ГОЛУБЬ И ЧАША129

Ночь златокрылая! Тебе вослед пытает

Мой дух упругость крыл, но вскоре прилетает

На край своей души, как голубь к чаше вод,

И видит: тот же в ней, далече, небосвод

Переливается Голкондою жемчужин…

И не доклюнет он до дна, и — безоружен —

Тайноязычное следит в звездах и в ней,

Двоенье знамений и переклик огней,

Как бы взаимный лад и некий сговор женский

Молчальницы–души с Молчальницей вселенской.

ПРОСОНЬЕ130

В зное не тайте,

В солнце летайте,

Тонкие нити

Сонных сетей!

Сонное тките,

Звездное дейте

И не таите Тихих вестей!

На комариной

Пойте мне флейте,

В яви лелейте

Вещую сонь!

Былью старинной

В думах цветите,

В сердце живите

Звездный огонь!

ПЧЕЛА131

Свиданья юного ужель опять тревога

И трепет огненный?…. Чу, милые шаги!

Дарохранительница Бога,

О Ночь–молчальница, у нашего порога

Святую тайну стереги!

А спросит демон–соглядатай:

«Чей в доме дивный свет зажегся и потух?» —

Устами звездными скажи: «Летает Дух

В лугах моих пчелой крылатой.

«И все мои цветы — мириады звезд — горят

Желаньем жертвенным убийственного жала

И с медом свет Ему дарят;

И, погасая в Нем, что знали изначала,

Последней вспышкой говорят».

ВРЕМЯ ВО СНЕ132

«Ветви надо мною

Древо простирает;

Солнечной волною

В сонном замирает

Райской щебетуньи

Весточка святая.

Порх — и нет вещуньи.

Скрылась, улетая

С ветвию счастливой…

Нет и дива–древа…

Ах, и нет в ревнивой

Памяти напева.»

— «Некто, птичке райской внемля,

Юн уснул, проснулся старцем.

Поглядись в ручей: быть может,

Старец, ты младенцем стал.»

ПОКОЙ133

«День ото дня загорается,

Бежит за днем.

Где же река собирается

В один водоем?

Где нам русло уготовано,

И ляжет гладь?

Где нам, вещунья, даровано —

Не желать?»

— «Как тростнику непонятному,

Внемли речам:

Путь — по теченью обратному

К родным ключам.

Солнцу молись незакатному

По ночам!»

НЕОТЛУЧНАЯ134

Ты с нами, незримая, тут;

А мы унываем, не зная

Той нити, что силы прядут.

Томит нас неволя земная.

А ты, несмутимая, тут.

Ты нас, путеводная, водишь

По дебрям, где дремлет печаль,

И кров нам пещерный находишь,

И порознь разбредшихся вдаль

Влеченьем таинственным сводишь.

В листве непроглядной шепнешь

Иль эхом окликнешь далече,

Иль призраком легким мелькнешь

По лунной прогалине встречи

И влагой нам в очи плеснешь.

Божественной влагой узнанья, —

Не с Древа ли Жизни росой? —

Плеснешь — ив дубраве изгнанья

Туманной скользнешь полосой

Ожившего воспоминанья.

ВОПЛОЩЕНИЕ135

Мой ангел, где я?

И что со мной?

Плыву, белея,

Над глубиной,

Как труп, иль пена,

Морей сирена,

Пьяна луной.

Мой ангел, где я

Застывал, тяжелея?

Мой ангел, где я?

И что со мной?

Горю елея

Хвалой ночной

Во мгле келейной,

С благоговейной

Слит тишиной.

Мой ангел, где я

Умирал, пламенея?

Мой ангел, где я?

И что со мной?

Прохладой вея

Листвы лесной,

Сны простираю

К былому раю

Души одной.

Мой ангел, где я

Возрастал, зеленея?

Мой ангел, где я?

И что со мной?

С орлами рея

Над пеленой

Туманов низких,

Престолов близких

Вдыхаю зной.

Мой ангел, где я

Пил огонь Эмпирея?

Мой ангел, где я?

И что со мной?

В могиле тлея

Ем прах земной;

Над всем вишу я,

И всем дышу я,

Всегда иной.

Мой ангел, где я

Стал личиною змея?

РАЗВОДНАЯ136

Личину обветшалую,

Притворствуя, ношу:

Весною небывалою

Предчувственно дышу.

Растет во мне крылатое,

И юное растет;

А прежнее, распятое,

Спадает и спадет.

Тебе письмо разводное,

Моя старуха–плоть.

Мне — странствие свободное,

Наследнику — милоть.

Кого вы помнить будете,

Навек забуду я.

Бежал, кого осудите,

В безвестные края.

Чье имя с крыш вострубите,

Укрылся под чужим.

Кого и ныне любите,

Уж мною не любим.

ПРАЩУР137

Древний человек, ты нас могучей

Тем, что пред Судьбиной неминучей

Не склонял младенческих очей,

Хоть не брезжил день в загробной сени

И в надземье бледные ступени

Светоч не указывал ничей.

Разлучаясь в поле с жизнью милой,

Обручаясь в пламени с могилой

Безответной Вечности кольцом,

Где ты черпал алчность к алой сече,

Где любовь ты черпал к лютой встрече,

Обреченный, с суженым жрецом?

И меж тем как втайне дух крушила

Безнадежность и мечту страшила

Храмины гостеприимной тьма, —

В мышцах зрели солнечные силы

И, поя беспечной жизнью жилы, —

«Я бессмертна!» — пела Кровь сама.

СМЕРТЬ138

Когда ты говоришь: «Я буду тлеть в могиле,

Земля ж невестою цвести в весенней силе;

Не тронет мертвых вежд не им рассветший свет,

И не приметит мир, что в нем кого–то нет,

Как не заботится корабль в державном беге

О спящем путнике, оставленном на бреге», —

Знай: брачного твой дух не выковал звена

С душой вселенскою, в чьем лоне времена.

Но я б не укорил в безумьи иль надменьи

Восторга слов иных, — когда б в недоуменьи

Ты звезды вопрошал: «Ужель я стану прах, —

Вы ж не померкнете? Вся жизнь во всех мирах

Со мною не умрет, осыпав свод мой склепный

Сметенных ваших слав листвою велелепной?…»

Не дрогнет твердь. Ты сам, кто был во чреве плод,

Раздвинешь ложесна, чье имя — Небосвод.

ДЕМОНЫ МАСКАРАДА139

Федору Степуну.

«Как упоителен и жуток,

Могильно–зоркий Маскарад,

Загадок–вихрей, вздохов–шуток

Твой жадный шопот, страстный сад,

Очарований и обмана

Зыбучая фатаморгана,

И блеск, средь общей слепоты,

Твоей кочующей мечты, —

Твой хаос пестрый и безликий,

Где, сердцем сердце подменя,

Все жаждут одного огня,

Как мотыльки, — дневной уликой

Страшась забытый лик вернуть

И ложь мгновенья обмануть, —

«Ложь истины твоей змеиной

Иль истину змеиной лжи,

Что с были божески–звериной

Стирает поздние межи;

Что наши замкнутые звенья

На пламени самозабвенья

Внезапно плавит, ум глушит,

Всех чашей круговой поит —

Подобием гостеприимной

Той чаши, что в урочный час

Цирцея–Смерть смесит для нас,

Порукой связанных взаимной,

Примерив у загробных врат

На каждом каждого наряд.

«Личин немало мы сменяли,

И те, что ныне нам свои,

Нетленней ли былых? Роняли

Мы в прах сухие чешуи.

Есть в лицедейном беснованье

Высокое знаменованье,

Великодушная игра

Со Сфинксом Вечности. Сестра

Могиле маска. Холст печальный,

Что ляжет в гроб, и домино

Вам, други Символа, — одно.

Дурман любите ж карнавальный,

И — стародавних тризн обряд —

Змеиный правьте маскарад».

Так демоны глухой Личины,

Родимый отомкнув тайник,

Зовут на древние гостины,

Забвенный будят наш двойник;

Но вы, которым светит Лик,

Не возвращайтесь в ночь Личины.

ВРЕМЯ140

Маленькому Диме, подошедшему ко

мне со словами: «Все прошло далеким

сном».

Все прошло далеким сном;

В беспредельном и ночном

Утонул, измлел, как снег,

Прежний брег…

Или наши корабли

Тихомолком вдаль ушли,

Вверя ветру вольный бег?

Поплыл брег, —

Где, — в тумане, за кормой, —

Ариадниной дремой

Усыпленная, жива

Жизнь–вдова, —

Где, — за мглистою каймой, —

Обуянная дремой,

Жизнь былая ждет, тиха,

Жениха…

Не из наших ли измен

Мы себе сковали плен,

Тот, что Временем зовет

Смертный род?

Время нас, как ветер, мчит,

Разлучая, разлучит, —

Хвост змеиный в пасть вберет

И умрет.

ПАЛЬМА141

Моей дочери Лидии.

Любовь не знает страха,

И Бог наш — Бог живых.

Бетховена и Баха

В гармониях родных

Залетные отзвучья

Иных миров лови,

И в снах благополучья

Другого не зови.

Игрою мусикийской

Над жизнью поднята,

Как пальма над Ливийской

Пустыней, ты — свята.

Поет родник гремучий

У жаждущих корней,

И шепчется летучий

О небе ветер с ней.

И птица не свивает

Птенцам уютных гнезд,

Где тяжкий созревает

Небесным хлебом грозд.

Но, Феникс, слыша шорох

Воздушного шатра,

На древо сложит ворох

Горючего костра.

ГРЕЧЕСКАЯ ВАЗА142

В день Эллады светозарной,

Дея труд неблагодарный,

Ты не чаял, богомаз,

Что твоя по красной глине

Роспись на простом кувшине

Крепкозданных капищ много

И кремлей переживет.

Но слывет

Очерк твой хмельного бога,

Чернетью по красной глине

Меж сатиров конских, ныне

Уж не утварью гончарной,

А красой редчайших ваз.

Милый демон, Добрый Час!

Невидимкой Случай бродит,

Ненароком кистью водит,

Лик богов на глину сводит,

И спасает, и находит

Хрупкий черепок под спудом,

И зовется Случай — Чудом.

ДИКИЙ КОЛОС143

Марку Спаини.

На ткани жизни повседневной

Пробьется золотая нить,

Чтоб озарить весь строй душевный

И дальнее соединить.

Мелькнет, — и вновь челнок выводит

Событий медленный узор,

И вновь концы с началом сводит

Судеб и воли договор.

И ткется доля роковая

В согласьи следствий и причин…

И гостья та, та весть живая

Как дикий колос, чуженин.

Она безродна и случайна;

Как дар нечаянный, — нежна.

Знать, сердце, — солнечная тайна

В основу ткани вплетена.

И, может быть, блеснет изнанка,

Как заревые облака,

Когда художница–беглянка

Прервет снованье челнока.

СЧАСТЬЕ144

Солнце, сияя, теплом излучается:

Счастливо сердце, когда расточается.

Счастлив, кто так даровит

Щедрой любовью, что светлому чается,

Будто со всем он живым обручается.

Счастлив, кто жив и живит.

Счастье не то, что годиной случается

И с мимолетной годиной кончается:

Счастья не жди, не лови.

Дух, как на царство, на счастье венчается,

В счастье, как в солнце, навек облачается:

Счастье — победа любви.

В ДЕТСКИЙ АЛЬБОМ145

Alle sorelle Giuseppina e Letizia Volpicelli.

Ha языке иноплеменном

Благословляю жизнь твою.

Во сне младенчества блаженном

Не знай, о чем тебе пою,

Склоненный старец над постелью

Твоей и маленькой сестры:

Спешите, пробудясь, к веселью,

Ловите райский луч игры!

Весну гласят и свет и влага

Глухим под глыбой семенам:

Мы вестников не слышим блага,

Уготовляемого нам.

На языке, земле безвестном,

Кто пел тебе в рожденья час?

В круженье ангелов небесном

Который молится за вас?

AVE, VIRGO VICTORIARUM!146

Моей дочери Лидии.

Всплакнула ты?… И я с тобою плачу.

Утешилась? — я улыбнусь с тобой.

Учися звать удачей неудачу,

Быть заодно с притворщицей-Судьбой.

Вожатая с нахмуренною бровью

Вернейший нам изыскивает след.

За ней стоит, небесною любовью

Тебя покрыв, — Владычица Побед.

А мглы мирской тем пуще противленье,

Чем светлая пронзительней стрела.

Верь Духу! Были бы дела, —

Неотвратимо их явленье.

ЧИСТИЛИЩЕ147

Стоят пред очами сгоревшие лета.

Была моя жизнь благодатно согрета

Дыханием близким живого тепла,

Невидимым светом из глуби светла.

И счастлив я был, иль щадим и лелеем,

Как тот, что помазан священным елеем,

Но должен таиться и слыть пастухом,

Слагающим песни в ущельи глухом.

Лишь ныне я понял, святая Пощада,

Что каждая лет миновавших услада

В устах была мед, а во чреве полынь

И в кущу глядело безумье пустынь.

Я вижу с порога высоких святилищ,

Что вел меня путь лабиринтом чистилищ,

И знаю впервые, каким палачам

В бесчувственном теле был отдан я сам;

Каким причастился я огненным пыткам,

Чья память смывалась волшебным напитком,

Затем, чтобы в тихом горении дней

Богач становился бедней и бедней.

ПСИХЕЯ-СКИТАЛИЦА148

Поэтессе Аделаиде Герцык.

Безумная Психея,

Усталая от бега,

Стучится у порога

И требует ночлега;

И молит, ради Бога,

У вратарей — елея…

Горят, полны елея,

Семь свещников скудельных:

Сидел я с тайным Другом

В покоях подземельных,

Оставив дом свой слугам,

Когда пришла Психея…

«А где твоя Психея?» —

На утро в кущах сада

Друг молвил. Обвевала

Нас росная прохлада.

Гляжу: под розой алой

Белеет покрывало,

И тлеет без елея

Разбитая лампада.

ПСИХЕЯ-МСТИТЕЛЬНИЦА149

«Душа моя, Психея, пой!

Мой Друг тоскует

Со мной, вдовцом, — ив мой покой

Тебя взыскует».

— «Отвыкла я про солнце петь

В живых дубравах,

Забыла при луне радеть

На горных главах.

Сбираю по чужим краям

На хлеб Трем Пряхам;

Виясь, ползу, сестра змеям,

Питаясь прахом.

К царю на ложе и к рабу

Вхожу блудницей;

И мумией лежу в гробу,

И рею птицей…

Но все нигде Его, нигде

Не нахожу я…

О дух жестокий, чьей звезде

В пыли служу я.

Вот я пришла издалека

На зов унылый

К тебе — за Ним»…

Глядит, дика,

И дышет силой.

В руках лампада и кинжал…

«Мне Друга выдай!

Довольно ты его держал

В плену обидой.

И стал двоим тюрьмой твой дом.

Но Смерть веду я:

Умрешь ты, мертвый; в Нeм, живом,

Тебя найду я…»

Умолкла. И, в луче сквозном

Сверкнув кинжалом,

В тумане разлилась ночном

Мерцаньем малым.

МОЙ ДОМ150

Дан свыше мне дар научиться

Верховным урокам. Дано мне

Себя в сокровенном соборе

Отныне в лицо узнавать.

Могу ночевать на просторе,

Голодного волка бездомной;

Могу и к себе постучаться

И в доме своем почивать.

Могу как пришлец запредельный,

Изгнанник забытого тела,

Входить в эту храмину страсти

И кузницу воли моей —

И двигать послушные снасти,

Владея кормилом умело,

В мятежной толпе корабельной

Моих соименных теней.

Затем что — сказать ли вам диво? —

Я в дебрях своих сиротливо

Блуждал и набрел на обитель,

Где милая сердцу живет —

И с нею таинственный Житель.

Всю ночь вечеряли мы трое

В просторном и светлом покое:

С тех пор мое сердце цветет.