БЕЗБОЖИЕ151

Сказал Иксион: «Умер Бог».

— «Ушел» — Сизиф, беглец.

В Аиде Тантал: «Изнемог».

Эдип; «Убит у трех дорог,

У трех дорог Отец».

Взывает Прометей: «Навек

Ресницы Зевс сомкнул,

Дабы в тени смеженных век

Зажег свой пламень Человек

И ветхий плен стряхнул».

А вы, нагорные орлы,

Взмывая выше туч,

Тому поете вы хвалы,

О прозорливые орлы,

Чей пьете взором луч.

БОГОПОЗНАНИЕ152

Мужи богомудрые согласно

Мудрствуют, что Бог непостижим.

Отчего же сердцу дивно ясно,

Что оно всечасно

Дышит Им,

И Его дыханью сопричастно,

И всему живому с Ним?

И дана та часть в любви Господней

Не святому сердцу одному:

Нет, чем грех черней и безысходней,

Тем из преисподней

Зов к Нему

Естеству земному соприродней, —

И стучится Гость в тюрьму.

Глубь небес своим кромешным адом

И своим зияньем пустоты

Мерит сердце; мерит смертным хладом

И созвучным ладом

«Я» и «Ты».

Знает Бога сердце вещим гладом

За столами полноты.

ПАЛИНОДИЯ153

И твой гиметский мед ужель меня пресытил?

Из рощи миртовой кто твой кумир похитил?

Иль в вещем ужасе я сам его разбил?

Ужели я тебя, Эллада, разлюбил?

Но, духом обнищав, твоей не знал я ласки,

И жутки стали мне души недвижной маски,

И тел надменных свет, и дум Эвклидов строй.

Когда ж, подземных флейт разымчивой игрой

В урочный час ожив, личины полой очи

Мятежною тоской неукротимой Ночи,

Как встарь, исполнились — я слышал с неба зов:

«Покинь, служитель, храм украшенный бесов».

И я бежал, и ем в предгорьях Фиваиды

Молчанья дикий мед и жесткие акриды.

СОБАКИ154

Visaeque canes ululare per umbram.

Vergil. Aen. vi. 257.

Ни вор во двор не лезет, ни гостя у ворот:

Все спит, один играет огнями небосвод.

А пес рычит и воет, и будит зимний сон;

Тоскливые загадки загадывает он.

Ни вор во двор не лезет, ни гостя у ворот:

Все спит, один играет огнями небосвод.

А пес рычит и воет, и будит зимний сон;

Тоскливые загадки загадывает он.

Быть может, в недрах Ночи он видит прежде нас,

Что, став недвижно, очи в последний узрят час?

Иль слыша вой зазывный родных подземных свор,

С их станом заунывный заводит разговор?

Резва в полях пустынных, где путь лежит теней,

Их бешеная стая: «летать бы, лая, с ней»…

Иль есть меж полчищ Ада и ратей Дня вражда,

И псу, как волчье стадо, его родня чужда?

И за кого б на травле вступился страж людской?

За странницу ли Душу, зовущую покой?

Иль гнал бы, ловчий сильный, ее чрез топь и гать?

И пастию могильной рвался бы растерзать?…

Блажен, кто с провожатым сойдет в кромешный мрак:

Махнув жезлом крылатым, вождь укротит собак.

И скоро степью бледной на дальний огонек

Придет он в скит к обедне и станет в уголок.

И взора не подымет на лица вкруг себя:

Узнает сердце милых, и тая, и любя.

А вот и Сам выходит, пресветлый, на амвон

И Хлеб им предлагает, и Чашу держит Он.

И те за Хлебом Жизни идут чредой одной;

И те, кто Чаши жаждут, другою стороной…

Молчанье света! Сладость! Не Гость ли у ворот?…

Немеет ночь. Играет огнями небосвод.

ВЕЧЕРЯ ЛЮБВИ155

Не тонкие ль жерди

В пурпурных гроздах —

Висят на звездах

Полуночной тверди?

Под кущей — собор

Землей чужедальной

К агапе пасхальной

Добредших в шатер.

На вечери света

Пришедших возлечь

Безмолвная речь

Об Агнце Завета.

Вернувшихся пир,

Воскресших беседа!

Таит от соседа

Соседа эфир.

Под солнечной схимой

Льет гостю вино, —

Как яхонт темно, —

Хозяин незримый.

А в чаше оно —

Как отблеск закатный,

И свод необъятный —

Сафирное дно.

ИКОНА156

«Господь Вседержитель» —

Слова на иконе.

Кто в злате? Кто в славе? — Христос Иисус.

Не ветхий деньми Родитель

На мысленном троне,

Но Спутник друзей в Эммаус.

Человек

И брат мой, Ты — Вседержитель,

Начальное Слово и мира Творец?

О, двор багрецом убеленных овец,

Родимая путь уследивших обитель,

Тын Отчий! Навек

Прими меня, Вера, в святую ограду,

Ягненком причисли к словесному стаду,

Чтоб мог я безумьем твоим разуметь,

Любовью дерзать и покорностью сметь!

РОЖДЕСТВО157

В ночи звучащей и горящей,

Бесшумно рухнув, мой затвор,

Пронизан славой тверди зрящей,

В сквозной сливается шатер.

Лохмотья ветерок колышет;

Спят овцы; слушает пастух,

Глядит на звезды: небо дышит, —

И слышит, и не слышит слух…

Воскресло ль зримое когда–то,

Пред тем, как я родился слеп:

И ребра каменного ската

В мерцаньи звездном, и вертеп?…

Земля несет под сердцем бремя

Девятый месяц — днесь, как встарь, —

Пещерою зияет время…

Поют рождественский тропарь.

ПЕЩЕРА158

Умозрение и вера

Говорят душе равно:

Небо звездное — пещера,

Матерь Божия оно.

Горних стран потребна мера,

Недр земных измерить дно.

Говорят душе равно

Умозрение и вера:

Вифлеемская пещера,

Новый гроб в скале — одно.

Скуй последнее звено:

Как небес ночная сфера,

Темен склеп, где спит зерно.

И в душе твоей темно,

И душа твоя — пещера.

НЕВЕГЛАС159

Инок, в словесах духовных

Невеглас до склона лет,

Знал, простец, из служб церковных

Лишь Архангельский Привет.

Был он памятию скуден,

Разуменьем нищ и худ;

И молитвенный не труден

Мнился братье брата труд.

Имя славил он Mapии,

Богородице твердил;

Но в усопшем киновии

Бог угодника явил.

Расцвели из бездыханных

Уст подвижнических пять

Райских роз благоуханных —

Слав Марииных печать.

Ибо розу пять объемлют

Лепестков; Господних ран

Пять; и из пяти слиян

Звук, ему же Силы внемлют.

ЭПОД160

Ты, Которой Силы внемлют

О, Mapия, Дева–Мать,

На рождающую землю

Торопи нам благодать.

Сократи мучений сроки,

Сроки тяжкие родин

И кровавых сих годин

Покаянные уроки.

Юродивец, невеглас,

Твой молитвенник подспудный

Да взрастит Народ свой Час

Из годины многотрудной.

РОДИНА161

Родина, где ты?

В тайной пещере —

Видимо вере —

Светятся светы.

Кто не ослеп

В веке свирепом,

Людным и лепым

Видит вертеп.

Где невидимый

Зиждут соборне

Храм, — там и корни

Руси родимой.

МИТРОПОЛИТ ФИЛИПП162

В домашней церковке, похожей на застенок,

Где старина в один окрасила оттенок

Золотокарие иконостас и свод,

Теснится, с желтыми в руках свечьми, приход.

На черном, меж кандил, златится Дух крылатый;

А посреди стоит, лилово–полосатой

Окутан мантией, старик; волною с плеч

Струится серебро, и лал в мерцаньи свеч

Переливается на митре светозарной.

И грезится — в дыму встает из мглы алтарной,

Владыке сослужа бесплотным двойником,

Святого предка дух, хранящий род и дом;

Сквозит, влача в крови руно митрополичье,

Филиппа древнего прозрачное обличье.

ИСПОВЕДЬ ЗЕМЛЕ163

Марине Цветаевой.

Под березой белой, что в овраге плачет,

Пролил кровь убийца и швырнул топор.

Вскоре оглянулся: белая маячит

В сумерках береза, как живой укор.

Будто укоряет, что оставил живу,

На крови, проклятый пустырь сторожить,

Подземельну слушать жалобу тоскливу

И рудою кровью коренье поить.

Воротясь, нашарил он топор постылый,

Под–корень, окстяся, дерево срубил.

В келейку стучится: «Каина помилуй!

Душу, окаянный, братню загубил.»

Отворяет старец: «Две их за тобою:

Братняя во гневе, сестрина в тоске.

«Древо пожалел он!» — райскою мольбою

Молит Землю, тая, как ледок в реке.

«Слышит Матерь Божья в небесах далече,

Матери–Чернице суд велит вершить.

Припади к Земле ты, грешный человече,

Обещай родимой больше не грешить.

«И ступай спасаться, малиться пред Богом

(Много мать молитвой может у Христа) —

В кандалах, веригах, по скитам, острогам,

Именем Исуса, бременем креста.»

УТРЕНЯ В ГРОБУ164

Скульптору A. C. Голубкиной.

Чрез просеку ночью, глухою зимой,

Шел странник убогий, дорогой прямой

К заутрене в скит поспешая.

Крепчает мороз по–над дебрью густой;

Под инеем мертвый трещит сухостой:

А путник бредет, не плошая.

А на небе звезды, что в пчельнике рой,

Кишат, переливной сверкают игрой;

А холод и нежит, и жалит, —

Охватом хватает, шатает как хмель,

Мутит, разымает, в сугроб — на постель,

На мягкую — сонного валит…

Очнулся: мельтешит пятном огонек…

И как он набрел — самому невдомек -

На свет, и крылечко находит…

Но чудится — в спину толкает слегка

И за плечи держит живая рука,

И в тесную келейку вводит.

В печурке валежник хрустит под золой;

В переднем углу — образа и налой,

А в темном куту — домовина.

Поклоны кладет пред святынею гость;

За гостем, в куколе, сам — кожа да кость,

Подвижник великого чина.

«Похоже, к заутрене в скит поспешал,

Да малость, поди, невзначай оплошал:

А диво–ль по нынешним стужам?

Понежься теплынью часок, отдышись.

Спать в гробе обык я, — ты в гроб и ложись.

А службу и в келье отслужим.»

Гость в гробе Исусово Имя твердит,

А схимник пред Спасом кадилом кадит

И бдение правит ночное.

Дымит светозарный лазоревый дым:

Небесною кущей, шатром голубым

Убежище зрится земное.

В лазоревом звезды, что в пчельнике рой,

Кишат, переливной сверкают игрой,

Мать Светов величат соборне.

Он очи смежает: воззреть им нельзя…

Под нежной стопой расцветает стезя,

Подземные шепчутся корни…

Кто за руку взял и от гроба воздвиг

Забывшего землю? Под схимою лик,

В сребре похоронном и в черни…

И странник выходит на солнечный свет:

Алеет опушка, алмазится след, —

Бьют в колокол скитский к вечерне.