И вот мы подошли к созерцанию Спасителя, Этого Величайшего Молитвенника; и как всегда, если речь идет об Иисусе, мы ощущаем, что нет ничего легче, чем отдаться такому созерцанию, и вместе с тем — ничего непостижимее. Казалось бы, все очень просто: короткие, знакомые всем фразы из Евангелия; простые действия, доступные каждому — Спаситель молится. Он воздел руки, возвел к небу глаза. Но все это в то же время и непостижимо, ибо за Его словами и жестами мы ощущаем запредельность Его любви. Его образа, полноту безграничного дара. И в силу этого мы можем постигнуть молитву Спасителя лишь в собственной молитве, предоставляя Ему Самому творить в нас образ Свой. Но присмотримся все же к «великим моментам» жизни Спасителя, и тогда, может быть, мы приблизимся к пониманию неисчерпаемой глубины молитвы Сына Божьего и Сына Человеческого.

Можно сказать, что в те минуты, когда Иисус обращен к Своему Отцу, «реализм» Его человеческого естества находит два вполне конкретных проявления: в Его скорби и молитве. Прежде всего — о Его скорби, Его печали. Самое таинственное в Иисусе — это Его скорбь, томление, о котором Он говорит: «Крещением должен Я креститься; и как томлюсь, пока сие совершится»! (Лк 12. 50)/. Ап. Иоанн, любимый ученик, все время подчеркивает это в своем Евангелии. Если мы признаем Иисуса Сыном Божиим, Самим Богом, то гораздо более таинственно созерцать Его страждущим рабом, чем преображенным. Преображение — это Его «естественное состояние». Но не удивительно ли видеть Его плачущим над Иерусалимом, который не принял Его Благой Вести (Лк 19. 41), скорбящим и плачущим при виде горя Марфы и Марии, и снова «скорбящим внутренне» перед гробом Лазаря (Ин 11. 33-38), произносящим скорбные слова: «Душа Моя возмутилась; и что Мне сказать? Отче! избавь Меня от часа сего!» (Ин 12. 27), возвещающим предательство одного из двенадцати (Лк 22. 21), скорбящим и тоскующим в Гефсиманском саду (Мф 26. 37). Как понять, наконец, великий предсмертный Его возглас (Мк 15. 37)? Все это поистине составляет величайшую тайну для нашего сердца.

Как замечает о. де Любак, удивительное состоит не в том, что Иисус был Богом, и не в том, что Бог есть Бог, а в том, что Бог сделался человеком, подобным людям во всем, кроме греха. И когда позднее Пилат скажет: «се, Человек» (Ин 19. 5), это — истинная правда. Так со всем реализмом обнаруживается в скорби человеческая природа Иисуса.

Но она обнаруживается и в молитве Иисуса, которая не менее удивительна, чем Его скорбь. Прекрасное определение молитвы принадлежит Ганди, который сказал: «Молитва — это каждодневное признание собственной слабости, слабости, избранной Им Самим, разумеется, добровольно, слабости, о которой ап. Павел пишет филиппийцам, совершенно реальной и до конца пережитой, — ибо все Евангелие как бы соткано из Его молитвы. И мы должны хорошо отдавать себе отчет в этой непрестанной молитве, совершаемой Иисусом.

Евангелист рассказывает нам о молитве и скорби Иисуса в Гефсиманском саду, когда молитва и скорбь слились воедино; в этом отрывке трижды повторено, что Иисус молился... «в борении прилежно молился», умоляя Отца избавить Его от чаши страданий; «впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк 22. 39-46).

Эти слова показывают нам, что если в основе всей жизни Иисуса лежит молитва, то сама молитва Его основана на стремлении творить волю Отца: «Моя пища есть творить волю Пославшего Меня и совершить дело Его» (Ин 4. 34). В какую бы форму ни выливалась Его молитва, основной фон и смысл Его существования всегда состояли в том, чтобы исполнить дело Отца, завершить Своим собственным откровением великое дело, начатое Авраамом: неисчерпаемое откровение Отца.

Слова «Моя пища есть творить волю Пославшего Меня», обращенные к ученикам, были сказаны Спасителем сразу же после встречи с самарянкой у колодца Иаковлева. Этой пищи Апостолы тогда еще не знали, пищи, которой Он Сам только и питался. Ибо, открываясь самарянке, Он завершал, доводил до конца Откровение: Мессия — «это Я, Который говорю с тобою» (Ин 4. 26). Пища Иисуса состояла в том, чтобы открывать, что есть Дар Бога, и прославлять Отца через примирение с Ним всего человечества. И когда бы Иисус ни молился, Его молитва всегда направлена на дела, завершение которых вверил Ему Отец.

Все молитвенные минуты в жизни Иисуса следует всегда рассматривать в том же самом свете: «Моя пища есть творить волю Пославшего Меня и совершить дело Его».

Первые известные нам слова двенадцатилетнего Иисуса были произнесены в Храме: «Или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» (что Мне должно быть занятым делами Отца Моего, — фр. пер. Лк 2. 49). Они были произнесены в доме Отца, Который есть дом молитвы. Нельзя недооценивать всей силы этих слов: «Мне должно быть занятым делами Отца Моего»; они имеют ту же основу, что и кульминационное утверждение, которое мы услышим позднее: «Я и Отец — одно» (Ин 10. 30). Эта основная суть чувствуется уже в двенадцатилетнем ребенке. Обратите внимание, как хорошо увязан контекст ситуации: «Твой отец и Я с великой скорбью искали Тебя», говорит Мария. Иисус же, услышав слово «отец» в применении к Иосифу, тут же противопоставляет его Отцу Небесному: «Мой Отец! Так у Него-то, в Его доме Мне и должно быть, Его делами Я и должен быть занят». Так через близость Своей личности Иисус подводит нас, поднимает нас до Отца. Вся последующая жизнь Иисуса будет раскрывать глубину этих таинственных слов. Уже с этого момента то, «что принадлежит Отцу», составляет для Иисуса Его пищу.

Таким образом, мы оказываемся перед особым аспектом молитвы Иисуса. Ведь до того, как Его молитвы стали гласными, Он был просто верующим еврейским юношей. Он молился тридцать лет, сначала как ребенок, затем как иудей, т. е. непрестанно! Книга Роберта Арона «Так молился ребенок Иисус» знакомит нас с этой скрытой стороной Его молитвы. Эта молитва состояла прежде всего в «пережевывании», постепенном усвоении Слова Божия по Писанию. Это хорошо видно по тем ответам, которые Иисус, молившийся в пустыне, давал Сатане. Слово Божие питало сердце Иисуса, и нам полезно задуматься над тем, что прежде чем учить молиться других, Он Сам молился теми же словами Ветхого Завета, которыми молимся и мы.

Затем двадцать лет полного молчания. Когда Иисусу было «около тридцати лет», гласит Евангелие, Он совершил первый мессианский акт, и этот акт сопровождался молитвой, был как бы включен в молитву: «И когда выходил из воды» (Мк 1. 10) — «Иисус, крестившись, молился», — уточняет Лука (3. 21), — отверзлось небо, и Дух Святой сошел на Него в виде голубя. Он был в молитве и в тот великий момент, когда заканчивалась Его сокрытая жизнь, оседлая жизнь ремесленника, и начинались великие события, завершающие Ветхий Завет: «Когда настала полнота времен».

Мы должны хорошо отдать себе отчет в том, что когда Иисус принимал крещение водой, Он знал, что это завершится крещением кровью и что первый акт общественного служения в финале приведет Его к Страстям. На молитву Иисуса, выходящего из Иордана, проливает свет предшествовавший диалог с Иоанном Крестителем: когда Иоанн хотел удержать Иисуса от крещения, ибо знал или предчувствовал. Кто перед ним, Иисус ответил ему: «Оставь теперь; ибо так надлежит нам исполнить всякую правду» (Мф 3. 15). Обратите внимание на слова «оставь теперь» и «нам надлежит». Это означает, что и Иоанн, и Сам Иисус должны в точности исполнить порядок, установленный Богом. Молитва Иисуса совершается в атмосфере полного согласия с волей Отца.

Это легче сказать, чем сделать. Ведь если мы вдумаемся в то, что Он был человеком, — разумеется, Богочеловеком, — и что, следовательно, все человечество вместе с Ним должно быть гибким, чтобы вполне соответствовать воле Отца, мы поймем всю важность этой позиции Иисуса. Когда Он пребывал в молитве, молитве полного согласия, когда Он принимал крещение, чтобы «исполнить всякую правду», вот тогда-то и «отверзлось небо». «Ибо Он <...>, разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, <...> потому через Него имеем доступ к Отцу» (Еф 2. 14-18). Брешь в небеса уже открылась, но ее еще должен скрепить Крест. И брешь эта, если можно так выразиться, достигает высот самой Святой Троицы. Этот момент означает вхождение в божественную тайну, в тайну Святой Троицы. «Иисус, крестившись, молился; отверзлось небо, и Дух Святой нисшел на Него в телесном виде, как голубь, и был глас с небес, глаголющий: «Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе мое благоволение!» (Лк 3. 21-22).

Все наши занятия философией или теологией, каков бы ни был их уровень, имеют одну цель — научить нас воспринимать слова, подобные этим, и события, подобные этому; и мы не зря прольем семь потов, чтобы лучше понять «долготу и широту, высоту и глубину» подобных текстов. Только потрудившись, мы откроем для себя глубокий смысл простых слов: небеса отверзлись, явилась Пресвятая Троица. Иисус несет в Себе живую божественность, которая пронизывает все Его Существо и одновременно озаряет Его изнутри, потому что «Он был истинным человеком, подобным нам не только перед Богом, но и перед людьми». Крещение служит как бы развитием той сущности, которая уже ранее была в Иисусе.

Первое великое молитвенное состояние Иисус переживает в момент своего первого публичного акта. Впоследствии перед совершением решающего поступка Иисус каждый раз уединяется, поднимается на гору, чтобы поведать Отцу о Своем решении и соединить Свою волю с волей Отца, ибо именно в этом, только в этом и полностью в этом состоит молитва Иисуса — в предельном слиянии с волей Отца.

Так, перед призванием Двенадцати и перед возвещением заповедей блаженства Иисус долго молится, как подчеркивает Лука, охотнее других рассказывающий нам о молитве Иисуса: «В те дни взошел на гору помолиться и пробыл всю ночь в молитве к Богу. А когда же настал день, призвал учеников Своих, и избрал из них Двенадцать, которых и наименовал Апостолами» (Лк 6. 12-13). Спустившись с ними, Он остановился «на ровном месте» и стал говорить. Так были возвещены заповеди блаженства. Так же было и с молитвой «Отче наш». Ап. Лука, верный своему намерению отразить Спасителя в молитве, рассказывает: «Случилось, что, когда Он в одном месте молился, и перестал, один из учеников Его сказал Ему: «Господи! научи нас молиться...» (Лк 11. 1). А перед тем, как отправиться на проповедь в Галилею, рассказывает Марк, Иисус «утром, встав весьма рано, вышел; и удалился в пустынное место, и там молился».

Нельзя забывать, что, сопрягая в молитве Свою волю с волей Отца, Иисус понимал тяжесть своего положения, ибо «Сам знал, что в человеке» (Ин 1. 25). Проведя всю ночь в молитве перед избранием Апостолов, Он уже знал, что на сердце каждого из них. Он предвидит и их соперничество, и медлительность сердца (Лк 24. 25). И эти ночи молитвы в одиночестве, в пустыне, в уединении гор вовсе не были ночами блаженного экстаза. Эти ночи, проведенные Спасителем в молитве перед ответственными решениями, как и в Гефсиманском саду, были ночами скорби и тревоги о грешном мире, который надлежит спасти в крестных мучениях.

Итак, в ту ночь перед призванием Апостолов Спаситель видит Петра, которого вместе с другими Сатана рассеет как пшеницу (Лк 22. 31-32). Петр станет новым Иовом, только язва у него будет иная, его язвой станет страх. И Иисус молится за него: «НоЯмолился о тебе, чтобы не оскудела вера Твоя». Он молится и за Иакова, и за Иоанна, Он знает, что призовет их на следующий день, и молится за этих «сынов грома» (Мк 3. 17). Не всегда Иоанн был таким, каким мы привыкли его себе представлять; многим это покажется утешительным. Иоанн напоминал репейник; как вы знаете, репейник, пока молод, очень колюч, а когда состарится, становится совсем мягким, белым и мягким. Ведь именно Иоанн просил Иисуса низвести огонь на город, который Его не принял. Это он и брат его Иаков просили: «Дай нам сесть у Тебя, одному по правую сторону, а другому по левую, в славе Твоей» (Мк 10. 37).

Иисус, молясь, видит все это, еще до того как эти люди сами сделают выбор; Он хорошо видит все, что Ему предстоит вылепить из них и с их помощью. Перечень несовершенств этих людей можно продолжить: Апостолы спорят между собой о том, кто из них больше (Мк 8. 34); Фоме так трудно было уверовать (Ин 20. 24-25); Филипп никак не мог понять, что в Иисусе он видит Отца (Ин 14. 8-9). И, наконец, Иуда. В Иуде представлены все мы, в разной степени, разумеется, и в разные моменты жизни.

Эта ночь, которую Спаситель провел в молитве перед призванием Своих Апостолов, была поистине ночью борения. Св. Николай де Флю говорил: «иногда мы собираемся на молитву, как на войну». Апостол Павел призывал «подвизаться с ним в молитвах за него к Богу» (Рим 15. 30). Итак, молитва Иисуса включает в себя и борение. Разумеется, в Его внешних поступках сквозит внутренний мир, но сам этот внутренний мир есть борение; сокрытая молитвенная деятельность подготавливает великое действие, когда Сын Человеческий будет вознесен (Ин 3. 14). В Его молитве любовная преданность Отцу и человеческое борение неотделимы друг от друга. И молитва Спасителя сопровождается обычными человеческими проявлениями: Он восходит на гору. Он вздыхает, как это было при исцелении глухого (Мк 7. 34); Он берет в руки хлеб, рыбу. Он поднимает глаза к небу. Он благословляет (Лк 9; Мк 6; Мф 14).

Иисус никогда не умалял значение просительной молитвы. Я задаюсь вопросом, отделял ли Иисус просительную молитву от молитвы поклонения? «Молитесь неустанно», — говорил Он. Во всякой подлинной молитве, будь то прошение или поклонение, человек открывается Богу и принимает Его в себя. При этом вид молитвы — прошение, ходатайство, поклонение — не имеет значения. Ценность молитвы зависит не от вида молитвы, а от состояния человеческого сердца. Иисус молился о чудесных исцелениях и скромных житейских вещах, при этом внешние проявления всегда были одинаковы, а сама молитва всегда была поклонением.

Что бы Спаситель ни делал, стержень Его жизни всегда определялся любовным подчинением Сына воле Отца. Он жил так, как и ученикам Своим заповедал: «Не говорить ‘Господи! Господи!’, а исполнять волю Отца Небесного». В основе того радостного трепета, когда Иисус, исполненный Духа, славил Отца Своего, также лежит «благоволение Отца».

Другим величайшим моментом молитвы Иисуса является Преображение. Ап. Лука в своем описании проникает в глубь события больше, чем Марк или Матфей. Упоминание о молитве в этом отрывке из Луки мы встречаем два раза: «... дней через восемь, взяв Петра, Иоанна и Иакова, взошел Он на гору помолиться. И когда Он молился, вид лица Его изменился, и одежда Его сделалась белою, блистающею» (Лк 9. 28-36). Для Луки преображение, которое наблюдали Апостолы, есть прорыв славы Господней. Преображение не приходит извне, оно есть результат единения Иисуса с Отцом Небесным.

Иоанн не описывает Преображения, но у него есть рассказ, который экзегеты расценивают как эквивалент Преображения, ибо он повествует о приготовлении Иисуса к Страстям. Подобно тому, как Преображение должно подготовить Апостолов к потрясению, связанному со Страстями и Крестной Смертью, соответствующий отрывок из ап. Иоанна также повествует о приготовлении к этому событию окружающих. Несколько эллинов, пришедших в праздник на поклонение, просили Филиппа: «Господин! нам хочется видеть Иисуса». Филипп сказал об этом Андрею, и оба они передали эту просьбу Иисусу, Который сказал им в ответ: «Пришел час прославиться Сыну Человеческому. Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода. Душа Моя теперь возмутилась; и что Мне сказать? Отче! Избавь Меня от часа сего? Но на сей час Я пришел. Отче! Прославь имя Твое. Тогда пришел с неба глас: и прославил и еще прославлю» (Ин 12. 20). И в этом случае прославление Иисуса Отцом происходит во время молитвы: «Отче, избавь Меня от часа сего, Отче, прославь имя Твое».

Есть одна совсем короткая фраза, которую Спаситель произносит перед гробом Лазаря и которая характерна для Его молитвы: «Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня; Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня» (Ин 11. 41-42). Этим Иисус хочет сказать, что Его пища есть творить волю Отца; молитва Иисуса выражает смирение всего Его существа перед любовью и волей Отца, но с такой преданностью, которую мы никогда не сможем себе представить. Вместе с тем это переживается в пределах человеческой природы, и мы, люди, тоже можем вступить на этот путь. Короткая фраза «Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня; Я знал, что Ты всегда услышишь Меня» является преддверием к Гефсимании и Голгофе, которые поставят нас перед тайной: «Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными перед Богом» (2 Кор 5. 21). А также: «Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою, ибо написано: «проклят всяк, висящий на древе». Иоахим Иеремиас утверждает, что этот текст из Писания (Втор 21. 23) ап. Павел не рискнул использовать в неизмененном виде и потому написал «проклят за нас».

С этого момента, — так было и раньше, но теперь все сгустилось до предела, — Иисус сердцем и разумом прошел через полный опыт греха, через все земные страдания, через мучительную несправедливость; и все это осело в самых глубоких тайниках Его сердца.

Я не могу забыть одного случая, который произошел однажды в автобусе, направлявшемся из Марселя в Сент-Максимин. Это было ранним утром, пассажиров оказалось всего четверо или пятеро. Среди них был и ребенок, — не знаю его возраста (четыре-пять лет), — прелестный ребенок из сказки Сент-Экзюпери, милый, приветливый, открытый. Не знаю, что случилось у матери в тот день, но она была явно в дурном настроении; и до чего же горько было видеть, как этот доверчивый малыш тянулся к матери, начиная с ней разговор, и как она неизменно его одергивала! И было видно, что у малыша вот-вот брызнут слезы. Так вот, Христос возьмет на Себя и это маленькое страдание ребенка, как Он взял на Себя все великие страдания замученных и убитых. Не за личную вину Иисус находится под проклятием, а по любовному предстательству: Он Сам принял на Себя это проклятие. Он был «проклят за нас Богом». «Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными перед Богом» (2 Кор 5. 21).

Именно в этом свете мы и должны перечитывать Гефсиманское борение (Лк 22; Мк 14; Мф 26): «И начал ужасаться и тосковать. И сказал им: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте»; и, отойдя немного, пал на землю и молился: «Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не как Я хочу, а как Ты». Трепет и смертельная тоска! Ведь по природе Своей Он хотел жить, а не умереть, но Сам взял на Себя наши немощи, наши болезни.

Ключ к этой молитве Спасителя в минуту полной покинутости дает нам Послание к Евреям: «Хотя Он и Сын, однако страданиями навык послушанию»; «Он, во дни плоти Своей, с сильным воплем и со слезами принес молитвы и моления (такова была молитва Иисуса в эти минуты) могущему спасти Его от смерти; и услышан был за Свое благоговение» (Евр 5. 7-8), за почитание, за преданность Отцу. Слово «благоговение» обретает в этом контексте весь свой смысл.

Была у Спасителя одна совершенно особая молитва; молитва эта будет повторяться до скончания века. Однажды молитва Христа стала таинством: это — Евхаристия. Не только Спаситель и Его молитва пребудут с нами до конца мира сего, но также и Его молитва.

Не случайно Иисус повторил традиционную молитву и трапезу в память Исхода из Египта и Пасхального Агнца (Исх 13). Тем самым Он как бы привил Свою собственную молитву и Свое таинство на привычный ветхозаветный пасхальный ритуал. От старого оливкового дерева пойдут новые побеги, потому что Иисус привил ему Свою молитву, и она будет жить. Иногда сравнение красноречивее слов: мне представляется, что эта молитва Спасителя за Тайной Вечерей была подобна грандиозному импульсу, и волны, порожденные им, будут непрестанно расходиться и каждый день, в каждой Евхаристии будут приводить в движение весь человеческий океан.

«И когда они ели, Иисус, взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите, сие есть Тело Мое». Он предавал Себя за нас через акт, которому не будет конца и который будет повторяться в каждой Евхаристии. «... и, взяв чашу, благодарив, подал им: пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов».

Эта волна потрясения Тайной Вечерей докатывается до нас, и человечество в каждый момент своего существования ощущает ее вновь при каждом совершении Евхаристии; ибо сегодня Христос совершает ее через видимого нам священника, но, тем не менее, совершает ее Сам. И эта волна, докатывающаяся до нас от первой Евхаристии, будет нести нас до времени, о котором Спаситель сказал: «Отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего» (Мф 26. 29). Эту молитву, ставшую действием, ставшую таинством, мы должны сделать нашей внутренней молитвой, и она введет нас в молитву Христа. И вместе с Ним мы принесем ее Отцу. Как велик замысел Божий!

Попытаемся вникнуть во всю глубину последней величайшей молитвы Христа: «После сих слов Иисус возвел очи Свои на небо и сказал: Отче, пришел час, прославь Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тебя». Эту главу из Евангелия от Иоанна нужно прочитывать в полнейшей тишине, ибо она является самым достоверным отзвуком вечной и неразрывной связи Отца с Сыном. Эти строфы, как бы отделенные друг от друга возгласами: Отче, Отче Святый, Отче, Отче Праведный, — являют славу Отца, являют славу Ягве. В Ветхом Завете слава Божия проявлялась в великолепном сиянии святости Божией, Его беспредельной власти в творении («Небеса проповедуют славу Божию») и в истории Израиля («Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его» ).

«Отче, пришел час, прославь Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тебя, так как Ты дал Ему власть над всякою плотью, да всему, что Ты дал Ему, даст Он жизнь вечную... И ныне прославь Меня, Отче, у Тебя Самого славой, которую Я имел у Тебя прежде бытия мира».

Христос открывает нам, что все, что Бог сделал для славы Своей, Он совершил ради нас. Ибо эта слава Божия должна передаться и нам, потому что «все мы, открытым лицом, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа» (2 Кор 3. 18). Эта слава, которой Христос прославит Своего Отца, будет состоять для Него, Человека, в приближении к смерти в чистоте, послушании и полном согласии, в одиночестве и покинутости даже всеми друзьями. «Отче, пришел час, прославь Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тебя. Я прославил Тебя на земле, совершил дело, которое Ты поручил Мне исполнить. Моя пища в том, чтобы творить волю Твою». Теперь все это исполнено.

Дело, завершенное Иисусом и составляющее предмет Его молитвы, есть Откровение об Отце, откровение Имени Его; это и есть то, что Иисус назвал Своей пищей. «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и Посланного Тобою... Я открыл Имя Твое человекам, которых Ты дал Мне от мира; они были Твои, и Ты дал их Мне... Ныне уразумели они, что все, что Ты дал Мне, от Тебя есть». Открывая Себя как Сына, Иисус тем самым открывает Отца.

Окончательно завершая Свое дело, Спаситель передает учеников Своих Отцу, ибо и тут слава Отца и ученики едины. Иисус разъясняет причину: они Твои, как были Мои, но они были Твои до того, как Ты их Мне дал. «Я о них молю: не о всем мире, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои. И все Мое Твое, и Твое Мое; иЯпрославился в них».

Итак, Иисус, оставляя учеников, передает их Отцу. В них Его слава: «Я прославился в них», — сказал Иисус.

Поскольку Иисус должен их покинуть, нужно, чтобы Отец хранил их тогда, когда не будет с ними явного присутствия Сына: «Отче Святый! соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал... Когда Я был с ними в мире, Я соблюдал их во имя Твое; тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил, и никто из них не погиб, кроме сына погибели... Ныне же к Тебе иду, и сие говорю в мире, чтобы они имели в себе радость Мою совершенную. Я передал им Слово Твое; и мир возненавидел их, потому что они не от мира, как и Я не от мира /именно поэтому Отец будет хранить их/. Не молю, чтобы Ты взял их от мира, но чтобы сохранил их от зла». Теперь, с уходом Христа, Его должны заменить ученики; теперь они должны стать «посланными»: они пойдут вслед за Христом, чтобы «восполнить недостаток в плоти моей скорбей Христовых за Тело Его, которое есть Церковь» (Кол 1. 24). «Как Ты послал Меня в мир, так и Я послал их в мир. И за них Я посвящаю Себя, чтобы и они были освящены истиною... Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их». Последние слова свидетельствуют о том, что каждый из нас является предметом этой молитвы.

Наконец, последнее прошение этой великой молитвы: единство в любви. Открыв ученикам Отца, передав их на попечение Отца, Иисус достигает высочайшей точки в Своей молитве: «Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас Едино, — да уверует мир, что Ты послал Меня. Я в них и Ты во Мне; да будут совершены воедино, и да познает мир, что Ты послал Меня и возлюбил их, как возлюбил Меня».

Если Сам Спаситель положил жизнь ради достижения такого единства, не приходится удивляться, что оно так трудно дается людям. Как часто мы задаем себе вопрос: «А стоит ли игра свеч»? Ответ может быть только один: «Да будут все едины» — это стоило жизни Иисусу. И далее Иисус, стремившийся всю Свою жизнь лишь осуществить волю Отца, произносит удивительное слово — Я хочу: «Отче! которых Ты Мне дал, хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною, да видят славу Мою, которую Ты дал Мне, потому что возлюбил Меня прежде основания мира». Молитва Иисуса становится выражением Его воли: «Я открыл им имя Твое и открою, да любовь, которою Ты возлюбил Меня, в них пребудет, и Я в них». Это полное слияние, полное единение в любви.