ПО ТЕЧЕНИЮ105

Я вёсел по́долгу не трогаю:

Под смутный лепет забытья

Скользит единою дорогою

Моя попутная ладья

Со всею медленно влачащейся

Громадой усыпленных вод;

А там — с Медведицей лучащейся

Плывет огромный небосвод.

Но лишь на бреге померещется

Родная тень заветных стран

И птицей сердце затрепещется,

Чтоб вновь упасть, узнав обман, —

Что с плачем у кормы расплещется?…

Поодаль, отмелью пологою,

Влачась, кивает мне туман.

МОНАСТЫРЬ106

Напой душе слепой,

Певучая псалтирь,

Какою тайною тропой

Приду я в монастырь,

Где сердцу милая живет,

Где вешний сад цветет?

Ах, снились мне не раз

Высокая стена

И сверху свет зовущих глаз,

Упавший из окна —

На гостя, коего у врат

Встречал молчаньем брат.

И снилось: вдалеке

Тенистый, мшистый одр

Манил; — я засыпал в тоске

И просыпался бодр,

На вечереющей заре

Под звон в монастыре.

В игре колоколов

Небесный хор звучал,

И в ликованьи голосов

Один я различал…

Но таял сон, стирая с вежд

Росу святых надежд.

Жизнь — в дебрях путь слепой

Иль по́долгу пустырь.

Какою тайною тропой, —

Скажи, моя псалтирь,

Напой, певучая псалтирь, —

Приду в тот монастырь?

МОГИЛА107

Тот в праве говорить: «я жил»,

Кто знает милую могилу;

Он в землю верную вложил

Любви нерасточенной силу.

Не оскудеет в нем печаль,

Зато и жизнь не оскудеет;

И чем он дольше сиротеет,

Тем видит явственнее даль.

Бессмертие ль? О том ни слова.

Но чувствует его тоска,

Что реет к родникам былого

Времен возвратная река.

ЛЕНИВЫЙ ДОЖДЬ108

По опавшим листьям шелестит

Чей–то шаг… Кто медлит и грустит

Надо мной, таясь в безлюдном парке?

Суеверным ухом я ловлю

В шуме ветра бледное «люблю»…

Долу мрак; а звезды гневно–ярки.

Жутко мне биенье жарких жил

И застылость зоркая светил…

Словно я лежу, смертельно ранен,

В темном поле; бой вдали кипит;

На меня ленивый дождь кропит;

И не бой, а дождь ленивый странен.

НА КЛАДБИЩЕ109

Не оттепель смутой унылой

Безлистые ветви трепала:

С отчаяньем бурным упала

Весна на погост белокрылый.

Рвалась в усыпальницы плена

И саваны с плит разметала,

Глашатаем черным летала:

«Проснитесь до нового тлена!»

К поблеклой, пониклой могиле

Прильнул я в смятенье пугливом,

С призывом противоречивым:

«Не верь возмущающей силе!

Живая в жилище бесплотных,

Спи в гробе — иль встань на мгновенье,

Чтоб этого сердца биенье

Укрыть на истлевших полотнах!»

И вдруг укрепительным чудом

Дохнуло из гробных преддверий:

Как будто железо артерий

Магнитным откликнулось рудам.

И дух окольчужился сталью,

И страх обернулся весельем;

Предстала земля новосельем,

И миг опоясался далью:

Как будто на горном отвесе

Завидел я с низменной мели

Любимую в огненном теле

И слышал: «Христос Воскресе!

ЕЕ ДОЧЕРИ

1 СОМНЕНИЕ110

Кто знал, как легкий Сон

Любимую приводит

И в миг заветный вон

Из терема уводит;

Кто знал, как чаровник

Гробницы размыкает

И в призрачный двойник

Бесплотных облекает —

И снова замыкает

За пленными тайник, —

Поймет мой смутный страх,

С надеждою делимый, —

Когда в твоих чертах

Мелькнет, неуловимый,

Тот свет, что я зову,

Тот образ, что ловлю я, —

Мой страх, что наяву,

Как та, кого люблю я,

Истаешь ты, — что сплю я,

Пока тобой живу.

2 РАЗМОЛВКА111

Дева издали ко мне

Приближалась в тишине.

Пушкин, «С Португальского»

Вежды томные печали

Мимолетной отвечали.

Вежды тихо подыми,

В душу ангела прими.

Вежды молча долу клонишь, —

Мнится, вдовьим покрывалом

Осенив чело, хоронишь

Пепел мой в сосуде малом.

Вежды к небу возведешь,

Небо наземь низведешь:

Свет лазоревый струится

И в росе ресниц дробится.

3 MADONNA DELLA NEVE112

Чистый день Мадонны Снежной,

Кроткий символ Тайны Нежной…

Что загадочней, грустней,

Словно милых след ступней, —

Что тоске любви заветней,

Что нежней — порою летней

За ночь выпавшего снега? —

Ты сама, вся грусть и нега,

Вся явленье Тайны Нежной,

Ты, дитя Мадонны Снежной!

4 ДИТЯ ВЕРШИН113

Дитя вершин! Ты, мнится, с гор

В наш дол нисходишь

И с выси преклоненный взор

Окрест обводишь.

Размером поднебесных глав

Земное меришь.

Ты знаешь блеск родимых слав

И небу веришь.

Разделена в себе самой

Святым расколом,

Ты тянешься в снега, домой,

Дружася с долом.

5 РУЧЕЙ114

Ручей бежит, ручей поет:

«Я в Матери проснулся,

Из гроба в гроб сходил — и вот,

К Отцу переплеснулся.»

Поет, как Отчий небосвод

Над колыбелью резвых вод

Дитяти улыбнулся.

Просторен, волен милый свет,

И зелен луг шелковый;

И на поляне каждый цвет —

Что брат ему крестовый.

Лишь Матери родимой нет.

Над колыбелью Отчий свет

Сияет в тверди, вдовый.

Ручей бежит, ручей зовет:

«Откликнись, Мать сырая!»

И цветик долу стебель гнет,

В тоске по ней сгорая.

А Солнце–страж творит обход

Промеж двух зорь — двоих ворот

Давно пустого рая.

У ПОРОГА115

Погост вечереет;

Тяжеле и ржавей

Убор кипарисный;

Победней кресты.

Во мгле темнолистной

От холмных возглавий

Прозрачное реет,

И дышут цветы.

Сижу у порога

Искавших, обретших,

И ветер ласкает

Мне пряди седин.

Вошел, отдыхает

Из вместе пришедших

В угодия Бога

Пришлец не один.

Из сердца так просто

Все милое взято…

За мною незримо

Белеет порог…

Тропинкою мимо,

Со свечкой, с лопатой,

Садовник погоста —

Скитается Бог.

МАТЬ116

С. Н. Булгакову.

Те глыбы, что нежно засыпали гроб

(Так снежным теплом одевает сугроб

Озимый посев черноземья), —

Меж тем как ручался пред нивами звон,

Что лоно Родимой — могильный полон, —

Те мягкие, черные комья, —

Я слышал их грохот о горестный дуб

В словах твоих, верный. И горек и люб

Мне был твой рассказ незабвенный,

Как в день обручальный учила внимать

Смиренную душу Таинница–Мать

Обетам души сокровенной.

И дольняя как бы ни застила пыль

Очам одряхлелым священную быль,

Во мне не найдешь иноверца:

Зане нам обоим чрез милую Смерть

В земле просквозила нетварная Твердь

И тайна глубинного Сердца.

СКОРБНЫЙ РАССКАЗ117

На скорбные о том, как умер он, расспросы

Ты запись памяти, не тайнопись души

Читала нам в ответ; меж тем прибоя росы

У ног соленые лоснили голыши.

Как море, голос твой был тих; меж тем украдкой

Живой лазури соль кропила камень гладкий.

ОПРАВДАННЫЕ118

Памяти Вл. Ф. Эрна.

Из успокоенных обителей,

Из царства Целей, умудренные,

Вы, сонмы братских небожителей,

Светила новосотворенные,

Глядите взором опечаленным,

Лия лучи, на долы слезные:

Град Божий видите умаленным,

Вкруг стен святых бойницы грозные.

Вы веру, верные, проверили,

Вы правду, правые, исправили;

Надежду вечной мерой мерили;

Любовь в горниле горнем плавили.

Познали, как земное взвесили,

Почто злой умысел сбывается;

А Божий ловчий, в темном лесе ли,

В степи ль сухой с пути сбивается.

ТЕНЬ ФЕТА119

Н. Н. Прейсу.

Он в сновиденьи мне явился

Случайным пришлецом, старик;

Небесной полнотой светился

Его благообразный лик.

И будто имя Афанасий

Я произнес; а старец мне

С улыбкой тихой: «Анастасий»,

И темен был намек во сне.

Но явен стал мне знак чудесный,

Едва очам открылась явь;

И дух сказал: «Душа, восславь

Прощеных душ покой воскресный».

НА ОКЕ ПЕРЕД ВОЙНОЙ120

(A MCMXIV)

1

Когда колышет хвою

И звезды ветерок

И в далях за рекою

Маячит огонек,

Не верь земли покою:

Сил ропотных поток

Бежит, гудит у корней

И в лиственной глуши,

Рокочет непокорней

У ног твоей души,

И прах сметает горний,

И клонит камыши.

Он корни сосен лижет,

Торопит сердца стук,

Стремит и вызов движет

И прячет в гнев испуг.

А Полночь рясна нижет,

Роняя свой жемчуг.

Гляди — звезда скатилась

Слепительно к реке…

О чем душа смутилась

В тревоге и тоске?

Чья нить прозолотилась

На ткацком челноке?

12 июля

2

Злак высок. Молкнул гром желанный.

Клубился прах береговой —

И круто падал. За рекой

Звучал порой — бой барабанный.

Как ястреб в небе, реял Рок.

Грозою задыхались дубы,

В глухие запахнувшись шубы.

И ждали мы: настал ли срок?…

А за рекой трубили трубы.

16 июля

3

Темнело. Мимо шли. Привалом

Остановились над Окой,

Под нашим парком, древним валом,

Что Дмитрий городил Донской.

Сложили ружья; песни пели.

Мерцали плёсы. Мрела мгла;

И люди в ней землисто мрели,

И скрежетали удила.

Сверкнули вдоль дубов окрайных

Костры. Стал гомон, смех дружней, —

И в их зрачках необычайных

Жар лихорадочный темней.

Война ль? Не ведали. Гадали,

И лихо вызывали бой…

А по реке, из светлой дали,

Плыл звон — торжественной Судьбой,

Неслышный им… И покрывала

Вечерних светов шевеля,

Могилою благословляла

Сынов излюбленных Земля.

18 июля

4

Stat ferrea turris ad auras.

Vergil, Aen. vi. 554.

Я видел сон в то лето пред войной.

Вращалась самодвижная громада

Твердыни круглой, — башни, сплошь стальной, —

Изделие горнил литейских ада.

В литой броне, глухих бойниц щиты

Приподымались, словно веки гада.

И дымный клуб из черной пустоты

Изрыгнув, гладью выпуклой металла

Смыкались огневержущие рты.

Расчисленную смерть окрест метала

Бездушная рабыня, плоть и гроб

Души, какой душа живая стала.

Волчком крутил полк адский башню злоб,

Когда, по знаку набольшого беса,

Взрыв вспыхнул в погребах ее утроб —

И все застлала мрачная завеса.

Рим, июль 1937

ПЕТРОВСКОЕ НА ОКЕ121

Юргису и Марии Ивановне Балтрушайтис.

1

Забуду ль в роковые дни

Взрастившего злой колос лета,

Семьи соседственной поэта

Гостеприимные огни?

Мы вместе зажигали свечи

И выносили образа,

Когда вселенская гроза

Семью громами издалече

Заговорила…. И во мне

Навек жива взаимность эта,

Как соучастие обета

Спасенных на одном челне.

2

Колонны белые за лугом… На крыльце

Поэтова жена в ванэйковском чепце, —

Тень Брюгге тихого… Балкон во мгле вечерней, —

Хозяйки темный взгляд, горящий суеверней, —

Мужского голоса органные стихи…

И запах ласковый сварившейся ухи

С налимом сладостным, подарком рыболова

Собрату рыбарей и сеятелей слова…

Вы снова снитесь мне, приветливые сны!

Я вижу, при звездах, кораллы бузины

В гирляндах зелени на вечере соседской,

Как ночь, торжественной, — как игры Музы, детской.

И в облаке дубов, палатой вековой

Покрывшем донизу наклон береговой,

В мерцаньи струй речных и нежности закатной,

Все тот же силуэт, художникам приятный,

Прямой, с монашеской заботой на лице,

Со взглядом внемлющим, в ванэйковском чепце.

ВОЗВРАТ122

И. М. Гревсу.

Чудесен поздний твой возврат

С приветом дальнего былого —

И голоса, все молодого,

Знакомый звук, любимый брат.

И те же темные глаза,

Из коих вдруг вся юность глянет,

Порой по–прежнему туманит

Восторга тихого слеза.

Но дум каких, каких видений

В твоих чертах разлился свет! —

Молчанье… В слове нужды нет,

Где есть улыбка упреждений.

Так! Цвет Кашмира не поник,

Хоть на Памирах стынут льдины,

И благолепные седины

Пустынный окаймляют лик.

Откуда ты нисходишь, гость?

Не с тех ли пажитей, где снова,

У рек воды живой, былого

Цветет надломленная трость?

ЧУКОВСКОМУ123

Чуковский, Аристарх прилежный,

Вы знаете — люблю давно

Я Вашей злости голос нежный,

Ваш ум, веселый, как вино,

И полной сладким ядом прозы

Приметливую остроту,

И брошенные на–лету

Зоилиады и занозы,

Полу–цинизм, полу–лиризм,

Очей притворчивых лукавость,

Речей сговорчивых картавость

И молодой авантюризм.

ДРУГУ ГУМАНИСТУ124

Ф. Ф. Зелинскому.

«Ρήζου φωυήυ» — под новый год

Твой голос в тишине келейной….

Огни я вижу, мистов хоровод,

Тебя, хоровожатый чудодейный;

Над палимпсестом эллинских словес

Тебя, толковник их славянский;

Тебя, Софокл оживший латеранский,

В аттическом плаще — Зевес.

Друг, наши две судьбы недаром

Связует видимая нить:

Мой дар с твоим широкосветлым даром

Изволилось богам соединить,

Дабы в юнейшем племени заветом

Жил Диониса новый свет….

Чрез Альпы, льды сарматские с поэтом

Перекликается поэт.

СВЕРСТНИКУ125

Евгению Аничкову.

Старина, еще мы дюжи мыкать

По свету скитальцев русских долю,

В рубище всечеловеков кликать

Духов День, Финиста–птицу, Волю.

На Руси ты знал тюрьму, поместье,

Мысли рукоплещущую младость;

Бранником — отечества бесчестье;

Беженцем — ученых бдений сладость.

Все в тебе, чем в недрах Русь богата,

Буйствовало: ты мотал богатство.

Как во мне, ином, узнал ты брата?

Освятила Муза наше братство.

Странствие разводит нас и сводит;

Встреча — длинной сказки продолженье;

Свидимся — в нас древний хмель забродит,

И кипит ключом воображенье.

ВОСПОМИНАНИЕ О А. Н. СКРЯБИНЕ126

Развертывалась дружбы нашей завязь

Из семени, давно живого в недрах,

Когда рукой Садовника внезапно

Был сорван нежный цвет и пересажен

(Так сердцем сокрушенным уповаю)

На лучшую иного мира пажить:

Двухлетний срок нам был судьбою дан.

Я заходил к нему — «на огонек»;

Он посещал мой дом. Ждала поэта

За новый гимн высокая награда, —

И помнит мой семейственный клавир

Его перстов волшебные касанья.

Он за руку вводил по ступеням,

Как неофита жрец, меня в свой мир,

Разоблачая скрытые святыни

Творимых им, животворящих слав.

Настойчиво, смиренно, терпеливо

Воспитывал пришельца посвятитель

В уставе тайнодейственных гармоний,

В согласьи стройном новозданных сфер.

А после, в долгой за полночь беседе,

В своей рабочей храмине, под пальмой,

У верного стола, с китайцем кротким

Из мрамора восточного — где новый

Свершался брак Поэзии с Музыкой, —

О таинствах вещал он с дерзновеньем.

Как въяве видящий, что я провидел

Издавна, как сквозь тусклое стекло.

И что мы оба видели, казалось

Свидетельством двоих утверждено;

И в чем мы прекословили друг другу,

О том при встрече, верю, согласимся.

Но мнилось, — всё меж нас — едва начало

Того, что вскоре станет совершенным.

Иначе Бог судил, — и не свершилось

Мной чаемое чудо — в час, когда

Последняя его умолкла ласка,

И он забылся; я ж поцеловал

Священную хладеющую руку —

И вышел в ночь….

УМЕР БЛОК127

В глухой стене проломанная дверь,

И груды развороченных камней,

И брошенный на них железный лом,

И глубина, разверстая за ней,

И белый прах, развеянный кругом, —

Все — голос Бога: «Воскресенью верь».

ДЕРЕВЬЯ128

I

Ты, Память, Муз родившая, свята,

Бессмертия залог, венец сознанья,

Нетленного в истлевшем красота!

Тебя зову, — но не Воспоминанья.

В них с погребов души печать снята,

Где райский хмель стал уксусом изгнанья;

В них страсти боль, все ноющей в корнях;

В них шлак руды, перегоревшей в днях.

II

Но все ж и вас, Воспоминанья, строго

Не буду гнать, стучащихся в затвор

Владычицы недвижной. У порога

Вполголоса ведите светлый хор.

Он с Памятью созвучен, если Бога

Являет в днях. Ей — скиния; вам — двор.

Но помните, что вы — ее рабыни.

Что без нее вы марева пустыни.

III

Поют…. Встают средь милых сердцу встреч,

Обличья душ, лишь Памятью живущих

(Им не дано воспоминать, но течь

В ее русле им значит жить), текущих

К истоку дней; душ, избранных беречь

Старинный сон, — вне мира в мире сущих:

Обличия дремотный ткет напев

Ветвящихся над путником дерев.

IV

Наитием таинственной прохлады

Поившие когда–то грудь мою,

Вы снитесь мне, зеленые Дриады.

И счастия минувшего семью

Я вижу вновь, чрез дикий терн ограды,

В незыблемо струящемся раю,

Где свежей вы склоняетесь листвою

Над жизнию моей, еще живою.

V

Кто скажет, где тот заповедный рай?

Исконное — и чуждое, не наше —

То бытие, подобное по край

Наполненной, покоющейся чаше?

Но в нем — я сам…. И Муза мне: «Взирай,

Сколь жизнь твоя была полнее, краше,

Блаженнее, чем сколько постигал

Ты в ней, когда, как воск, ее сжигал.

VI

Не по твоим избраньям иль заслугам

Спасает Дух, что некогда живил,

И вот река течет бессмертья лугом,

К началу вверх, откуда ключ забил,

Растениям вослед, немым подругам,

Которых ты предчувственно любил,

И прошлого лелеет отраженья

Омытые в водах пакирожденья.

VII

То Памяти река. Склонись у вод —

И двойников живых своих увидишь:

Твой каждый лик, и больше твой, чем тот,

Что ты, стыдясь, несешь и ненавидишь.

И родичей по духу встретишь род;

И никого забвеньем не обидишь,

Но узришь всех, кого ты встарь любил,

Кого в земле и в небе схоронил.»

VIII

И первою мне Красная Поляна,

Затворница, являет лес чинар,

И диких груш, и дуба, и каштана

Меж горных глав и снеговых тиар.

Медведь бредет, и сеть плетет лиана

В избыточной глуши. Стремится, яр,

С дубравных круч, гремит поток студеный

И тесноты пугается зеленой.

IX

Не минуло трех весен, а тебя,

Вожатый мой в тайник живой Природы,

Уж нет меж нас, дух орлий! Возлюбя

И дебри те, и ключевые воды,

Меня ты звал, мгновений не дробя,

Замкнуться там на остальные годы,

Дух правилом келейным оживить

И, как орля, мощь крыльев обновить.

X

Орешники я помню вековые,

Под коими мечтательный приют

Мы вам нашли, Пенаты домовые,

Где творческий мы вожделели труд

С молитвенным соединить впервые;

И верилось: к нам общины придут,

И расцветут пустынным крином действа

В обители духовного семейства.

XI

Владимир Эрн, Франциска сын, — аминь!

Ты не вотще прошел в моей судбине.

Друг, был твой взор такою далью синь,

Свет внутренний мерцал в прозрачной глине

Так явственно, что ужасом святынь,

Чей редко луч сквозит в земной долине,

Я трепетал в близи твоей не раз

И слезы лил внезапные из глаз.