарный за выручку. — Ты лучше мамашу свою вини, сама-то хороша. Мушка под веко попадет, я к ней бегу за помощью, а она экий камень жизни от меня утаила. Да когда же оно приключилось-то, бедная ты моя!

— Уж поздно, повыветрилось... Короток зимний денек, затемно домой пришла. Детки, помнится, в Мирчудес убежали, а ты впотьмах, на скамеечке, к огоньку припал с газеткой в руке. Как раз ту статеечку Вадимушкину напечатали. Тут, шубки снять не дал, принялся читать взахлебку: слог-де какой! Я лишь головой покачиваю: «ведь он тебя там, глупый поп, как кощенка в бадейке топит вместе с верой твоей». А ты на мысли мои только рукой машешь — «лишь бы к должности пристроиться, а уж там наставит Господь!» Неужто все перезабыл?

Если не изменяет память, речь шла об анонимном приветствии университетской молодежи Брюссельскому студенческому конгрессу в защиту чего-то крайне важного, по тем временам... То был пламенный дебют начинающего беспартийного трибуна, где он от имени грядущих поколений призывал трудящееся человечество к скорейшему штурму всех опорных твердынь старого мира. Читалось между строк, что свержение капитализма является лишь промежуточным этапом к недвусмысленному завоеванию самого неба. Естественно, обращение было без подписи, но кто поближе легко угадывал стиль и руку Вадима Лоскутова по задорной искренности тона, по образному росчерку без общепринятых штампов, по нескрываемому удовольствию, наконец, с каким автор гарцевал на высокой прибойной волне близ довольно угрюмых скал. Кроме того, блюдя покой семьи, Егор не меньше чем за неделю до публикации поднес отцу текст Вадимовой статьи, составленной по клочкам рваной бумаги. Кстати, неуместная страстность официального документа, способная вызвать и международное осложнение, сыграла post factum[15] скорее отрицательную роль в дальнейшей карьере молодого человека, зато беззвучные в сущности, потому что невесомой шерстью, опять же по мягким старушечьим щекам, нанесенные шлепки приобретали поразительный резонанс вблизи тех гуманистических призывов хотя бы и трехлетней давности.

Беседа велась как бы в отсутствие пришельца, тем не менее участники ее попеременно поглядывали на него, справляясь о реакции на рассказанное. Но привыкшего, видимо, к лагерной обстановке, того больше занимала тьма за окном, откуда украдкой могло следить за ним высокое начальство. Как нередко бывает с узниками по освобожденью, он мысленно все еще находился там, и так очевидна стала необходимость вернуть его к настоящей жизни, что именно Дуня сделала попытку довести до старшего брата смысл рассказанного приключения.

— И я, и я тоже помню эти рейтузы, — сказала она дрогнувшим голоском. — Тебе было очень больно, мамочка?

— Какая же от них боль, — усмехнулась мать. — Не железные.

— Нет, я в другом, я в моральном смысле.

Здесь сестре на подмогу выступил Егор.

— Ну и глупый вопрос... тем более что ни разу даже не надеванные!

Но тут получилась небольшая заминка. Потому ли, что с горя чего только не придумаешь, но в объяснение Вадимова прихода обожгло о.Матвея нечаянное подозрение — не подослан ли блудный сынок с бригадой в предотвращение еще не совершенных отцовских преступлений, которые всякий лишенец втайне намеревается совершить? Поелику грех нынче отменяется во всемирном масштабе, то в нежном-то возрасте как устоишь против иного сущего пустячка в обмен на солнечный свет, за девичью любовь, за жилплощадь с удобствами, а кто поскромней, даже за отпускное пособие. Так страшно стало о.Матвею, что с места, внезапным толчком окно распахнув, обе створки разом, по пояс высунулся на воздух под предлогом духоты... Однако, как ни всматривался, нигде кругом Вадимовых сообщников не значилось. Погодка разветрилась слегка, где-то за спиной восходила луна, и, несмотря на волну потепленья, роща понемножку раздевалась к зиме, один листочек опустился на рукав о.Матвею. Преподлая мыслишка озарила искрой ночь и, хотя тотчас погасла в стыде, успела пробудить Вадима из его шокового оцепененья. Благодарение Богу, оттаивала понемножку мглою напитавшаяся душа. Растерянное узнаванье места явилось в его взоре, и вдруг, спрятав лицо в ладонях, свесился головой до самой скатерти. Правда, не всплакнул, как хотелось старикам, но в условиях его душевной окоченелости и мелкостное телодвиженье выглядело ответным рывком в их родительские объятия. Враз и с избытком все было прощено ему, даже бы приоткрылось немножко в придачу к содеянному им. Пускай далеко было до полного сожаленья о случившемся, тем более — отступничества своего, с чего лишь наступает всяческое возрожденье. Зато какие бы административные горечи ни караулили впереди споткнувшуюся душу, отныне взрыхленная страданьем почва пригодна становилась к принятию доброго зерна, подразумевалось то самое — что, по преданиям старины, бесплодную пустыню обращает в цветущий сад.

Все ожило в домике со ставнями и, вспоминали потом, даже свету в лампаде поприбавилось. О.Матвей даже пошикал на всхлипнувшую было матушку, чтоб не мешала вызреванию покаянной печали. Затем произошел обмен мнений по вопросам хозяйственного профиля, настолько плотный, кстати, что Вадиму словечка вставить было некуда, кабы и осмелился вступить в обсуждение собственных интересов.

— Так что перед бурями-то преклонись, Вадимушко, — подвел итоги отец. — И бежать не вздумай, а переживи тебе положенное. Ты еще молод и, когда отпустят из неволи, еще успеешь натворить делов, не падай духом, не плошай. Не гонись за призраками, которые чуть позже на солнечном закате быстрее тени людской убегают в ночь. И обнаружив, вроде меня, на том же солнышке загадочные пятна, столь легко объясняемые наукой и лишь в условно-образном начертании доступные нам здесь, не бросайся опрометью в пылающую тайну во избежание смертельного ожога, подобно отцу твоему. При бывалошних-то гонениях, вспомни-ка, какие темницы ключом веры растворялись, узы какие разрубались мечом смирения. Надо лишь стараться при сохранных костях да без особого увечья вчистую выйти... А станешь отличником подневольного труда, да, глядишь, годика через три, к юбилею, амнистия навернется, вот тебе и столбовая дорога к счастию. С Богом не мудри, памятуя, что сказка должна быть страшная, сабля вострая, дружба прочная, вера детская. Господь утолил досыта мои необузданные мечтания, и вот я лежу, сожалею о случившемся, и оное солнышко светит мне вполнакала, и всякая пища для меня — словно прошлогоднюю газетину жуешь. И вся видимость сущего становится мне прозрачной насквозь для кругового обозрения, и вот уже неинтересна мне опостылевшая земная суматоха, нарисованная на промежуточной пустоте. И слезы стариковские исплакал до конца. Порой лежу теперь и плачу сухими глазами. И вот ты пришел ко мне, возлюбленный первенец мой, и ждал я, что от тебя тепло придет, а от тебя озноб исходит... Поделился бы с нами, что имеешь на уме, чем в мыслях-то спасаешься?

На трудный вопрос Вадим отозвался покорным, красноречивей слов воздыханием, так что тронутый им Егор, ко всеобщей радости, руку примиренья протянул падшему брату:

— Крепись, тебе оттуда лишь бы до порога нашего кое-как доползти, а кров и хлеб тебе обеспечены, пока не осмотришься... — и торжественным срывающимся баском выразил готовность завтра же со своею техникой убраться хоть в щель, где будто бы никогда не бывает тесно, если имеется простор уму. — А лишний рот нас не разорит...

— Лишь бы выселеньице наше отменил Господь, а сапожная-то игла нынче и двоих прокормит, — размечтавшаяся о внуках даже руками всплеснула Прасковья Андреевна. — Я на тот случай, кабы они вдвоем домой-то возвернулись...

Единодушно всеми поддержанный намек на желательную, после выхода на волю, Вадимову женитьбу наглядно показывает, какие головокружительные перспективы стихийно возникали у лоскутовской семьи вопреки прежним, омрачающим соображеньям. Почти все сошлись на том, что после заблаговременной переклейки пустующего аблаевского помещенья, кабы рамы оконные поправить да потолки побелить, то молодожены прямо от венца могли бы въехать сюда на новоселье. Сам Егор соглашался, что тут и ордера жилищного не потребуется по отсутствию конкурентов, ибо вряд ли какой чудак даже из убогих и подшибленных польстится на такое гнилье да еще ввиду близкого сноса. В свою очередь о.Матвей воодушевленно указал на особую пригодность уединенных местностей для умственных занятий, где можно без помех погружаться в глубь разбираемого предмета. К слову, Дунюшка вспомнила, что еще позавчера очень приглянулись ей веселенькие обои в витрине хозмагазина: полевое разнотравье по голубому мрамору. «Если завтра же поспешить, пока не расхватали, они в сухом-то месте хоть все десять лет без порчи пролежат». Невзначай с языка сорвавшийся срок выдавал ее тайные предвиденья, но лишь бы на дурных мыслях не задерживаться, с разгону и не вслух пока стали думать и о невесте. И так как в дружных спевшихся семьях обсуждение сверхсекретных дел зачастую происходит впереглядку, то Прасковья Андреевна значащим взглядом и выставила кандидаткой скромную одну, проживавшую во флигельке за птицефабрикой девушку из старинной, ныне истребленной фамилии, в пору старо-федосеевского расцвета приходившую к Лоскутовым постирать. Правда, выросшая в людском отчуждении, сутуловатая от сиротства и в одиноком ожидании, что вот-вот и ее загребут тем же железным неводом, она по беглой прикидке получалась чуть старше предполагаемого жениха, да и в смысле передового образования не равнялась Вадимушке, но первое время, пока не оправится от пережитого, тот и сам нуждался скорее в безропотной няньке, чем жене, которую по новым-то брачным порядкам легко было и сменить, когда, даст Бог, все наладится; не было сомнения, что полудикарка с благодарностью примет любую перемену в своей судьбе... Были, впрочем, и другие предложенья, по порядку времени не принятые во внимание.

Между прочим, деятельно обсуждая варьянты семейного Вадимова устройства, домашние уже по иного рода соображеньям избегали глядеть на него: чтобы нечаянно не напороться на какую-то ужасную подробность, способную разрушить благостное настроение вечера. За три дня, пока гостил под отчим кровом, то была самая тяжкая по лживости минута, если не считать начального замешательства и еще той, что через сутки ожидала впереди. Какова же была общая радость обнаружить, что Вадим тем временем мирно задремал в отцовском кресле с откинутой к спинке головой. И так как в тех бедственных условиях сон для молодого человека являлся наиболее доступным лекарством, домашние вчетвером отвели его во вчерашнюю постель, томного и увядшего, даже разувать не стали, причем никто не воспользовался оказией выяснить наконец секрет втугую намотанного шарфа.

Благо, наружная запиралась надежным засовом, дверь в сени оставили полупритворенной — на случай, если сквозь сон, как в больном бреду когда-то, покличет вдруг — пусть взрослый, но ведь совсем было утраченный и заново обретенный первенец. Даже когда младшие улеглись наконец после уборки посуды, родители бездельно, словно предчувствуя неминуемый кризис, все еще сидели за столом, покачиваясь в забытьи; ожидания их оправдались. На исходе получаса старо-федосеевское безмолвие огласил протяжный, из Вадимова чулана, вопль ужаса — нечеловеческий в смысле абсолютной невоспроизводимости с помощью голосовых связок, опять же недоступный для описания обычными словами. Живое, даже пыткой истерзанное существо не могло бы исторгнуть подобной силы звук, да еще с оттенком торжествующего ликованья. Если бы знать наверняка, что он сопровождался корчами вдобавок, то налицо был заурядный припадок беснованья. Но хотя старо-федосеевский батюшка, лично теперь знакомый с корифеем Шатаницким, в известной мере допускал существованье демонов, даже знал кое-какие профессиональные приемы их изгнания, то сейчас же отвергнул подобный вариант — просто потому, что адской братии уже не приходилось прибегать к насильственному вселению в зазевавшихся несчастных, когда чуть не каждый под влиянием просветительских идей представлял собою не всегда интеллектуально-комфортабельную, зато со всеми удобствами квартиру для длительного постоя. Больше походило на момент, когда душа навечно покидает распростертое, родовой мукой истерзанное тело, чтобы уступить место народившейся другой. Да о.Матвей и по собственному опыту понимал, какая боль бывает при вправлении вывихнутого сустава. Вместе с разбуженными детьми родители несколько минуточек ждали продолженья у порога, в готовности оказать посильную медицинскую помощь. Однако повторений не было, так что в целом можно было считать случившееся признаком наступающего выздоровленья. Остальная поправка ложилась на самый организм Вадимушки, который при наследственной нервности ничем, помнится, кроме своих ангин, даже корью в детстве не болел... Перечисленные, чисто мимоходные мелочи приводятся здесь потому, что жесточайшим образом впоследствии вплетаются в канву повествованья.

В данном разрезе крайне характерен один эпизод, под воздействием скопившихся тревог случившийся с о.Матвеем во второй половине той же ночи и совершенно невозможный наяву. Причудилось, будто просыпается весь в испарине, хотя и не натоплено ничуть, с уже готовым планом довольно громоздкого и безотлагательного предприятия. Ради предупреждения чего-то требуется потаенно взглянуть, что там поделывается сейчас на чердачке. Ничье имя даже мысленно не произносится, чтобы не спугнуть самый предмет исследования. Машинально обходя косые лунные пятна на полу, о.Матвей крадется на кухню — налегке и без шлепанцев во избежанье лишнего шума. Низкая здесь завалинка помогает о.Матвею кое-как выбраться наружу через открытое окно. Кладбищенская роща окутана сырым знобящим туманом с мертвенным светом пополам. Босая ступня запоминает колючую щетинку раннего заморозка, но во снах не простужаются. Шаря по стенке, сыщик задами обходит домик со ставнями. Как и подсказывала глазная память, лесенка о шести ступеньках и в самом деле приставлена к нужному окошку с подлунной стороны. Первые две дались легко... вдруг на третьей расслабляющее сомненье — не слишком ли грешно, хотя бы и ради блага, совершаемое деяние, однако на пожаре чем не пожертвуешь — лишь бы остатнее достояние уберечь от огня. А уж и пятая под Матвеем скрипнула, — до разгадки становилось рукой достать. И так как досадный шарф мог запросто сбиться на сторону в беспокойных метаниях сна, то и возникал шанс выяснить заодно, кабы луна помогла из-за плеча, чего он прячет у себя на шее, блудный-то сынок, язву ли неизлечимую или, глядишь, самодельный крестик из консервной жести, соломинка спасенья для атеиста и желанная утеха родителям.

Наверно, то было единственное за все предвоенные годы Матвееве сновиденье, где супруга его не принимала участия. Посвящая ее поутру в то важнейшее ночное событие, старо-федосеевский батюшка заметно подзамялся на одной презагадочной подробности, способной кинуть тень на правдивость рассказчика. Да и сама Прасковья Андреевна, казалось бы, вдоволь насмотревшаяся с ним всякого рода небывальщины, весьма недоверчиво покосилась на синеватую и довольно внушительную занозу в ладони о.Матвея, благоприобретенную якобы в разгаре приснившегося приключенья — в момент, когда с последней ступеньки, цепляясь за резную доску карниза, подтягивался к слуховому окошку над головой. Как говорится, вися между небом и землей, каждый пренебрег бы замеченной болью... И вообще только чудом объяснялось, что сразу по достижении своей фантастической цели исследователь замертво вниз не загремел с риском для жизни. Ибо, едва приникнув к квадратному отверстию, даже он отшатнуться толком не мог, когда вплотную, заместо ожидаемого мрака неизвестности, обнаружил там как бы поджидавшего с обратной стороны лицо самого Вадима. Исключительная сила впечатления в том и заключалась, что до подобного маневра изнутри последнему потребовалась бы минимум пара, друг на дружке, ящиков фруктово-тарного типа, коим на пустом чердаке взяться было неоткуда. В таком положении батюшке выгоднее показалось для здоровья сделать вид, будто ничего особенного не приметил. Все же по миновании некоторого, буквально нос к носу оцепенения длительностью чуть ли не полвека, лишь тогда опомнившийся Матвей довольно резво, с элементами акробатики, спустился наземь, чтобы тем же кружным путем воротиться восвояси.

— Ропщем на усатого-то, — завершил он свой рассказ, — а разве подобную вещь выдержать без закалки? А может, просто пошутил?

— Хороша шутка, чуть отца не умертвил! — И тут же согласилась, доставая из мякоти угнездившуюся занозу, что по старому времени с такой оказией меньше, чем разрывом сердца, не разделаешься.

Тягостные раздумья по совокупности накопившихся событий значительно поразвеялись ко второй половине дня, когда Вадим со вчерашним же запозданием появился из своего дощатого короба, на сей раз — в Дунином, не по росту, ситцевом халатике и фасонистых, в самый раз по ноге, заграничных бахилках с полки в сенях и с прошлого года не востребованных кем-то из починки... Поневоле саднящая горечь оставалась от сознанья, что, дурным навыкам обученный в лагере, и здесь, у отца за пазухой, улучил воровскую минутку пошарить по углам. И опять все было прощено беглецу единственно за смутную надежду, какой от века окупаются горести нашего бытия. Зато, на всю жизнь напитавшись тундровой мглы и потому все еще со слабым зеленоватым румянцем на щеках, он не то что посвежел за истекшую ночь, напротив — пуще прежнего осунулся в лице, но если позавчера как бы чадный шлейф от внесенной головни тащился за ним при вступленье под родительскую кровлю, теперь каждая мелочь в его облике — застенчивая пристальность к заново опознаваемым предметам вкруг себя или свойственная выздоравливающим неуверенность телодвижений, будто плавал, и даже смягченная престранной усмешкой, хотя и подкупающая робость порой — свидетельствовала о благополучно завершившемся, чисто физиологическом кризисе. Пускай наметившийся проблеск не означал пока поворота к лучшему, но в том и состоит счастье бедных, чтобы по крайней мере наихудшее осталось позади. Действительно, никаких сюрпризов не принес больше тот на редкость погожий, истинно — бабьей осени денек. Не проявляя намерения погулять по обсохшим дорожкам в принарядившейся к сумеркам роще, Вадим высидел его без единого шевеленья в кресле, голова чуть набочок, настолько близко к окну, что не определить было сбоку — то ли дремал, то ли щурился из-под тяжелых век на похолодавшее, сквозь отемнелые древесные стволы, предзакатное угасанье. В доме разговаривали жестами и под предлогом матушкиной мигрени, чтобы не портить студентову судьбу, дважды не допустили на порог стучавшегося Никанора: по комсомольству своему обязанный срочно донести на проживающее без прописки лицо, он, конечно, не совершил бы поступка, хотя бы косвенно направленного против его Дунюшки. И снова бросилось в глаза, что позванный ужинать Вадим по дороге к столу на протяжении десятка шагов неоднократно останавливался, ненадолго погружаясь в себя, но теперь всякая странность поведения представлялась естественной фазой перехода через некий разделяющий миры психологический терминатор. Односторонняя, как и в прежние разы, но уже прямо нацеленная в адрес получателя беседа снова началась только за ужином. Успех новеллы о мадам Мятлик, проявившийся в непроизвольном жесте, пусть безгневного стыда и боли за мать, побуждал повторить вчерашний опыт словесной терапии.

Сеанс начался с перечисления позднейших Вадимовых приятелей, чьей изменчивой дружбой был отмечен его кратковременный взлет, потом, как бы невзначай, помянули покойного дьякона. При всей ребячливости Аблаева особого компанейства меж старым и малым не возникало — кроме одного лета, пожалуй, когда совместно голубей водили, и еще неизвестно — которого из троих, включая аблаевского племянника, сильнее увлекало круженье белых хлопьев в громадной мглистой лазури над старо-федосеевской свалкой. Вскользь произнесенное имя было встречено глубоким обнадеживающим вздохом лица, для коего и устроен был вечер воспоминаний. Так, шаг за шагом добираясь до нежных струн детства, коснулись наконец и ближайшего в ту пору Матвеева друга, незабвенного П.П.Трушина, чей магазин спортивных товаров помещался в свое время близ старо-федосеевской заставы, наискосок бывшей пожарной каланче. Во втором этаже того же особнячка со старинным укладом и мебелью проживал и сам он, самый влиятельный из Матвеевых прихожан, подаривший ему помимо неизменного расположения и тот чудесный предмет — канапе, доставлявший эстетическое наслаждение новому его обладателю. По добрососедству батюшка нередко навещал благодетеля вместе со своим первенцем, и пока старшие вели за чайком проникновенные прения о тщете корыстолюбия и еще кое о чем, на ушко, мальчик Вадим, лбом припавши к прохладному стеклу, изучал зеленоватый мир трушинского аквариума, по слухам, лучшего во всем старо-федосеевском приходе. В подводной роще, вкруг замка с зияющими амбразурами сновали пестрые рыбки и, видимо, тоже, как люди, налюбоваться на что-то не могли. Подметив в ребенке похвальную привязанность к тайнам природы, старик из года в год, порасспросив о школьных успехах, сулил подарить ему свое хрустальное царство, да так и не собрался за недосугом до самой революции.

— Сущий кряж был, сквозь какие бури без износу проходил, — с умилением старой дружбы вспоминал вслух о.Матвей, — да, видать, старушку свою схоронив, встосковался по какому ни есть полезному дельцу, а к чему себя приладишь при старческой немощи да без привычного-то ремесла? В одное ночку потемней, одиночество свое в подушку оплакивая, и надоумился мой старичок изготовлять на дому напитки для прохлаждения жажды. Поначалу на квасок бочоночный замахнулся, что в бывалошние годы на лотках, с пакетиками моченой груши, по народным гуляниям разносили: самая сласть ребячья, отбою нет! Да по неотпуску дефицитных сухофруктов в частные руки пришлось ему минеральными водами ограничиться: в старом календаре секретец отыскался домашними средствами шипучку наводить. Прибыль невелика, да ведь и сырье дармовое... и так славно наладилось сперва, что заводишки стали уполномоченных с заказами засылать. Государству-то вроде зазорно подобными мелочами заниматься, раз мировая революция на носу, а и без питья, оказывается, не проживешь. Ну, и попутал моего Павла Петровича бес агрегат в подвале у себя поставить да единицу рабочую наемную в подмогу завести: у меня же на паперти и подобрал себе инвалида безногого да пропойного. А тот возьми с похмелья да и донеси, будто через пожарный крант самолично подслушал, будто его хозяин разными словами усатого критиковал. Утречком и сцапали бедняжку, как в рыночный день с четвертной бутылью на перевязи из дому отправлялся. Вишь, как обернулося: замышлял-то страждущее человечество напоить, а припаяли по совокупности восстановление капитализма... Так и рухнул в неизвестность, не булькнуло! А стали имущество вывозить-то, аквариум еще на лестнице разбился, но рыбочек успели кое-как из лужи в банку покласть. Но у подъезда как на грех и встренься им главный ихний комендант, очень сурьезный по нашему брату, хрипучий такой господин. Ка-ак зыкнет во всю пасть: «Что за баловство такое? Революция не нуждается в рыбе, которой нельзя накормить трудящихся!» и на снег с водою выплеснул. Дворничиха сказывала, долго они еще на тротуаре валялись, трепыхались цветные ледышечки, — их прохожие сторонкой обходили. А ты еще годика два интересовался, Вадимушка, пока детское мечтаньице не заглохло. Так с нами и бывает: лежишь во тьме ночной с открытыми глазами в потолок, зовешь безгласно, а уж не откликается, потому что сотлело давно...

Примененное лечебное средство имело наглядный успех, даже несоразмерный содержащемуся там целебному факту. Кажется, рассказ о крушенье мальчишеского порыва оживил еще один омертвевший было участок памяти. Обозначились новые признаки пробудившегося сознанья — шарящие руки выдавали волю определить свое местонахожденье, так же как озабоченные усилия в лице — воспроизвести окрестности воспоминанья. Благодетельную перестройку внутри заблудшего детища подтверждали и взметнувшиеся над переносьем брови, образуя классическую маску отчаянья и, вслед за тем, довольно крупная, медленно скатившаяся по щеке слеза, застойная ржавчина коей тем, вероятно, и объяснялась, что долгое время прорваться наружу не могла. Правда, другой глаз здесь не участвовал, но и единственной хватило погасить зарождавшиеся было стариковские сомнения насчет извлечения кататонического Вадимова состояния — согласно диагнозу начитанного Егора. Теперь, чтобы спешкой дела не испортить, главное же не перелечить ненароком, следовало закрепить достигнутую удачу сном и, раз он такой образованный, Егору и поручили отвести старшего брата на койку. При всем его скептицизме посыльный вернулся в радужных чувствах, — медзаключение его гласило, что кабы Вадиму подкинуть лишнюю недельку — отоспаться досыта, то воскрешение его к жизни можно считать на мази, если же с терпением поднажать, то преодоление не поддающегося ему речевого порога и в нынешнем состоянии для него плевое дело. Последнее в особенности порадовало домашних, потому что стало насущной необходимостью услышать из собственных его уст любое самопризнанье, лишь бы не беглец. Спать легли рано в намерении набраться сил к дальнейшему, никто не слыхал шорохов вторженья. Вадима взяли в ту же ночь, причем численность присланного конвоя и проявленное при аресте ожесточенье убеждали с наглядностью, что в списке так и не выясненных Вадимовых преступлений бегство из лагеря значилось едва ли не слабейшим.

Когда разбуженная чутьем постороннего присутствия семья выглянула в сени, все исполнители ужасного спектакля находились уже на местах. Помимо многочисленной, в касках почему-то, наружной охраны, видневшейся в дверном проеме, минимум трое в сторонке, с фонариками и с обнаженным оружием, готовились пресечь всякую попытку побега или сопротивления, пятый же, гораздо крупнее ростом и, видимо, главнее всех, глаза в глаза стоял перед Вадимом, за подбородок и на весу придерживая его откинутую голову. Впрочем, в придачу к штурмовой оснастке все семеро были в разных направлениях опоясаны служебными ремнями с планшетами на них и еще чем-то в кобурах подлиннее. Тем жалчей выглядел посреди изымаемый злодей, прямо из постели — босой, в проштопанной и без ворота отцовской рубахе и таких же, едва по щиколотку, полосатого тика исподниках, отчего и казался ничтожеством, разоблаченным до крайней, срамной голизны. Кстати, свидетелей не гнали назад в комнаты, как положено в таких случаях, а у Дуни создалось впечатление, что драматическое действие началось только с их приходом, — скорее зрителей, нежели понятых.

— Ишь куда запрятался, стервец, — без какого-либо торжества или злорадства сказал начальник и вскользь, тыльной стороной ладони хлестнул злодея по лицу.

— Да здравствует великий вождь... — с горловым клокотаньем, потому и не совсем разборчиво отвечал качнувшийся при ударе Вадим.

— Не сме-еть... — без всякого выражения протянул тот и, видимо, за произнесение священнейшего титула нечистыми устами да еще в неприбранном виде удвоил порцию воздаяния.

Однако несмирившийся Вадим повторил свое неуместное восклицание, хотя не энтузиазм звучал в нем, а скорее огрызающееся остервенение затравленного человеческого естества, вновь и вновь тревожимого в его темной ночлежной дыре... И тотчас получил добавок — уже не наотмашь теперь, а вертикальным, сверху вниз силовым приемом, какой используется к особо комлеватым поленьям. И тогда, сразу поникший, с отвисшей челюстью, Вадим вдруг захныкал на тихой воющей ноте, уже всухую, из чего потрясенные родители могли заключить, что возлюбленный первенец их раскололся наконец. Наверняка и рухнул бы, кабы пара из-под земли взявшихся конвоиров не подхватила его под руки и буквально волоком не потащила к выходу. Обычно арестованным дозволялось одеваться в дорогу, так что лишением такой ничтожной милости раскрывался масштаб содеянных Вадимом злодейств и предназначенного за них возмездия.

Событие провернулось в столь стремительном темпе, что старофедосеевцы минуточки не имели снабдить горсткой сахарку на прощанье, чтоб побаловался кипяточком на каторжном этапе, даже обнять, родительское благословение крикнуть вдогонку. Остальные хлынули вслед, словно ветром вымело. Выбежавшие на крыльцо Лоскутовы застали их уже на полпути к воротам. Очень торопились — почудилось, будто в воздухе подскакивают на выбоинах износившейся кладбищенской мостовой... Жутко сказать, что еще помстилось в тот раз Лоскутовым с перепугу. К худшему сменившаяся погода, изморось с туманом пополам, мешала различить что-либо сквозь решетчатую ограду, но судя по непонятному мельтешенью мрака, в настежь распахнутых воротах в сочетанье с удушливым бензиновым смрадом, уйма черных машин участвовала в старо-федосеевской операции. Последнее обстоятельство невольно вызывало скорбную усмешку о высоте, достигнутой Вадимом в конце скоропалительной карьеры, правда — с обратным знаком.