Пирамида

«Пирамида» — главное творение Леонида Леонова классика русской/советской литературы и литературы XX в. вообще. Если бы Достоевский писал изощрённую модернистскую прозу о советском эксперименте, то вышли бы «Вор», «Дорога на Океан» и другие произведения Леонова. Блестящая литература — и как бы несколько странная, «с усмешечкой», психологизм и драматизм, религиозно-философская проблематика, христианская глубина-высота — это можно сказать и о Достоевском, и о Леонове, но в случае последнего всё усложняется (во всех смыслах этого слова) тем, что он — один из великих модернистов — пишущий вдобавок в СССР и о нём (что упомянутую христианскую глубину-высоту выводит за горизонт видимости — однако, она безусловно есть, ее мощная гравитация чувствуется повсюду в текстах Леонова; в изданной уже после краха СССР «Пирамиде» эта глубина-высота явлена эксплицитно).

Здесь вы найдете два издания «Пирамиды» Леонова: 1994 г. и 2013 г., а такде аудиоверсию романа: Пирамида (аудиокнига; читает Валентин Перкин; проект «нигде не купишь»; 2014 г.)

Великий роман, один из великих романов XX в.; циклопическая поэма в прозе, огромный причудливо красивый текст; страшная сказка, еретический и богословский трактат, роман о сталинской Москве, которую посещает «ангелоид». Сталинизм, по Леонову, есть демоническое пространство. Посреди него, в семью священника — священника, опустошенной гонениями церкви, священника-ересиарха — спускается «ангелоид»: антитоталитарная ангелология.

Ангелоид является Дуне, дочери священника:

«Дуню окружал сумеречный мир с приметами той жестокой политической реальности, какою жили её нация и семья».

В политической катастрофе, в политическом ужасе — ангелоид, как вестник чего-то совершенного Иного: вот суть. У сына священника, брата Дуни другая линия в романе: он — коммунист, пишущий о Древнем Египте фараоне, строительстве пирамид. В своем романе попович-коммунист изображает-исследует структуру империи-тоталитаризма, священной державы, обожествления суверена-фараона-вождя, «великих строек» — вавилонских башен, пирамид — строек без Бога, богоборческих строек и т.п. Поповне-апокалиптику, собеседнице ангелов, субъекту видений (апокалипсисов) открыта (апокалипсис) ангелическая альтернатива тому, что описывает ее брат в своем романе.

Роман — причудливое переплетение богословско-философского трактата и модернистской прозы — с этой такой узнаваемой русской гоголевско-достоевско-щедринским говорком, говорочком, смешком, смешочком, усмешечкой, перманентным ироническим самоподрывом, извивом каждой фразы (умноженным еще на изощреннейшую модернистскую прозу). Дальше как иллюстрация — огромные цитаты; все читать не обязательно, остановитесь, когда устанете, имея в виду, что весь роман от начала до конца написан в таком духе. Итак: Шатаницкий (бес, один из функционеров «научного атеизма») наставляет своего сотрудника, близкого к семейству священника. Обратите внимание на сдвиг от модели «иерархической пирамиды» к модели, которую сейчас кличут «плоской онтологией» («атом и туманности окажутся равными по величине»; «Пирамида»: с одной стороны обличение того политического строя, при котором воздвигаются «великие стройки», прославляющие фараонов-вождей, с другой — критика самой «пирамидальной» логики, логики иерархии):

«Я спрашиваю вас в упор, товарищ Шамин: что вашему поколению известно о так называемых ангелах?»

«Конечно, досадная нехватка основного экспериментального материала мешает ангеловедению пробиться в семью академически признанных наук… Все же из богословских комментариев и апокрифических сказаний, из отречённой литературы вообще можно почерпнуть немало любопытного на нашу тему, а у Дионисия Ареопагита даже приводится обстоятельная иерархическая классификация ангелов, так сказать табель о рангах, к прискорбию по схоластической архаике своей непригодная для практического использования в современных условиях. Для нас-то, убеждённых материалистов, гораздо важнее, что в большинстве первоисточники утвердительно отзываются о вещественной реальности ангелов».

«Здешний материализм руководится предпосылкой, что после успешной разгадки некоторых школьных тайн природы ему наперёд известен ход вещей и принципиальный механизм прочих стихийных частностей, по нерадивости учёных затаившихся кое-где по щелям от разоблаченья. Человеку на всех стадиях его развития, хотя и в обрез, хватало наличных знаний для объяснения всего на свете… Икающий над только что обглоданной костью косматый предок тоже полагал, что достаточно глубоко освоил окружающую действительность. Но, согласитесь, было бы до крайности противно, если бы все тайны сущего отпирались одним ключом, хранящимся в заднем кармане брюк у текущего, так сказать, мыслителя… не так ли?

Не странно ли, что мы соглашаемся допустить нечто мыслящее инакосущее лишь при условии абсолютного, вплоть до химического, подобия себе… Хотя вместо предписания неведомым мирам своих законов, было бы логичнее выводить последние из взаимодействия их собственных составляющих элементов. Признавая юридически душу во многих гадких, вполне бесполезных человеческих тварях, утверждающий своё бытие ежесекундной гибелью младших и слабейших, род людской, по вполне понятным мотивам морального удобства, отказывает в ней могучим и гордым деревьям или прекрасным, но съедобным животным, хотя бы в пределах разумной траты без истребления. Но почему же, почему, квартируя на такой до банальности ничтожной пылинке, люди не считают пылающие вселенские объекты достойными для местопребывания иной, сознательной жизни? Если обособленная капля остылого и усталого земного вещества, шлак многократных перегонок по тиглям и фильтрам, на полпути к температурному покою смогла наделить своих питомцев способностью самостоятельного движенья, чувства и обмена со средой, то легко представить возможности молодой и в бешенстве своём необузданной звезды… Тут-то и вступает в действие главная, животворящая химия свободной диссоциированной материи. Достопочтенный сэр Вильям Гершель, путешественник по ночному небу и родоначальник звездной астрономии, открыватель Урана и строитель галактической модели, проложивший штурманскую лоцию солнечной системы к созвездию Геркулеса, и прочая и прочая… видимо, по несовместной с титулами склонности к музыке даже подозревал существование жителей на солнце. И, может быть, кому-то там термоядерный зной всего лишь расчудесная погода, и в этот самый, тысячелетье длящийся миг где-то там, внутри, на раскалённых отмелях нежатся рыже-пламенные, а то и вовсе иррациональные чёрные левиафаны, потому недоступные для телескопического наблюденья, что во избежанье простуды не высовываются наружу…»

«На наших глазах строка за строкой, всё более краткой и ёмкой, вычерчивается некая треугольная схема, и, собственно, занятия величайших мудрецов сводились к поиску путей на вершину созерцаемой нами иерархической пирамиды для достижения сущности существующего над сущим существа, без чего нельзя ни истолковать, ни примирить терзающие нас противоречия. Беглый обзор философии со множеством взаимно опровергающих заключений объясняется, по-видимому, разнообразием применяемых ею средств в диапазоне от кофейной гущи до сосания пальца. Отсюда не благоразумнее ли, милый Шамин, для выяснения истины воспользоваться открывшейся вам лазейкой непосредственно в один из верхних рядов помянутой пирамиды с его своеобразным населением, известным нам под названием ангелы. Здесь-то и начинается несколько предосудительное для нас с вами знание, почти чепуховина, тем не менее имеющая свою историю, некогда составлявшую чуть ли не отдельную дисциплину богословских факультетов и лишь на соответственном этапе умственного развития, где-то между велосипедом и электрическим звонком, надёжно похороненную в свалочной яме вместе со всякими флогистонами… Я сам кинул туда же не одну полновесную горсть при погребенье. С тех пор дело как будто быльём поросло, но именно такие заброшенные курганы, рудные или шлаковые отвалы нередко оказывались хранилищем кладов или ценнейших элементов, не известных древним».

«Можно ли держать нынешнее философское хозяйство на уровне самодеятельного колхозного атеизма с поношением попов за толстые животы, с ковырянием мощей? Так можно и проиграть: именно наиболее осмеянные заблуждения любят взрываться под ногами у самонадеянных хвастунов».

«Все сущее является единым, слитным и никогда — конечным процессом, где одновременно осуществляются тысячи физических законов, всевозможных диффузий, рефракций и — чего еще там?.. Ну, скажем, мы плывём там, не замечая друг друга, сквозь встречное и встречное — сквозь нас. Если такой поток рассечь экраном бешено сопрягающихся магнитных полей, на них тотчас возникнут проекции действующих сил в виде беспокойных, мучительно нечто напоминающих символов, в которых вряд ли с первого взгляда распознаем самих себя. Крайняя у них там, в непроглядных глубинах, изреженность вещества даже в цепенящих условиях абсолютного нуля не исключает ускользающего от наших наблюдений, пускай приторможенного взаимодействия рассеянных в пространстве частиц, что позволяет говорить об особой неторопливой химии горних миров, способных создавать довольно грозные явления, в том числе гигантские фантомы, сотканные из того же мятущегося вещества с самыми различными характеристиками материальности — в зависимости от плотности среды и гравитационных натяжений неслыханной величины и кое-чего другого. Вполне аксиоматично, что где кончается один мир, должен начинаться очередной за ним, чтоб не получилось какой-либо запретной иррациональности… Правда, населяющие большой космос мыслящие макросущества отличаются замедленной реакцией, чем, в частности, и объясняется досадная нерасторопность небесных покровителей в отношении бед земных. Самый шаг времени у них другой, и пока соберутся на призыв страждущей малютки, обстановка успевает измениться много раз, вплоть до адреса самой планеты… Их винить нельзя, ибо по своей обширной ёмкости они и мысли не допускают порой о чьем-то ничтожном бытии, как ни обидно это для нашего достоинства… Но ведь и мы им платим тем же! Поэтому, когда они открывают нас, мы для них мошкара вселенская вкруг тусклого фонаря местного значенья, что поминутно врывается сюда из мглы, чтобы тотчас с воплем прощальной тоски или вздохом облегченья вернуться в материнское лоно».

«Мы с вами займемся рассмотрением одного из допустимых вариантов бессмертной концепции о бесконечности миров… было бы банально видеть здесь указание всего лишь на обилие планет. Вероятней всего, предполагаются вселенные ядерных недр, полноправные реальности, нанизанные на сквозную и замкнутую… впрочем, не совсем замкнутую магистраль, так как единственно мыслимая бесконечность есть неограниченных размеров кольцо. И кто знает: нырнув в середку атома, не вынырнем ли мы где-нибудь в окрестностях Андромеды? Если представить себе чертёж сущего в простейшем инженерном начертанье, то весьма возможно — все они, атом и туманности, окажутся равными по величине. А обманчивое впечатленье их разновеликости не есть ли явление чисто перспективное, причем с довольно крутым углом сбегания, не так ли? Попробуйте года полтора по часу в день смотреть в обратную сторону бинокля, потом расскажите мне, что получится. Если средневековые схоласты вели такого рода рассуждения об ангелах, сегодня тот же вопрос ставится о вселенных: сколько их умещается на острие иглы? Сместите запятую туда-сюда на полтора десятка знаков в привычных вам размерностях, и вы заблудитесь в лабиринте математической мистики. Вдруг окажется, к примеру, что в наблюдаемом объёме напихана уйма независимых, ни в чём меж собой не схожих, но как бы встроенных друг в дружку сфер обитания: целый сверхкоммунальный дом с бесчисленными жильцами, одновременно выполняющими одно и то же, в сущности, единое в смысле материального механизма, тем не менее абсолютно разное, каждое само по себе многоликое деянье. Большое благо для нас с вами, что из-за надёжной изоляции мы избавлены от жуткого зрелища, как они там в данную минуту дружно скребут, пилят, точат что-то, творят себе подобных или осуществляют головокружительные подвиги… Хотя, согласитесь, до зуда завлекательно было бы заглянуть через щёлку, как и чем обозначается с той стороны, с изнанки, совершающийся здесь физический акт любви или смерти?..»

«Оказалось, неожиданно разнообразная осведомлённость ангела Дымкова насчет мироустройства объяснялась тем, что по служебной надобности ему удалось побывать далеко за пределами нашего воображения. Однако мельком набросанная им модель сущего не только путала своим элементарным невежеством, но обидно смахивала на заведомую мистификацию и даже нечто похуже. Среди прочих несуразностей особо выделялось, например, будто в большом космосе нет ничего относительно большого или малого, причём всё аккуратно встроено друг в дружку, другими словами, нанизано на общую окружность, а масштабная величина определяется якобы иною здесь перспективой удаленья. Отсюда подтверждалось, что в случае безграничного погружения в недра атома можно через анфиладу вселенных выйти на точку старта. В свою очередь при такой организации пространства не одно кольцо миров, а множество их, взаимно и во всех направлениях пересекающихся, образуют некую, скорее силовую, нежели материальную, пористой структуры, вроде мыльной пены, и ещё никому не известной формы сущность. В довершение явной ахинеи Дымков сказал, будто так же обстоит и со временем, ибо, помимо здешнего, сейчас имеется не только микровремя, в более мелких дозировках которого разместились целые эры, эпохи и периоды с империями, династиями, цивилизациями вовсе никому пока не ведомых жителей, при помощи сходных с нашими телодвижений осуществляющих свою великую историю, но и макро — где в одной из секундных долек угнездилась отведенная нам вечность. Всё это время Никанора не покидало тягучее, томительное недоумение — как, пусть даже у ангела, после случайной, видимо, командировки в запредельность могла возникнуть при внешней стройности столь сложная и оттого похожая на добротно сработанную легенду схемка мирозданья?»

«Дьявол слишком хитёр, чтобы оставлять следы на месте преступления.

Знаменитые пожары прошлого возникали от обыкновенной людской спички, которая сгорала в первую очередь, заодно с поджигателем. Наиболее подходящим предлогом к такому развороту событий, не теперь, так в следующий раз, могло бы послужить подоспевшее, на вполне логическом перепутье противостояние полярных социальных систем. Все станет возможно в запале, когда элита богачей, встревоженная близостью грядущих перемен, рискнёт на отчаянную вылазку с применением адских, высшей убойности новинок, вроде: поджечь океан у берегов противника, либо защитный купол озоносферы, обрушить рентгеновскую бездну на его территорию, словом, собственной головой швырнуть в ненавистную мишень. Легко представить недолговременное счастье знати, отсидевшейся в подземных норах от необратимых последствий катастрофы. Уцелевшие от боли и безумия, они будут сдыхать от крыс, смрада и кровавой рвоты при виде повсюду разлагающейся человечины. Ибо даже для прежней могущественной цивилизации было бы не посильно в пределах санитарной срочности предать земле многомиллионный, по первому заходу укос смерти. Кабы мы, люди, догадались заблаговременно, сложив всю свою поганую взрывчатку промеж надёжных горных хребтов, шарахнуть её разом к чёртовой бабушке, то, конечно, малость закачался бы на орбите шар земной. Однако находящиеся на достаточной глубине в шахтных укрытиях ученые-наблюдатели разгадали бы наконец, что не от потопа или голода померли несчастные динозавры, а от чрезмерных для живой твари сердечных переживаний. И присяжные скептики сквозь землю напрямик, в пламенном зените над собою опознали бы личность истинного вдохновителя назревающей самоубийственной эйфории».