ДРУЗЬЯМ

ГЕММА

Г. В. Соболевскому

На античном сердолике

Пастырь стад козу доит.

Гермий ли в брадатом лике

Селянина предстоит?

Кто б он ни был, — козовод ли,

Коновод ли струнных чар:

Чую знамение подле —

И благий приемлю дар.

Все загадка — символ, имя,

Друг таинственный певца:

Но усладней это вымя

Амалфеина сосца.

Незнакомый собеседник,

Сердцем ты в мой голос вник

И — сокровища наследник —

Отдал лире сердолик.

Знай: в таблинуме поэта

Пальмы нет ему милей,

Чем заочного привета

Сей нечаянный трофей.

СОВЕСТЬ10

М. О. Гершензону

Когда отрадных с вами встреч

В душе восстановляю повесть

И слышу, мнится, вашу речь, —

Меня допрашивает Совесть:

«Ты за день сделал ли, что мог?

Был добр, и зряч? правдив, и целен?

А чист ли был, скажи, твой слог?

И просто, друг: ты был ли делен?»

То Совесть мне… А вот пример

И ваших (мнимых) слов поэту:

«Признайтесь, Пушкин» — (старовер!) —

Одобрил бы строку — хоть эту?»

Еще б!… А, впрочем, помолчу.

Кто — геометр; кому — быть зодчим…

Но, не в пример зоилам прочим,

Все ж вам понравиться — хочу.

БИБЛИОФИЛУ

С. П. Каблукову

Сочувственник и друг! ты, с нежною заботой,

Духовным пурпуром и царской позолотой

Украсил саркофаг моих старинных дум.

Когда я счастлив был, напев мой был угрюм,

И гимн глубокий глух. Звончей пою и слаще —

С тех пор, как слезы лью, таясь от солнца, чаще…

Так счастья моего гробницу ты почтил

И к погребению поэта умастил.

Что слава? Пальмы ствол, едва возросший, ломок…

Быть может, свиток сей откроет наш потомок,

Раздумчиво стихи забытые прочтет

И, с умилением погладив переплет,

Промолвит: «Все же был поэта жребий светел:

Суд современников участием ответил

Порыву темному; и мудрым был он мил…»

Спасибо ж и на том, мой друг–библиофил!

НА ПОЛУЧЕНИЕ ГРЕЧЕСКОЙ МОЛИТВЫ

Г. А. Рачинскому

Твоих письмен, о брат мой старший,

Царьградский золотой узор

Был устный мед, иль антидор,

Рукой предложен патриаршей.

И эллинский сложил я стих,

Напев простой, отзыв умильный,

И — данник благостынь твоих —

Тебя я пел… Судил Всесильный

Тебя недугом испытать,

Меня встревожить, опечалить;

Но не хотел тех сил умалить,

Которым должно возрастать,

Дабы под спудом темной плоти

Не гас светильник огневой:

И дан покой моей заботе,

И вестью светел верный твой.

Вернись же в дом твой, цел и здрав!

Как угль на пурпурной завесе —

С Востока Свет… Христос воскресе

Из мертвых, смертью смерть поправ.

КАМЕНЬ

Конст. Эрбергу

Твой серый камень предо мной,

С узорной жилой крыл пурпурных…

Скогтилися меж облак бурных

Враги над пагубой ночной.

Кто заклевал? Кто был заклеван?

Седой орел — иль красный гриф?

Взгляни: на сером намалеван

Пурпуровый иероглиф.

Сплелись под призрачной личиной;

Но канул морок в глубь морей, —

И в белой ризе лебединой

Летят в прозрачный эмпирей.

ИСТОЛКОВАНИЕ СНА

представившего спящему змею с женскою головой в соборе

Парижской Богоматери

Георгию Чулкову

Ущербный серп, что слева роковою

Угрозою над путником висит,

Схвати, как жнец, десницей — сон гласит —

И цвет змеи скоси косой кривою.

И яд кровей из выи оросит,

Разбрызнутый замершей головою,

Недужнего тебя росой живою

И древних глыб глаголы воскресит.

Над сонмом душ содвинул взор Медузы

Немых громад — осанн застывших — узы;

Химерами окаменели львы.

Всклубится мрак над кольцами безглавой;

Но хлынет блеск недольней синевы:

Жена грядет, одета светлой славой.

СОЛОВЬИНЫЕ ЧАРЫ

С. В. Троцкому

Помню твой сон, нежный мой брат! Простой свирелью

Муза тебе в южную ночь его напела…

Милому в лес дева придти велела,

Голос подать в сладостной мгле соловьиной трелью.

Солнце зашло; пала роса; темно в дубраве.

Чу, соловей вдруг засвистал: у близкой встречи

Сердце стучит… Ярче звучит далече

Звонкая песнь… Скоро вся дебрь — только щокот славий…

Жизнь — этот лес! Где твой жених, душа–невеста?

Вести любовь алчет — и весть слышна… откуда?

Там позвала новая весть. Но чудо —

Не говори — «здесь» или «там»: нет Тайне места.

ИРИНА

Мотив из романа Л. Д. Зиновьевой–Аннибал «Пламенники»

Л. А. Недоброво

Я вам пою — ее Ирину,

Юнейшую из тех сивилл,

Какими вымыслов долину

Сновидец–гений населил.

Прообраз девы благосклонной

Встречали ль вы когда–то, встарь,

Где белоогненной колонной

Пылает сестринский алтарь?

Она была колдунья Феба.

Гласит неизданный роман:

«Что на земле не радость неба, —

Испуга нашего обман».

Вот вера сладостной Ирины;

Ее наитье — мир святой.

Цвели лазоревые крины

Под сенью арфы золотой.

Отронет струны — звон хвалебный,

Как голубая пелена,

Омоет взор волной целебной,

И в сердце станет тишина.

Она влекла тончайший воздух,

И в нем горела, как свеча;

И в кротких чарах знали роздых

Палач и жертва палача.

Склонялась тихою сестрою,

Влагала в язвы легкий перст:

И вновь врачующему строю

Небесный взгляд ее отверст…

Ты на земле, дитя эфира,

Умела, мужествуя, жить;

Не принимать, не видеть мира —

И буйный мир заворожить!

Прозрела слепотою Феба,

И пела слепоты пэан:

«Что на земле не образ неба, —

Испуга нашего обман».

АСЕ11

А. А. Тургеневой

Как детски–пристально и гордо

Глядит насупленный глазок,

Когда графит проводит твердо

Запечатлительный мазок!

С какой суровою оглядкой

Он бодрствует настороже,

Чтоб враг не подошел украдкой

К обороняемой меже!

Похвальна в часовом свирепость.

Куда! Тут мало всех отваг!

За вами — сказочная крепость…

Но белый развернул я флаг.

Парламентер и безоружен,

К вам прискакал я из–за гор.

Нам общий лозунг будет нужен!

Скрепим же первый договор!

Вы на меди (чуть–чуть прикрася)

Мой гравируете портрет

Иглой старинной. Вас же, Ася,

В душе живописал поэт, —

Чтоб, вместе с ладонкой крестильной,

Носить на счастье образок:

И тихих уст завет умильный,

И детски–пристальный глазок.

СОСЕДСТВО12

М. Кузмину

I

Союзник мой на Геликоне,

Чужой меж светских передряг,

Мой брат в дельфийском Аполлоне,

А в том — на Мойке — чуть не враг!

Мы делим общий рефекторий

И жар домашнего огня.

Про вас держу запас теорий:

Вы убегаете меня.

И замыкаетесь сугубо

В свой равнодушный эгоизм.

Что вам общественность? — Гекуба!

И род Гекаты — символизм!…

Но чуть коснется струн послушных,

Певец, ваш плектрон золотой, —

Нас обнял сонм сестер воздушных,

Мечта скликается с мечтой.

Я рад струнам созвучным вторить

И струн созвучья вызывать.

Знать, нам судьбы не переспорить

И неразлучным враждовать!

Чужими в жизни быть унылой…

Но, если, сердце поманя,

На миг блеснет мне призрак милый, —

Вы угадаете меня.

II

Жилец и баловень полей,

Г де пел Вергилий,

Снопы цветущих миндалей

И белых лилий

На утро вешних именин,

В знак новолетья

Неотцветающих первин,

Привык иметь я.

А ныне сиротой живу

В краю печальном:

Кто обовьет мою главу

Венком миндальным?

Ты, Рима сын, в урочный срок

Святого края

Несешь мне весть, как ветерок,

Былого рая!

III

Нuitаin

Смирись, о сердце, не ропщи!

Покорный камень не пытает,

Куда летит он из пращи

И вешний снег бездумно тает

М. Кузмин

«Смирись, о сердце! не ропщи!

Покорный камень не пытает,

Куда летит он из пращи;

И вешний снег безумно тает…»

И снег осенний заметает,

Безбольно, сжатые поля;

И розой тихо расцветает

Под сенью крестною земля.

МИЗОПОЭТ

Валериану Бородаевскому

Ты в мир уездной прозы

Поэзию влагаешь:

Почто ж пермесской розы

Питомцев убегаешь?

Так борзо ты пустился

От наших Муз в губернию,

Что даже не простился

С писательскою чернию, —

Чтоб за стёклом лиловым,

В покое несогретом,

Предаться богословам

И ввериться аскетам…

Когда б к твоим долинам

Несла меня гармония!

Когда б твоим Павлином

Дремал на нежном лоне я!

Когда бы ездил Димой

На маленькой ослице,

Иль — кактус нелюдимый —

Торчал в твоей теплице!

А ты и в ус не дуешь,

Чудак мизантропический,

И в Кшени не тоскуешь

По улице Таврической.

СТРАСТНЫЕ СВЕЧИ

Валериану Бородаевскому

Духовным голодом томимый и гневимый,

Ты плоть свою клюешь, орел, неуловимый

Ни слав приманками, ни зависти стрелой,

И редко главы гор окличет клекот злой.

На выспреннем гнезде, угрюмый и сонливый,

Порой метнешь зениц огонь нетерпеливый

На солнце тусклое, на крайний синий бор —

И не найдешь лучей, что пить привык твой взор

В пределах утренних… И сердце вызов мощный

Бросает молниям, — чтоб оный взгляд полнощный

Двух зрящих бездн, пронзив вещественность, сверкнул

В воронке гроз, а ты — воззрел и не мигнул.

VOX POPULI

Федору Сологубу

Милый мастер, сочините

Нам комедию в стихах!

За волшебной эпопеей —

Образ жизни повседневной —

В прозе дайте нам роман!

По годам ли, извините,

Мне ли, вам ли — впопыхах

На свиданье с Дульсинеей

Или лунною царевной

Пробираться сквозь туман?

Срок придет, — повремените, —

Если есть вино в мехах,

Вновь навеет Муза феей

Нашей старости напевной

Упоительный обман.

В АЛЬБОМ СТУДЕНТА-ЭСТЕТА

Eritis sicut dei, scientes

bonum et malum

Goethe, Faust, II

Чертит студенту чорт-Magister

Рукою Фауста в альбом:

«Познай (пока не впрямь филистер!)

Различье меж добром и злом, —

И будешь ты, как боги…» Я же —

Не Фауст и не Сатана;

А памятка — почти что та же…

Как изменились времена!

Мораль сообразую с веком

И чужд, ей–ей, бесовских злоб:

«Добро (по Канту) вспомни, сноб,

И станешь просто — человеком».

Eritis sicut homines,

scientes bonum et malum.

ОТВЕТ

Н. В. Недоброво

По сердцу мне и по мысли моей ты ответствуешь, добрый,

Речи напрасной того, кто б, в укоризну певцу,

Сорванных роз пожалел, позавидовав жатве багряной:

Много прекраснейших есть окрест волшебных садов,

Издали виденных мной. Обетованных кущ соглядатай,

Сильным кошницы я нес — юную мощь разбудить…

Ты ж и твой ласковый друг, с глядящими в душу глазами,

Мните ль, ревнивцы, одни быть господами земель —

Той, чье мне каменье ты самоцветное на руку сыпал, —

Той, чьи в теплицах его странные дышат цветы?

Вольных набегов добычу — что прячете? Смелым нестыдно

Алчных на гибель взманить нетерпеливую рать!

В АЛЬБОМ ДЕВУШКИ

Альбома белые листы

Зовут вечерние мечты.

Так мотыльков, сквозь сад светлея, —

Когда, в дрему погружена,

Не дышит чуткая аллея, —

Девичьей кельи белизна

И верный огонек елея

В тот круг пленяют, где Психея

Над бледной книгой склонена.

ЕЕ ДОЧЕРИ13

Не вотще на берег Элевсина

Вынесла, волнуяся, пучина

В оный день опасную ладью!

Меж колонн, где светит Персефона,

Вижу в складках влажного хитона

Шею наклоненную твою.

Вижу твой — в сугробах Девы горной

И в пещере Корикийской черной —

Богомольный и мятежный шаг,

Нежная паломница святыни,

Детский список дочери–богини,

Преступившей заповедный праг.

ДИОНИС НА ЕЛКЕ

Кто заглядывает в щелку

На рождественскую елку?

Пестун мраморный — Сатир —

Не пускает к нам ребенка,

Говорит: «Там в людях мир».

Резвый бог смеется звонко,

Рвется, кудри размеча;

А на елочке, на тонкой —

Загорается свеча.

СВИДАНИЕ

Не верь поэту! В октябре,

Дитя, желал он майской розы

И проливал, изгнанник, слезы,

Умыслив бегство в декабре.

Еще роскошного Кавказа

Услышим новые хвалы,

Когда пред ним из синей мглы

Казбек сверкнет, «как грань алмаза!»

Но в эти дни он снова наш:

Мы вместе новолетье правим

И братских Муз согласно славим

Под звон запенившихся чаш.

Лиэя благодатью, Геба,

Питомцам Феба помоги

И тирсом розовым зажги

На темной елке звезды неба.

ХОРОМНОЕ ДЕЙСТВО14

Лидии Ивановой

Менга, с честию вчера

Ты носила свой повойник!

А прекрасная сестра

Впрямь была святой разбойник.

Помню сжатые уста,

Злость и гибкость леопарда

И склоненья у Креста…

Страшен был бандит Рихардо!

Лестницу он уволок

Чрез партер, с осанкой важной.

Курсио, отец, был строг,

Черноокий и отважный.

В шлеме был нелеп и мил

Наш Октавио. И злобен

Дон–Лисардо, — только хил.

Фра–Альберто — преподобен.

В яму Хиль спустил осла;

С Тирсо Хиля ты тузила.

Круглолица и смугла,

Юлия изобразила

Гордость девы молодой,

Страсть монахини мятежной.

В залу мерной чередой

Долетал подсказ прилежный.

Кто шатром волшебным свил

Алый холст, червонный, черный?

В черной шапочке ходил

Мэтр–Судейкин по уборной.

Мейерхольд, кляня, моля,

Прядал лют, как Петр Великий

При оснастке корабля,

Вездесущий, многоликий.

То не балаган, — чудес,

Менга, то была палата!

Сцену складками завес

Закрывали арапчата…

Так вакхический приход,

Для искусства без урона,

В девятьсот десятый год

Правил действо Кальдерона.

ПОСЛАНИЕ НА КАВКАЗ

Юрию Верховскому

Ты белый стих в обычай ввел отныне

Для дружеских посланий. В добрый час,

Далекий друг, но смутно близкий часто

Моей душе, как Иппокрены звон

Сквозь голоса толпы любимцу Муз

Издалека ежеминутно внятен.

Но с Музами играть благоговейно

Мне надлежит; тебе вольней пристало,

Затем что ты невиннее меня.

И золотой цезурой опоясал

Я белый стих, послушествуя им,

Чтоб резвый бег вакханок буйных — мыслей —

Обрядностью уставной придержать.

Но ведь и с ней — легко нам праздномыслить

И, может быть, пленительней еще,

Простительней вдобавок — празднословить.

А всех бесед с далекими живей

Мне кажется — простое празднословье:

Оно, как хмель, обманывает нас

И близостью разлуку нам являет.

Итак, мой друг, мы вместе поздний час,

Играючи, беспечно коротаем,

И шуткою перебиваем строй

Возвышенных стихов, мечты прекрасной,

И болтовней отпугиваем грусть,

Что сядет вдруг на самой верхней ветке

Жасминовых кустов, расцветших в сердце,

И жалобно чирикнет — о своем…

Так, милый! так! Нам Касталийский ключ

Звучит, поет всечасно смутным звоном,

Но, чу! над ним, за ним поет Печаль…

И диво ли, что ныне ты печален?

Ведь миндалем Весна одела долы

Страны твоей загорной, завершинной;

Ведь юная выходит Персефона

Из недр земных, с улыбкой несказанной,

Неся цветы лугам и грусть певцу.

Грусти ж, певец! Но лиру оживи

Отзвучием загробного привета,

Что нам живым велит одно: любить.

Весна… Любовь… Любовь — и Смерть!… Нет, сфинкса

Участником простой беседы нашей

Я не хотел призвать! К тому ли речь

Беспечную клонил я? Положился

На белый стих, — свободный, говорливый,

Вместительный и к прозе не брезгливый, —

Чтоб рассказать о том, о сем, — зараз

Все помянуть — и дело, и безделье. —

И жалобой на сутолоку нашу

Грудь облегчить. Да, видно, в том виной

Лирической цезуры строгий пояс,

Что я забрел в элегию и мирты

Тропою Муз, венчающих Весну…

Что думал я поведать, все забыл,

И повестью иной тебя забавлю.

Обедаем вчера на Башне мирно:

Семья, Кузмин, помещик–дилетант

(Теодицей тончайших рукодельник,

А сердце — воск и ярая свеча);

Да из птенцов юнейших Мусагета

Идеолог и филолог, забредший

Разведчиком астральным из Москвы, —

Мистической знобимый лихорадкой

(Его люблю, и мнится — будет он

Славянскому на помощь Возрожденью:

«Wenn sich der Most auch ganz absurd gebärdet,

Es giebt zuletz doch noch ’nen Wein», — по Гете).

Вдруг новый гость. Велит себя назвать

Учеником моим старинным, Петей.

Поистине, гостей Весна изводит

На белый свет из сумрачных могил

И мертвых дней виденья оживляет!…

Не умер ли с тех пор твой друг не раз,

Как юношей в Москве старинной он,

Едва студент, жил с матерью — и Петей —

И шалуна в латыни наставлял,

И комнату с бутузом черноглазым

Делил — поэт, когда умолкнет дом

И спит сосед сном детским… Все воскресло.

Я вновь студент–учитель. «Как же вас

По батюшке–то, Петя?» — «Петр Федотыч.

Занятия ж и звание — атлет!»

Я у плеча рукой его коснулся —

И отскочил: ну, бицепс! — как железо.

«Я — чемпион из первого десятка;

Да, мировой. Сходите в новый цирк:

До мая там борюсь я, что ни вечер…

А прежде был моряк. Татуирован

В Японии: вот, на руке дракон…

Вы помните ль, как мы гулять ходили

По вечерам в Грузины?» (Там живал

Любимец мой, Алеша златокудрый,

Которого ученьем вольнодумным

Я совратил в безбожье!)… Предо мной —

Классической эпохи гладиатор.

Все теж глаза внимательно–живые,

И тех же скул монгольских желтизна;

А уши… «Что ж! Рукомесло. У нас,

У всех они расплющены ударом…

Писателей люблю. Знавал их. Мало

Средь нас людей, читавших книги. Жаль —

Латынь забыл»… И с прежним уваженьем

Меня честит мой ученик–атлет;

А я — смущен и горд, и рад, и робок:

Столь мускулы без слов красноречивы.

Кто шепчет мне: «Аврелий Марк — и Коммод»?

Будь так же мил, как мой питомец, — Коммод,

Аврелий бы Философ не вздыхал…

Дай, Дионис, чтоб все, кого кормить

Я грудью мнил, как раб твой — Афамант,

Геракловой исполнилися мощью!…

Вот что со мной вчера случилось, друг!

Смесилися эпохи жизни долгой

И пестрою мелькнули чередой

В причудливой, невероятной смене.

Поистине, я умирал не раз

И на лицо земное возвращался,

Помолодев и вид переменив.

— «А у меня и ваш портрет хранится»…

Не мой портрет!… Я начал, помню, жить

В ночь лунную, в пещерах Колизея.

И долго жил той жизнию, живой

Впервые. Вновь потом я умер. Боль

Смертельная той смерти все жива…

Опять живу — и говорю с тобой.

Довольно, друг! Ты слышишь: бьется сердце

Под этими признаньями. С тобой

Все говорю свободно: мне ты мил.

Пойми ж любви моей знаменованье

И отпиши скорей — про все, чем сердце

Волнуется, как возмущает Муза

Твоей души прозрачную купель.

От жизни нас художество возносит

И мы над ней, как боги в небесах,

Нетленные, покоимся, меж тем

Как смертный наш двойник блуждает долу.

Не зеркало — искусство. Нет, поэту

Жизнь — зеркало зыбучее; а он,

Недвижимый, глядится в даль времен

И лебедем перелетает Лету.

РАЗЛУКА

Многих близких душе, о вселенское Небо святое,

Ты, что снова зовешь посох мой странничий в Рим

(Как на распутьях моих и некогда — раз ли то было? —

Мне ты являло один — в Город единственный — путь), —

Не от души отлучаешь, — о, нет! — от взаимности милой;

Не без огня ль и воды — странник без верных друзей?…

Нескольких я вспоминаю особенно, чей умиленьем

Жизненный подвиг привык молча приветствовать я, —

Цельные души, единой любви и веры единой:

С ними, о Небо, меня в царстве твоем помяни!

МИРНЫЕ ИАМБЫ15

А. Д. Скалдину

Я был далече. Этих песен ты вверял

Станку печатному листы;

А друг, смутясь, и враг, ликуя, повторял

Ползучий шопот клеветы.

Моей чужбины гул достиг. Спокоен я…

Нет, ничего не изменю

В том, что слагал. Открыта в песнях жизнь моя.

И никого не обвиню!

Ты негодуешь? Презирать придет пора;

Пора другая — сострадать.

Впервые ль видишь искаженным лик добра

И в грязных тернах Благодать?

Montreux, 23/10 октября 1912.

HUMANIORUM STUDIORUM CULTORIBUS

1

Г. А. Рачинскому

Πρόμαντις οἰκτιρμῶν τε τοῦ Πατρὀς φίλοις

πέφυκας εἰρήνης τε συντιθλιμμένοις,

αὐτὸς συνοικτείρας μέν, ἐν καιρῷ δέ πως

θεοπροπήσας εὐστόμως νέαν χάριν

σὺν τοιγαροῦν χαῖρ' ὠγαθ' ἐν Χριστῷ φίλε.

2

M. И. Ростовцеву

Φθορᾶς μὲν ἐκσιώσαντι τὸν πάλαι σπόρον,

πόνου δ’ἄίλπτον καρπὸν ἀντρίλαντί σοι

σπείρας ἀπαρχῶν αὐξίμω φέρω χάριν.

3

Ф. Ф. Зелинскому

Δελφίδος ἑρμηνεῦ καὶ βακχευτῶν ὐποφῆτα,

ἐξ Άἴδαο δόμων ἀγκαλέσας Ἐλένην,

ἧ φάτιν ἡυμελῶς ἑλληνίδα φωνησάσης

ἔκλυες ἀνταυδᾶν καλὰ διδασκόμενος,

ὄλβιε, χαῖρε φίλει τε συνένθεον. Ἐλλάδος εἴπερ

μουσοπόλω συνερᾶν εὐχόμεθ' ἀμφοτέρω.

4

Auroram Beethovenianam

auscultanti dominae.

Слушающей Бетховенскую Аврору.

Non sine promissis reditus concedit Olympum

Vespertina Venus noctivagis sociis,

Matutina oritur; flammamque almamque renatam

Terra agnoscit: adest lucida vera Venus.