ПАМЯТИ

ЛЬВА ШЕСТОВА35,

который, услышав начальные стихи «Человека», определил

орбиту лирического цикла произнесенными на память

словами св. Августина (De Civ Dei, XIV, 28)

«FECERUNT IGITUR CIVITATES DUAS AMORES DUO TER-

RENAM SCILICET AMOR SUI USQUE AD CONTEMPTUM DEI,

CAELESTEM VERO AMOR DEI USQUE AD CONTEMPTUM

SUI».

(«Создали две любви два града: град земной любовь к

себе до презрения к Богу; град же небесный любовь к

Богу до презрения к себе»).

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АЗ ЕСМЬ

α

Когда лазурь — как опахало

Над Афродитой золотой,

Как баснословное зерцало —

Пред нею вод металл литой:

Вдруг вал озлобится, захлещет,

Похитит ветер паруса,

И море мраком оклевещет

Безоблачные небеса.

Так и душе — святыни строя

Не сотворить в своих мирах:

Пока не отдан праху прах,

Не знать волнуемой покоя…

Но и тогда (увы, тогда–то

Еще мятежней, может быть!)

О берег все, чем дно богато,

Волною мутной станет бить

Затем что ангела и зверя

И лики всех стихий навек

В себе замкнул, кто, лицемеря,

Назвал личину: Человек.

β

Творец икон и сам Икона,

Ты, Человек, мне в ближнем свят,

И в звездных знаках небосклона

Твои мне знаменья горят.

Но благолепной пеленою

Земля лежит убелена,

Доколе мутною волною

Не размятежится весна.

Так все божницы, все оклады

Расплавит огненный язык,

Чтоб из пылающей громады

Явить нерукотворный Лик.

γ36

Что же, царь, твой взгляд измеря,

Гневных глаз не гасит тигр?

Оттого ль что, родич зверя,

Ты не делишь лютых игр?

Чародей! Природы ярость

Ты сознаньем укротил,

В жилы влил цветущей старость,

Сны невинной развратил.

В глубь сердечного Эреба

Заключил, вселенский вор,

Душу солнца; душу неба —

В голубой и ясный взор.

Взял из тигра печень Божью —

Напитать ей желчь змеи,

Стерегущей мудрой ложью

Клады тайные твои.

Не зато ль, о вероломный,

Желтый старец мстит тебе,

Что убил ты волей темной

Бога в звере и в себе?

δ

Как черноогненная кобра,

Ползет он пламенем могил:

Взгляни, как Мрак хребет и рёбра

На жарких космах начертил.

Божественного бенгалийца

С хвостом упругим, как боа,

Беги, беги, отцеубийца!

Ревя А–У–М, он помнит А,

Когда творит молитву йога —

Три вздоха: Прежде, Днесь и Впредь —

Где первый звук — луч первый Бога,

Сошедший в сумрак умереть.

ε

О, Человек! Я, человек, измерил

Вину твою и тайну: Божий сын,

Ты первый был, кто в Бога не поверил.

Во всех мирах умыслил ты один,

Что Бога нет. И стал отцеубийца

Над Матерью безмужней властелин.

Исполнил так пророчество Ликийца

Сын Лаия, что, мать познав, ослеп.

Ослеп и ты, Природы кровопийца, —

Но не познал ее… Велик и леп

Был сон слепца: в безбрежности прозрачной

Всю тварь вместил души зеркальный склеп.

И вот, Она, фатой покрыта брачной,

Из глубины ль грядет иль с высоты?

Ты звал: чей вздох, чей лепет многозначный

Ответствовал? Лазурь сгущалась: ты

Ловил покров… Но зыбкий призрак ложен,

И снами снов струится ткань фаты.

И ты постиг, что всуе был безбожен,

Что к ней сойдет Достойнейший тебя,

С Кем бог ты сам, и без Кого ничтожен.

И Божий лик, свой лик в нем возлюбя,

Ты сотворить задумал. Но в Любимом

Себя любил и сотворял себя.

О двойнике, зеркальностью дробимом

И множимом и выросшем за грань,

Жил в сердце ты, восторгами знобимом, —

И красками переливалась ткань

В игре лучей отсветных на богине, —

Манящей вдаль мечты, как ловчих лань,

Чтоб жаждущим очнулся ты в пустыне.

ζ37

Играли сверстники на флейте,

Но звук детей не веселил,

Когда Пришлец ΜΕΤΑΝΟΕΙΤΕ,

Взглянув как небо, возгласил.

Он в мир глядел из сердца мира,

И в зрячем разбудил слепца:

Мой день затмился; свет эфира

Вернул прозревшему Отца.

Он от служений подземельных

И плача Божьих похорон

Меня увел — меж кринов сельных

Посеять в новый Эздрелон.

α

Когда небесная Земля,

Согрета Солнцем запредельным,

Благословенные поля

Вздымала лоном колыбельным,

Неся в лазури первых сфер

Эфирный сев, Отцом посеян, —

Был в сердце Розы Люцифер

Неизреченно возлелеян.

Развертывались чередой,

Как лепестки, иерархии:

Он был предмирной литургии

Дориносимою звездой.

Но преломился бег луча,

И, солнцем отделясь от стебля,

Пал Богоносец, мрак влача

И девять светочей колебля.

Вне дышащего бытия

Полнощный лед он выбрал в долю:

Мятежный, замкнутого Я

Самодержавную неволю.

β38

Кто «Есмь» изрек, нарекшись «Аз», —

Свой, с начертанием глагола

И тайной Имени, алмаз

Судил наследнику престола.

А сам сокрылся в глубь небес.

Но лишь прочел «Аз есмь» Денница

В луче от перстня, луч исчез,

И стало сердце — как темница.

Почто «Отец и я одно»

Ты не сказал, украв, надменный,

Сей луч, расплавивший звено

И цепь рассыпавший вселенной?

γ

Аз и Есмь лучит алмаз:

В нем с могилой жизнь играет.

Есмь угаснет — вспыхнет Аз,

В Есмь воскресшем — умирает.

Аз и Есмь — лучи креста.

Аз — прямым копьем означен;

Поперечная черта

Есмь гласит. Алмаз прозрачен.

Аз и Есмь — лучи креста.

Лик бессмертный славословит

В нем небесная черта;

Но земная прекословит.

Аз и Есмь — лучи креста.

Сущий в Боге не находит,

Где он сам: во все места

Божий Дух его уводит.

Аз и Есмь, лучи креста,

Не сливали светов оба

От Денницы до Христа,

Что Денницей встал из гроба.

δ

Язви, живучая змея,

Свой хвост, спрягая цель с началом

И притязанья бытия

Холодным испытуя жалом.

Ты крест чертила в высоте,

Взмывая к далям заповедным;

Ты ж, обескрылев, на кресте

Повисла знамением медным.

Во рту держала ты алмаз —

«Аз есмь» прочел на нем Денница —

И шепчешь: «Помни: аз есмь аз,

И пребывай, меняя лица».

ε39

Не первою ль из всех моих личин

Был Люцифер? Не я ль в нем не поверил,

Что жив Отец, — сказав: «аз есмь един»?

Денница ли свой дольний лик уверил,

Что Бога нет, и есть лишь Человек?

Кто от кого, таяся, лицемерил?

Но слиться мнил сообщник мой навек

Со мной, земным. Ему же был заказан

Путь к четырем истокам райских рек.

О поясе, что должен быть развязан,

Он мне вещал, во сне представ женой;

И был зато изгнаньем я наказан.

Сон отлетел: впервые надо мной

Склонялась плоть моя же в лике Евы;

И с той поры я стал в себе двойной.

Супруга сна, Лилит! Твои напевы

Понятны мне, Лилит–Денница, днесь:

Ты заградил миров иных посевы.

«Познай себя», — ты пел: «в себе ты весь,

Бесчисленный! И тверди соревнуя,

От звезд не жди, что сам имеешь здесь».

Так ты, во мне земное испытуя,

Природу звал: «Рождай без Жениха!

Небесного не требуй поцелуя!»

И не была к речам твоим глуха

Земля во мне. Чем быть не мог бесплотный,

Стал я, плотской. Новь ранила соха —

И до межи влачилась поворотной,

Где пашет Смерть. Так зачалась страда,

Что я подъял, работник доброхотный…

И пахарю мерцает — чья звезда?

Пир свадебный не веселил;

А уж амфоры оскудели,

Когда наполнить пригласил

Захожий Гость водой скудели.

Ты в плоть мою, Денница, вжег

Печать звезды пятиугольной

И страстной плотию облек

Мой райский крест, мой крест безбольный.

Он воск печати растопил!

Пять роз раскрылись… Каплют раны…

На этой свадьбе упоил

Гостей Жених водою Каны!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТЫ ЕСИ

α

От кликов ночью лунной

Оленьего самца

До арфы тихострунной

Унылого певца,

Заклятием кольца

Из–под плиты чугунной

На краткое мгновенье

Зовущего виденье

Невестина лица;

От соловьиных чар

Над розой Гюлистана

И голубиных пар,

Гурлящих у фонтана,

И вздохов океана —

До скрипок и фанфар,

Замкнувших стон миров

В один предсмертный зов

Изольды и Тристана, —

Томленья всех скитальцев

По цели всех дорог,

Ты, Эрос, друг страдальцев,

Палач и мистагог,

Голодных алчный бог,

Пчелиной злыбью пальцев

У струн, звенящих в зное,

Сливаешь в гимн, живое

Манящий за порог!

Тобой пронзенный, вник

Я в звон златого лука,

И понял ученик

Что золото — разлука,

Что Смерть — Любви порука,

Что Смерть — Любви двойник;

Что для души земной

Они — судьбы одной

Два имени, два звука.

β

Что движется, горит и блещет,

Воспламеняешь ты один;

Что негой томною трепещет,

Осеменяешь ты один, —

Из Радуги ль, от уст Зефира,

В цветочной ты взыграл пыли,

Иль — гость багрянородный мира —

Из хаотической Земли.

«Слеп Эрос» — слышу я молву

Слепцов. Мои ж тебе хваленья —

Зато, что видишь наяву,

А мы — лишь в зеркале явленья.

Слеп в небесах Гиперион?

Ты ж — сердце Солнца! Колесницу

Погнав, Денницу гонит он;

Ты гонишь из сердец Денницу.

γ

Все, что круглится сферою,

Воздвиглось обелиском

Иль сфинксом возлегло,

Что вглубь манит пещерою

Иль в высь крылатым диском

Возносится светло, —

Что расцвело капителью

Иль выросло колонной, —

Какому бы царю

Ни слыл чертог обителью

Иль криптой похоронной, —

Тебе поет: «Горю»!…

Куда бы ни ударило

Косым лучом светило, —

Взыграло ль поутру,

Иль на день мир состарило

И днем обогатило

И тает ввечеру, —

Висит ли грусть прозрачная

Над вереском развалин,

Как розовый туман,

Идет ли новобрачная

Из мглы опочивален

На плещущий фонтан, —

В избытке и в бесплодии,

Как жалоба Мемнона,

Влюбленного в Зарю,

Мне слышатся мелодии

Тоскующего стона, —

И все поет: «Горю»!…

И вижу ль волны синие

И синие отроги

Волнистого хребта

Иль тел стыдливых линии,

В которых ваша, боги,

Мерцает нагота, —

«Почто в себе согласное

Тоскует по другому?» —

Дивлюсь… Грустя, смотрю,

Как радо мраку ясное

И стройное излому,

А мне лазурь: «Горю»!…

Добро же, демон яростный!

Меня ты не обманешь,

Бывалого пловца,

И в лодке легкопарусной

На остров не заманишь,

Где ты казнишь сердца!

δ

Тебе хвала, в чьих львиных лапах

Я ланью был, сердец Молох!

Бог–тень, бог–тать, бог–взор, бог–запах,

Зов неотступный, смутный вздох!

Бог — душный вихрь… и безнадежность!

Бог — преступленье… и венец!

Бог — волн пылающих безбрежность!

Бог — смертный ужас! Бог — конец!. .

И за концом — заря начала!

За смертью — победивший смерть!…

Златая ветвь плоды качала:

Ты руку мне велел простерть!

Ты дал мне песенную силу,

Ты дал мне грозы вешних чар,

Ты дал мне милую могилу,

Ты дал мне замогильный дар.

Ты растопил мои металлы,

И променял я свой алмаз

На слез прозрачные кристаллы

И на два солнца дальних глаз.

ε

Богов блаженных

Когда–то сверстник,

Их игр наперсник

И собеседник

Пиров беспечный, —

Ты днесь, извечный,

Один наследник

Богов забвенных,

Многовенечный!

Ты злато вержешь —

И брызжут грозды;

Ты крутишь звезды,

Как Вакх–младенец,

Волчком эфирным

Круженьем вирным

Уносишь пленниц;

Певцов одержишь

Восторгом лирным.

Посол подземный!

Как струн отгулы,

Ты мне посулы

Несешь от милой…

Мне вздох ответил, —

Буди же, петел,

Рассвет унылый!

Мой день тюремный

До ночи светел.

ζ

Тенью по стопам четы

Реешь ты.

Учит правнуков канцона:

«Ночь настанет — приходи,

Приводи

Третьим в гости Купидона».

Третьим ты стоял меж двух,

Тайный дух,

Ели взору взор блаженный

Говорил без слов: «живу

Наяву

Лишь тобою, вожделенный!»

Лишь тобою одолен

Был мой плен

Своеволья и гордыни:

Твой посев в глухой крови,

Бог любви,

Розы вырастил в пустыне!

Розой рдяною процвел

Мертвый ствол

В день, когда, тобой волнуем,

Я, затворник немоты,

Слову «ты»

Научился — поцелуем.

В поцелуе — дверь двух воль,

Рай и боль:

«Ты» родилось, — у порога

Третий тихо отвечал

И помчал

Эхом «ты» к престолу Бога.

η

Вождь любящих, звездный Амур, —

Меж тем как лелеют уста

Двух весен последние льды, —

Колдует скрещеньем лучей:

Как в поле квадратном авгур,

Стоит в средоточьи креста

И вяжет четыре звезды —

Четыре светила очей.

Еще целомудренных уст

Не сплавило «ты» в поцелуй,

А меркнущий выразил взгляд:

«Я душу тебе отдаю!

Иссяк мой колодезь и пуст,

Твоих вожделеет он струй:

Как милость, отдай мне назад

Ушедшую влагу мою!»

θ40

Я есмь, доколе не люблю;

В любви, как Феникс, умираю:

Сам ложе пылкое стелю, —

На солнца двух очей взираю,

Их искры жгучие сбираю, —

Горю… Пожара не гаси!

Когда я на костре сгораю,

Любовь поет мне: «ты еси!»

Свой плен с другой душой делю,

Свои завесы раздираю,

Своей чужую плоть кормлю,

И плоть чужую пожираю.

К последнему я ближусь краю,

Где грает Смерть: «истай в смеси».

Но черному переча граю,

Любовь поет мне: «ты еси!»

Печать «я есмь», как воск, топлю

В огне, где, возродясь, взыграю;

Расплавом огненым киплю,

Геенны кладезь отпираю,

В багряной Лете замираю —

И вдруг, едва шепну: «спаси!» —

Стихии бурю побораю,

Младые крылья простираю…

Любовь поет мне: «ты еси!»

Когда с чела «я есмь» стираю

И вижу Бога в небеси, —

Встречая челн, плывущий к раю,

Любовь поет мне: «ты еси!»

ακμή

Что тебе, в издревле пресловутых

Прорицаньем Дельфах, богомол,

Возвестила медь ворот замкнутых?

Что познал ты, гость, когда прочел

На вратах: ЕСИ?

У себя спроси,

Человек, что значит сей глагол.

«Ты еси» — чье слово? Кто глаголет?

От пришельца ль Богу сей привет?

Сущему, Кого поклонник молит,

Имени достойнейшего нет…

«Ты еси» — поет

С голубых высот —

Из глубин ли храмовых? — ответ…

«Ты еси»… И надпись тут же, рядом:

«Сам себя познай«… То Аполлон

Прорицает Геи темным чадам!

Человека возвещает он!

Бог мне быть велит!

Дух земля долит:

Мне ли богоравным быть — закон?

Мне ль «аз есмь» изречь не святотатство?

Мне ль приять алмазную скрижаль?

Завещал ты мне свое богатство, —

Завещал бессмертную печаль!

Как скажу: «есмь аз»?

Свой возьми алмаз,

Коль тебе униженного жаль!

Сущий — Ты! А я, — кто я, ничтожный?

Пред Тобой в какую скроюсь мглу?

Ты грядешь: пылинкою дорожной

Прилипаю к Твоему жезлу…

Но в ответ: «Еси!

В пустоте виси,

Соревнуя солнцу и орлу!»…

С Вечным так о праве первородном

Спорит, — отрекаясь вновь и вновь

От преемства в бытии свободном, —

Человек. Но Бог: «Не прекословь,

Ибо ты еси!

Царский крест неси!…»

Состязаясь, спорит их любовь!

Крестное Любови откровенье!

Отворенье царственных Дверей!…

«Ты еси» — вздохну, и в то ж мгновенье

Засияет сердцу Эмпирей…

Миг — и в небеси

Слышу: «ты еси» —

И висит на древе Царь царей!

θ

«Я есмь, доколе я один,

Как солнце, призрак бездны черной,

Или над кладбищем вершин

Старик–орел, могильщик горный.

Но свой треножник чудотворный

Поставь я людям напоказ,

Я — многоликий, я — повторный,

Я в море кинул свой алмаз!

«Пройду ль сквозь марево личин,

Под маской утаясь притворной?

Иль, брат Атлантов, исполин,

Порабощу предел покорный

И перед мощью необорной

Все замолчит, что шепчет «аз»?…

Где мир просторный — мир затворный?

Я в море кинул свой алмаз!»

— Но если был твой властелин

Бог Эрос, плавщик душ упорный,

Что плавит я, как горы льдин —

Ток океанский теплотворный, —

Тебя влечет восторг соборный

К сей многозвездной бездне глаз.

Я в храм вступил нерукотворный,

Вселенский храм многопритворный!

Я в море кинул свой алмаз!

Так, опрокинув столп опорный,

Гляди — прекраснейшей из ваз

Разбил я звонко плен узорный, —

Я в Море кинул свой алмаз!

η

Памяти Вл. Эрна

Свершается Церковь, когда

Друг другу в глаза мы глядим

И светится внутренний день

Из наших немеющих глаз:

Семью ли лучами звезда,

Очами ль сверкнул Серафим, —

Но тает срединная тень,

И в сердце сияет алмаз.

Начертано Имя на нем:

Друг в друге читаем сей знак;

Взаимное шепчем Аминь,

И Третий объемлет двоих.

Двоих знаменует огнем;

Смутясь, отступаем во мрак…

Как дух многозвезден и синь!

Как мир полнозвучен и тих!

ζ41

Встретив брата, возгласи:

«Ты еси!»

Как себя его возлюбишь, —

Свой ему, с печатью «Аз»,

Дашь алмаз:

Сберегая клад, — погубишь.

«Ты еси» — звучит в ответ

Чей привет?

Кто в обмен тебе дарует

Свой, светлейший из камней?…

Г именей

Несказанный нас связует.

Братья, вам не назову,

Кем живу.

Вверен всем алмаз сыновний,

Вспыхнет каждому в свой час

В том из нас,

Кто всех ближе, всех любовней.

Лишь в подвале погребен,

Темен он.

В каждом таинственно целен,

Он один в тебе навек,

Человек,

Божий сын, — и неразделен…

Видел Алеф, видел Бет —

Страшный свет! —

Я над бровью Исполина —

И не смел прочесть до Тав

Свиток слав

Человеческого Сына.

ε

В гостеприимном

Дому Плутона —

Любови лоно.

«Дай на глаза нам

Свои повязки,

Любовь! — и краски

Затми Ливаном

Глухим и дымным,

Как наши ласки!…»

Рабы Любови,

Вам Смерть — невеста,

И нет вам места

В дневном пределе.

Что Эрос тронет,

Себя хоронит

И в тесном теле —

Томленьем крови

По крови — стонет.

Что Эрос тронет

Крылом разлуки,

Огня и муки

Завожделеет

В тоске по целом;

Смеситься телом

С другим, что тлеет,

Летит — и тонет

В ночном и белом.

δ

Когда в сияющее лоно

Ты погрузил свое лицо

И кануло на дно без звона

С руки царевича кольцо,

Когда прияла безотзывно

Обетный лепет Глубина, —

Душа с лазурью неразрывна,

С бессмертием обручена…

Но если эхом неприступным

Возвращено тебе «Еси»,

Кольцо волною, — целокупным

В себе Адама воскреси.

Уснешь ли под наметом древа,

Иль сядешь у проточных струй,

Сестра твоя — предстанет Ева,

И души свяжет поцелуй —

Не до плота реки предельной,

Где за обол отдашь милоть, —

До дня, когда искупишь, цельный,

Адама целостную плоть.

γ

Из чаши опрокинутой

Над нижнею могилой,

Созвездия лия,

Глядится в дух низринутый,

Как в зеркало, застылый

Мой сон другого я:

Как будто исступленную,

В падении предмирном,

Повлек я в плен земной

Мне душу обрученную,

Богам в чертоге пирном

Мерцавшую Женой…

Чу, голос укоризненный

(Так сталактиты влагу

Точат в слепой вертеп):

«На мой вопрос преджизненный

Ответь! — иль Сфинксом лягу,

Где трех путей расщеп»…

Смежаю взор потупленный…

Встающею мне снится

Из преисподней Мать:

«Доколь мне, неискупленной,

Владыка мой, томиться

И мертвых принимать?»

И мнится: в тьму кромешную,

В падении предмирном,

Связав одной виной,

Я душу безутешную

Увлек, — в раю эфирном

Мерцавшую женой.

Не я ли к ней спасителем

Пришел, увенчан славой,

От трех дорог, — Эдип42?…

Увы, кровосмесителем

Я был, и прах кровавый

К моим ступням прилип!

И в плаче Иокастином,

И в пенях Антигоны

Слепцу напев иной

Звучал отзвучьем явственным:

Души забвенной стоны,

Мерцавшей встарь Женой.

Кто, став Отца преемником,

Где три сошлись дороги,

Путь выбрал — мертвых рек,

Кто Солнцем, не тюремником

Сошел в твои чертоги,

Земля, се — Человек!

β

«Когда в Едином совершился

Сын Человеческий навек,

Что ж мой закон не сокрушился?

Кто — я ли, Он ли — человек?

Но кем я был, Эдип, доколе

Он не пришел, — все тот же я:

Слепой, царюю на престоле;

На царском ложе — мать моя.

Лишь ризы царские мои

Истлели ветошью. Глазницы

Точат кровавые ручьи.

Проклятья слышу я царицы…

Мой Гость! Мой Царь! — меж слуг моих?…

Войди в чертог мой, к Иокасте!»…

— «Коль не омою ног твоих,

Со Мною не имеешь части».

Так, в сновиденьи новом,

По радужным мостам,

Ведомый вашим зовом

К неведомым местам,

Я шел, святым устам

Неверным вторя словом.

Но дать цвета Ириды

Сильны вы, Аониды,

Поблекнувшим листам!

И был я в сердце прост,

Идя тропой благою.

Порою таял мост,

Зияя под ногою

Обрушенной дугою:

И видел я погост

И милую в земле,

И в горнем хрустале —

Ее же, но другою…

Но вы от сна будили

Певца ко снам иным,

И вновь окрест кадили

Ливаном неземным —

И, радугу сквозь дым

Являя, уводили

Под своды новых скиний…

Замкните же, богини,

Мой гимн замком златым!

Вы пели: «Ты еси!» —

И кто–то, златокрылый,

Сказал: «Сей свет неси,

Жилец земли унылой,

Как весть невесте милой, —

И Душу воскреси!

Лобзаньями покрой

Грудь Матери сырой,

Соборуйся с могилой!»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДВА ГРАДА

PROOEMION

Потерпи еще немного,

Скорбный путник, Человек!

Приведет твоя дорога

На верховья новых рек.

Миновав водораздела

Мирового перевал,

Грань, мерцающую бело,

Ты завидишь, — Дух сказал.

Стены бледные возглавят

Летопись последних дел

И над временем поставят

Беспредельному предел.

Все узнают: срок недолог,

Дни вселенной сочтены, —

И взовьется тихий полог

С беспощадной глубины.

Но когда: «Его, живого,

Вижу, вижу! Свил он твердь!» —

Вскрикнет брат, уста другого

Проскрежещут: «вижу Смерть»…

И в старинную отчизну

Внидет сонм живых отцов,

И зажжет Обида тризну

С четырех земли концов.

I

Горят под прахом, пеплом, морем, льдом,

Забытые поверьем и былиной,

Скрижали дел, что врезал коготь львиный

Начальной воли на пласту рудом.

Питавший чистых золотым плодом

От Древа Жизни, остров лебединый

Давно застыл гиперборейской льдиной;

Погиб Атлант в потопе вод седом.

Соревновал с огнем песок пустыни

Изглаживать преступные святыни,

И память стерлась первозданных чар.

Но хочет Сфинкс — гляди — поднять ресницы,

И тускло рдеют, как глухой пожар,

Былого отреченные страницы.

II

Былого отреченные страницы,

Вас, Памяти вселенской письмена,

Не может скрыть земля, ни смыть волна,

Как туча — судороги гроз, зарницы.

Век прористал свой стадий до границы,

И вспять рекой, вскипающей со дна,

К своим верховьям хлынут времена,

О чем кричат пророческие птицы?

Кто древле нам родной язык примет,

Томительно–немотный, истолкует?

Бесплодно дух тоскующий кочует.

Синаем рок навис, — глагола нет.

Грохочут в безднах, мнится, колесницы.

Колеблются прапращуров гробницы.

III43

Колеблются прапращуров гробницы;

Кружат их тени близ родных костей,

Ища собрать состав своих частей:

Так над обвалом чад зовут орлицы.

Но Смертью опечатаны темницы,

И ждет Иосафатов дол вестей

Архангельских, чтоб выпустить гостей,

Раздранные влачащих плащаницы.

Рокочут дали; тихая труба —

Все медлит. Зыблемых весов ни злоба

Не накренила, ни святых мольба.

До той годины заперта утроба

Земли, былым беременной стыдом.

Восстанут исполины пред судом.

IV

Восстанут исполины пред судом,

Свой умысел воздвигнут от забвенья

И докуют ков стародавних звенья

Возобновленным молота трудом,

Что повергали древле чередом

За родом род на наковальню рвенья,

Куя мятеж и — знамя дерзновенья —

Огонь взвевая в мире молодом.

Исполниться всем правдам срок положен,

И все свой путь пройдут до крайних вех;

Своей победой обличится грех.

Последним Ты, Чей путь один неложен,

Грядешь, Господь! Но дремлет судный гром,

Растления не довершил Содом.

V

Растления не довершил Содом,

Как рухнул ливень жупела и серы.

Кровосмешенья не исполнив меры, —

Как идол золотой в челне худом, —

Сменила Атлантида мглу хором

Закуренных на влажные пещеры,

На соль морскую — хульные кратэры

Волшебных нег и ведовских истом,

Но яростней, чем колдуны Турана,

Глядит на Землю призрак Аримана.

Простер злой Спутник свой ущербный рог

Над чашей блуда. Стелют багряницы

На вавилонской ложницы порог.

Торопит Зверь пришествие Блудницы.

VI44

Торопит Зверь пришествие Блудницы,

Багряными рогами роя дол;

И явственней живущих душ раскол

На Змиев стан и племя Голубицы…

О, тайный сев божественной пшеницы,

Меж диких трав! Святой маслины ствол!

Лазурный кряж, чей снеговой престол —

Мария! Род ее — ключи Криницы!…

Солима белый царь, Мелхиседек!

Без родичей земных, но человек!

Каких первин полны твои кошницы?

Земля, ты все ль — Эдем? И Мириам —

Твой лучший цвет? Твой цвет — сии, во храм

Восшедшие вослед Отроковицы?

VII

Восшедшие вослед Отроковицы

(Ее же ввел первосвященник встарь

В затвор святынь, как жертву на алтарь,

Чистейшую колосьев чистой жницы). —

Молитвенники, чьи обвил десницы,

Струясь с оплечий, ангельский орарь, —

Узрев окрест божественную тварь,

Упали ниц пред славою божницы.

Но слышат глас: «Воздвигнитесь, столпы

Обители Моей, — венцы ли, сваи ль, —

Да низойдем на дольние тропы!»

И, чресла препоясав, как Израиль,

Веленьем Моисеевым ведом, —

На рамена подъемлют Божий Дом.

VIII

На рамена подъемлют Божий Дом

Небесного сыны Ерусалима,

Незримы в туче жертвенного дыма

И жертвенным увенчаны гроздом.

И с ними долу сходит Тот, по Ком

Тоска Души земной неутолима.

Жена Драконом огненным палима;

Но вертоград Хозяином блюдом.

Все ж не иметь ей грамоты разводной,

Доколе в людях властен Мира Князь:

Без Человека ей не быть свободной.

Но, на два склона вод распространясь,

В русле двойном текут Адама чада:

Ревнуют строить две любви два града.

IX

Ревнуют строить две любви два града:

Град Божий на земле и град земной.

Быть страстным, Человек, — твой рок страстной;

Ты Каин был, ты ж Авель был измлада.

И страстному горение — услада,

Как Саламандре распаленный зной.

Но мнится пламень стужей ледяной

Тому, в чьих жилах огнь иного яда.

А ядов — два. Кто «Аз» в себе самом,

Кто любит «Есмь». Кому пребыть собою

Милей, чем стать; кто хочет быть — в другом.

Отсюда — мир, расколотый борьбою.

Гордыни столп, единое дробя,

X

Воздвигла ярость любящих себя.

Воздвигла ярость любящих себя

До зависти к Творцу — на кряж утесы,

На темя Пелиона груду Оссы;

И грянул гром, Гигантов истребя.

Вновь громоздят, мятежный сбор трубя,

Искуснейших племен каменотесы

Соперницу высот, где режет плесы

Струй пламенных орел, крылом гребя, —

Витую башню. Тщетный труд! Языки

Смесила гордость… Вскоре паруса

Соединили мир, — и звон музыки.

Крепит поднесь (еще вкруг стен — леса!)

Любовь к себе, златой личине смрада,

До ненависти к Богу — крепость Ада.

XI

До ненависти к Богу, — крепость Ада

Возведшие угрозой небесам,

Себя обожив, рабствуют бесам;

И каждый мнит свой рог бодилом стада.

Где правда, милосердие, отрада

И благостным открытость чудесам,

Без коей в нас ни зорям, ни лесам

Отзвучья нет, ни песенного лада?

И Землю многочадную война

Сквернит пролйтой сокровенной кровью,

Чей вид — обида Солнцу. Ризу вдовью

На брачную менять она должна.

Но — свет Родимой, что рождать не рада, —

Селенье Мира зиждут Божьи чада.

XII

Селенье Мира зиждут Божьи чада,

А им самим не нужен прочный кров.

Гостеприимно вретище шатров,

И сладостен увей Господня сада.

Когда-ж населье окружит ограда,

Зовет их легкий посох в ночь дубров;

И на распутье темном всех ветров

Не угасает верная лампада.

Их Г рад — становье: он ни там, ни тут.

Ущелье, стогна — им равно приют.

Гонимых Мать в пещере кроет встречной.

Они решили, узел разрубя,

Спор Дня с Денницей в глубине сердечной, —

Самозабвенно Агнца возлюбя.

XIII

Самозабвенно Агнца возлюбя,

Идут, куда их путь Вожатый правит;

Благословят, что мир святит и славит;

Благословив, — покинут, не скорбя.

«Гряди», — поют, — «спасая и губя!

Все озарит Твой Лик и все расплавит;

На камне камня в храме не оставит:

Нерукотворный Храм, зовем Тебя!

«И злак, и куколь в полдень Твой увянет:

Твори свой суд неправд, и суд святынь!

Что оживет, — в Тебе, Тобой восстанет».

Их песни мед — во чреве как полынь;

Зане с Любовью не дружит Пощада.

Тот умер, в ком ни жара нет, ни хлада.

XIV

Тот умер, в ком ни жара нет, ни хлада.

Вы живы ль, братья? Некогда я жил.

Еще ли бьется невод этих жил?

Еще ль душа в том неводе — мэнада?

Молчите… Пятна ль видите распада?

И хаос муть очей моих смежил?

И кто в меня святое «Есмь» вложил, —

Ушел из чешуи иссохшей гада?

Иль я мое, бессмертная змея, —

Как эта круговая песнь моя, —

Как этот век, — свой хвост началом жалит?

Так! Вечным весь исхожен мир Жидом;

И явственно начальные скрижали

Горят под прахом, пеплом, морем, льдом.

XV

Горят под прахом, пеплом, морем, льдом

Былого отреченные страницы.

Колеблются прапращуров гробницы;

Восстанут исполины пред судом.

Растления не довершил Содом·

Торопит Зверь пришествие Блудницы.

Восшедшие вослед Отроковицы

На рамена подъемлют Божий Дом.

Ревнуют строить две любви два града:

Воздвигла ярость любящих себя

До ненависти к Богу крепость Ада;

Селенья Мира зиждут Божьи чада,

Самозабвенно Агнца возлюбя.

Тот умер, в ком ни жара нет, ни хлада.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЧЕЛОВЕК ЕДИН

α

«Адаме!» — Мать–Земля стенает,

Освободитель, по тебе.

А человек не вспоминает,

В братоубийственной борьбе,

О целого единой цели…

И Солнце тонет в багреце;

И бродит мысль — не о конце ли? —

На бледном Каина лице.

Когда ж противники увидят

С двух берегов одной реки,

Что так друг друга ненавидят,

Как ненавидят двойники?

Что Кришна знал и Гаутама, —

По ужаснувшимся звездам

Когда ж прочтут творцы Адама,

Что в них единый жив Адам?

β

Отголодавшая старуха,

Под белым саваном лежу.

Священник, фимиамом Духа

Над желтой мумией кажу.

И свечку, чуженин захожий,

В перстах рассеянных держу;

На кости под иссохшей кожей

В недоумении гляжу.

Но «Память Вечная» пропета

Черед — Забвенью За межу

Троих зовет тройная Лета, —

И малый дом свой нахожу.

γ

Вас, колыбельные могилы,

Возврата позднего посул,

И вас, как океанский гул,

Живых бушующие силы, —

Днесь равночисленный звездам,

В грядущем и былом единый,

Как половину с половиной

Смыкает целостный Адам.

И как в ночи твоей дремотной

Сознанье лучшее живет,

Так сонм отшедших, сонм бесплотный

В живых и мыслит, и поет.

δ

Природа молоту и плугу

Еще послушная раба;

И заточенные в гроба

«Вставай» не говорят друг другу.

А с елисейских ветр полей

Земле поет о тихой воле,

И на времен недвижном моле

Я вижу тени кораблей.

В лазоревые кругозоры

Вглядись, понурый ученик:

Открыли дикий материк

Небесные конквистадоры.

Как древле, Божии сыны

К женам земным на ложе всходят,

И матери, как Ио, бродят,

Безумием уязвлены.

Под Древом Жизни так Адам

В дреме глухой себя находит

И поколение изводит

Родным отзвучное звездам.

ακμή

Звезды блещут над прудами:

Что светилам до озер?

Но плетется под звездами

По воде живой узор.

Зрящих сил в незрячий омут

Досягают копия:

Так тревожат духи дрёму

Бессознательного я.

В бессознательном Адаме

Тонет каждая душа.

Ходит чаша в темном храме,

Круговая, мысль глуша.

День блеснет, — и в блеск одета,

Тонкой ясностью дыша,

Возлетит над пальмой света

Чистым Фениксом душа.

Звезды блещут над прудами:

Что светилам до озер?

Но плетется под звездами

По воде живой узор.

Сил магнитных в глубь могилы

Досягают копия,

Будят любящие силы

И манят из забытья.

Людно в храмине Адама:

Всем забыться там дано.

Томны волны фимиама,

И смесительно вино.

От восторгов брачной ночи

Души встанут, как цветы:

Каждый цвет откроет очи, —

Но не будет я и ты.

Звезды блещут над прудами:

Что светилам до озер?

Но плетется под звездами

По воде живой узор.

Мстящих милых в сон забвенья

Досягают копия,

Нудят к мукам откровенья

Первопамять бытия.

δ

Пою: железным поколеньям

Взойдет на смену кроткий сев;

Уступит и Титана гнев

Младенческим богоявленьям.

Пою: из мертвенных борозд

Богооставленного поля

Святая всколосится воля

Упавших наземь Божьих звезд.

Пою, что тает сон сновидца,

Встречает сердце Пришлеца;

Что блудный сын обрел Отца

В себе, невинном, — и дивится.

Пою, что задремал Адам

Под пенье Змиевой загадки,

И в грезе сонной были сладки

Вкушенья первые устам.

Пою, что в нем шептала Ева

И нашептала горький сон,

И вновь один проснется он

Под сению Живого Древа.

γ

Но все ли в мареве былого,

Мать Музы, Память, было сном?

Все, кроме сущего в Одном

Лица Сыновнего и Слова.

Во сне труждается Адам

И в муках чад рождает Ева,

Она же, истинная, — Дева,

А он… воспомнил, кто он сам,

Когда Аид замкнулся мрачный

За сшедшим Женихом с креста

Тридневной храминою брачной

Земли–Невесты и Христа.

β

Толпе на радость озверелой

Я Человека вывожу

И на него рукою белой,

Пилат Понтийский, укажу.

И — галилеянин пугливый —

За казнью издали слежу;

И — римлянин боголюбивый —

Крест суеверно сторожу.

Что ж я не Он, Кому, как гроздье

Живой лозе, принадлежу,

В Кого вхожу, как в длани гвоздье,

На Чьей груди я возлежу?

α45

Увы! Поныне только люди,

Мы оттого не Человек,

Что тем теснее наши груди,

Чем святотатственнее век…

Век, веледушней и щедрее,

Юнейший, приходи скорей!

Давно покинула Астрея

Градозиждительных зверей.

«Аз есмь» Премудрость в нас творила,

«Еси» — Любовь. Над бездной тьмы

Град Божий Вера озарила.

Надежда шепчет: «Аз — есмы».

Повеет… Дрогнет сердце — льдина,

Упорнейшая горных льдин…

И как Душа Земли едина,

Так будет Человек един.

EPHYMNION

Человек! Еще ты болен,

Но восстанешь исцелен!

Знай: твой долгий грех замолен,

Давний грех твой искуплен.

Есть лишь Бог — и ты: вас двое.

Создан ты один Творцом.

Все небесное, земное —

Ты пред Божиим лицом.

Ведай в сердце благодарном:

Бог не хочет, чтоб навек

Пребывал в смиренье тварном

Богозданный человек.

Отчий Сын Единородный,

Утверди могилой связь,

И в Твою мой дух свободный

Облечется Ипостась.

ЭПИЛОГ

1

То сон ли был, принесший на заре

В день праздничный душе свои подарки,

Иль умным взором дух воззрел горе, —

Видения предстали, дивно–ярки:

Воздвиглись пред очами в серебре

Воздушным строем стрельчатые арки;

Скрещенных дуг прорезались углы

Из утренней, из розоватой мглы.

2

Над этими другие расцветали,

За рядом ряд, и кружевную вязь

В громаду стен безмерную сплетали,

И зданья рост я созерцал, дивясь.

Но видимой глаза не обретали

Опоры глыб. Дубравою ветвясь,

Собой держался, мнилось, лад крылатый,

Туманностью просвечен розоватой.

3

Все выше рос венец узорных дуг,

Как чаща кедров в инее, обширный

Обставшая на плоскогорье луг, —

Пока в легчайший свод златоэфирный

Не стал смыкаться необъятный круг.

И свет лился из купола премирный. —

Он сплавом снежных молний взор слепил,

Но крепнул взор, чем доле светлость пил.

4

И долго я не мог открыть истока

Той светлости; прозрев, — затрепетал…

Но тонкий облак от земного ока

Застлал Того, кто Голубем слетал

К сафирной Чаше, реющей высоко.

Прозрачной розой окрест зацветал,

Как заревом нагорным, край эфира,

Лелея отсвет от Даров Потира.

5

И было свыше сердцу внушено:

Как Дух творит Даров пресуществленье,

Но те ж очам — пшеница и вино,

Так в зримом естестве богоявленье

Сверхчувственного Таинства дано.

«К тебе, Земля, Мое благоволенье!»

Глаголет Дух: «твердь — Чаша; солнце — Кровь,

Ты ж — Агнец. О тебе Моя любовь».

6

И некий нежный вихрь златым покровом

Меня обвеял. Из сетей сквозных

Озрелся я: в преображеньи новом

Не храм предстал, но мириад родных,

Людской собор, как невод, полный ловом.

И в сонме лиц я различал иных,

Что ближними моими были прежде;

И все сияли в солнечной одежде —

7

Созвездьями: зане семью стяжал

Свою по духу каждый дух свободный,

И каждое созвездие держал

В отверстом лоне ангел, ликом сходный

С тем сонмом, коего отображал

Таинственно прообраз первородный.

И ангелы сильнейшие увей

Простерли над соборами церквей.

8

Двенадцать было по черте округи

Верховных ликов ангельских и сил.

Над ними Духа молнийные вьюги

Кружились и влекли весь строй светил.

И что я мнил за стрельчатые дуги,

Сложеньем было духоносных крыл.

Сквозила в крыльях просинью сапфира

Окраина Вселенского Потира.

946

Небесный Царь! Приди к нам, Утешитель,

Дух Истины! Повсюду Ты еси;

Все в полноту возводишь Ты, Живитель.

Вселись же в нас, живый на небеси,

И наших тел очисть от скверн обитель,

И наши души, Дух Благий, спаси.

Источник благ, Хоровожатый жизни,

Град Божий нам яви в земной отчизне.