«Открой мне лицо твое», — говорил Моисей своему Богу, столь дружелюбному к нему. Но это было невозможно даже для Моисея: «Лица Моего не должно тебе видеть; потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (Исх 33. 18-20). Шло время, — целая четверть тысячелетия, — а Израиль продолжал искать лицо Божие. Пока он узнал, что только чистые сердцем узрят Бога, потому что Бог свят и праведен, и чтобы увидеть Его, нужно быть подобным Ему.

И вот в ряду благороднейших сердец народа Израилева появляется Давид. Он славит своего Господа и хочет построить Ему дом; ему невыносимо жить в доме кедровом, в то время как ковчег Божий находится под шатром. Но Господь решил иначе: Он Сам хочет устроить дом Давида и увековечить царство его. И Давид возносит благодарственную молитву: «Ты Бог, и слова Твои непреложны, и Ты возвестил рабу Твоему такое благо!» (2 Цар 7. 28).

И вот Давид, такой одаренный и благородный, юноша, одолевший гиганта Голиафа, сумевший простить своего преследователя Саула, этот самый Давид выроет себе пропасть греха. Только поистине великий человек может впасть в такой преизбыток греха: ведь ничтожные люди и грешат ничтожно. Если Моисей взял на себя грех своего народа, то Давид понес свой собственный грех, притом в одиночку.

В псалме, приписываемом Давиду, сказано: «Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих; все воды Твои и волны Твои прошли надо мною» (Пс 41. 8). Душа человеческая, писал блаж. Августин в своей «Исповеди», это пропасть, и когда человеческая душа слышит о Боге, в ее бездну низвергаются водопады Божии. Но человеческая душа может стать и греховной бездной... Тем не менее, и в этом случае Бог устремляется в нее, но лишь при условии, что она смиренно признает свое бедственное положение.

Физики прежних веков утверждали, что природа не терпит пустоты. То же можно сказать и о Боге, когда перед Ним стоит опустошенная душа. Он стремится ее заполнить. Именно этому сегодня, как и во времена блаж. Августина, учат нас Давид и его псалмы. Светлана Аллилуева, родная дочь Сталина, прошла через такой опыт и рассказала о нем. Светлана выросла в самом сердце Москвы, в Кремле, в атмосфере воинствующего атеизма. Ближе других наблюдала она драму собственной матери, доведенной до самоубийства, прошла через драму, связанную с ее положением дочери Сталина. В тридцать пять лет ей казалось, что самоубийство остается для нее единственным выходом. И вот — встреча с Андреем Синявским, который к этому времени уже стал верующим и дал ей Псалмы. И с этого дня, вспоминает она, «неисчерпаемый источник, мощный как солнце, заполнил мою жизнь»:

Я не могла найти слов, чтобы выразить все, что я чувствовала. Я нашла их в Псалмах Давида.

Давид слагает песнь, а сердце его широко открыто, оно бьется до надрыва. Он ошеломлен всей этой жизнью, он встретил в ней Бога; он просит Бога придти на помощь, когда чувствует, что ему не устоять; он рассказывает о своей слабости, ищет, в чем ошибся, корит себя за заблуждения, осознает, что ничего не стоит, что он лишь частица вселенной, маленький атом, затем понимает, что он все же частица, и вот он уже благодарит Бога за весь этот мир вокруг него и за свет, просиявший в его душе.

Ничьи слова на меня не оказывали такого воздействия, как стихи Псалмов. Их жгучая поэтичность очищает душу, возвращает мужество, помогает видеть самого себя, свои ошибки и жить дальше. В Псалмах заключен великий свет любви и истины».

В чем же тайна этой живительной силы? В Псалмах, словами которых Господь учит нас обращаться к Нему, речь идет о двух путях человека (в свое время Иисус скажет то же самое): «Есть два пути. Не три, и не четыре, и не столько, сколько нам вздумается», — объясняет Андре Шураки, один из лучших знатоков Псалмов. «Мы предупреждены: мир расколот надвое. Выбор становится неизбежным... Вся реальность вселенной разделена между Светом и Тьмой». Нужно сказать, что этот несложный принцип присутствует во всем, даже в новейших вычислительных машинах: всего две цифры — единица и нуль — но в бесконечных сочетаниях их достаточно для астрономических вычислений.

Так вот в Псалмах речь идет либо о путях Князя Тьмы, причем Шураки напоминает, что существует сто двенадцать имен, прозвищ и определений для обозначения Проклятого, Нечестивого, Поборника пагубы, того, о ком Иисус сказал: «Рака»; либо о пути Иисуса, Праведника, Учителя, Безгрешного. Ему, Поборнику Истины, также присвоена добрая сотня имен: Смиренный, Верный, Ревнитель Божий.

Можно исходить из другого деления Псалмов, но и в этом случае они будут распределяться на две группы: Песнь поклонения и плач бедности. Бедность (anawah) — это состояние, которое, по определению А. Желина, постигает нас «в результате опыта бедственных испытаний и человеческих неудач». Вся наша жизнь на земле и наша молитва заключены между двумя полюсами: поклонением и бедностью.

«Благослови, душа моя, Господа, и вся внутренность моя — Святое имя Его» (Пс 102. 1). «Восклицайте Господу, вся земля; торжествуйте, веселитесь и пойте. Да шумит море и что наполняет его, вселенная и живущие в ней. Да рукоплещут реки; да ликуют вместе горы пред лицем Господа» (Пс 97. 4-9). Земные слова не вмещают неземной радости о Боге: «Сколько бы ты ни говорил, ты никогда не скажешь всего».

Такому поклонению неизменно сопутствует другое состояние, состояние бедности, но бедности не подавленной, а исполненной порыва. А. Жид называл псалмопевцев «людьми, которые с Богом на ты», т. е. людьми, которые не надевают белых перчаток перед Богом, которые обращаются к Богу так же открыто, как Иеремия: «Ты влек меня, Господи, — и я увлечен; Ты сильнее меня — и превозмог... Проклят день, в который я родился» (Иер 20. 7, 14). Великие Псалмы бедности, бедствия, несчастья поглощают наши собственные несчастья и наш грех. «Господи, Боже спасения моего! днем и ночью вопию пред Тобою. Да внидет пред лице Твое молитва моя; преклони ухо к молению моему, ибо душа моя насытилась бедствиями, и жизнь моя приблизилась к преисподней... Ты удалил от меня знакомых моих, сделал меня отвратительным для них» (Пс 87).

Такова бедность. Человек в бедствии молится, потому что «Господь слышит его и избавляет от несчастья». Такой человек, может быть, не сразу говорит себе: «Покорись Господу и надейся на Него» (Пс 36. 7). Не будь несчастья, он бы этого не сказал; именно потому, что он в бедствии, он знает, что Господь его не оставит. «Перестань гневаться и оставь ярость; предай Господу путь твой и уповай на Него». «Уповай на Господа и держись пути Его» — вот мир успокоенной души. Эта связь между величием и святостью Бога и нищетой человека, которая достигает апогея в песни Богородицы «Величит душа моя Господа», была пережита Исайей в его пророческом призвании. Он слышал ангелов Божиих, взывающих: «Свят, свят, свят Господь Саваоф, вся земля полна славы Его!» «И поколебались верхи врат от гласа восклицающих, и дом наполнился курениями. И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами,... — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа» (Ис 6. 2-5). Таково сознание своей нищеты.

Хорошо осознав две эти вещи — поклонение и бедность — мы можем приступить к чтению лучшего Псалма Давида: «Помилуй мя, Боже». Сейчас для нас даже не так важно, принадлежит ли этот псалом самому Давиду или одному из учеников Иезекииля. Даже если его написал ученик Иезекииля, псалом этот с совершенной полнотой выразил то, что было на сердце у Давида и что все человечество испытывает до наших дней. Давид был захвачен грехом. Но в то же время он, обладая истинной любовью к Богу и не взирая на свое царственное положение, хорошо сознавал свое человеческое ничтожество. Укорявшему его Нафану Давид признался: «Согрешил я пред Господом» (2 Цар 12. 13). И потому Псалом 50 — это одновременно и призыв грешника, и призыв праведника.

Все учение об обращении полностью укладывается в эти строки: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей!» Эти простые слова выводят нас из сферы сожалений и угрызений и переносят в сферу покаяния. Если в душе одни лишь угрызения совести, мы живем с мучительным чувством стыда от сознания, что дурно поступили. Угрызение всегда обращено к прошлому, оно связано с нами самими, с нашими поступками, может быть, с нашей гордостью или отчаянием. Для Иуды выходы были закрыты, были только сожаления, отчаянье, угрызения в чистом виде: он был обращен к прошлому, которое не подлежало изменению. Вероятно, он повторял себе: это конец, сколько бы ты ни старался, то, что случилось, вернуть нельзя.

И, наоборот, в покаянии мы говорим, как Давид: «Помилуй меня, Боже!» В покаянии уже присутствует надежда на кого-то, покаяние — это слезы Петра. «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззакония мои». Вслед за покаянием приходит молитва об очищении, исполненная надежды: «Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною». Давид совершил прелюбодеяние, которое повлекло за собой убийство, но его религиозное чувство было достаточно глубоко, чтобы сказать Богу: «Тебе, Тебе Единому согрешил я, и лукавое пред очами Твоими сделал» (Пс 50. 3-6).

Грех — это не просто та или иная доля виновности в смерти кого-либо или прелюбодеянии, — это, прежде всего, разрыв личной связи с Богом, которая не должна прерываться даже в том случае, если грешник повинен в убийстве. Грех и покаяние мыслимы только в соотношении к Богу, любящему, ожидающему от нас чего-то, призывающим меня любить. «Адам, где ты?» — таковы были слова Бога к Адаму после того, как тот согрешил. А мы стараемся уклониться: «Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт 3. 10). Но ведь это и есть разрыв личных отношений с Богом: мы прячемся от Бога. Этот свободный духовный акт означает отказ от Бога, предающего Себя нам. Человеческие обстоятельства будут окрашивать грех в различные тона, придадут многообразие его формам, но суть его останется той же — отказ от Бога.

Именно с этого и начинается пророчество Исайи: «Слушайте, небеса, и внимай, земля; потому что Господь говорит: Я воспитал и возвысил сыновей, а они возмутились против Меня». В таком возмущении и заключен грех. Последующий текст построен на противопоставлении возмущения и познания: «Вол знает владетеля своего, и осел ясли господина своего; а Израиль не знает (Меня), народ Мой не разумеет». В данном случае знание выражает близость, подобную супружеской, в которой обе стороны знают друг друга до конца. «Увы, народ грешный, народ, обремененный беззакониями, племя злодеев, сыны погибельные! Оставили Господа, презрели Святого Израилева, — повернулись назад» (Ис 1. 2-4). Следовательно, возмущение против Бога противопоставляется знанию Бога. И наоборот, говоря о возвращении Израиля к Богу («и обручу тебя Мне в верности»), Осия связывает его со знанием Бога: «Ты познаешь Господа» (Ос 2. 20).

Если мы не оставляем греха, угасание света Божьего влечет тяжелые последствия: грех твердеет, прирастает к нам как скорлупа, облекает нас словно панцирь из грязи. Вспомните слова Иеремии: «Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою и барс — пятна свои? так и вы можете л и делать доброе, привыкши делать злое?» (Иер 13. 23). Только смиренным дано знать, что всегда можно сойти с пути греха, повернуть вспять и изменить сердце, т. е. совершить два акта, различных, но неотделимых друг от друга. Христианство всегда бережно хранило эту великую надежду. В «Тайне Иисуса» Паскаля Христос говорит: «Если бы ты узнал свои грехи, ты бы лишился сердца. — Пусть я его лишусь, Господи. — Нет, ибо Я, Который говорю тебе об этом, хочу исцелить тебя; и если Я говорю тебе, то в этом знак, что хочу исцелить тебя».

Итак, одновременно Давид обнаруживает и Бога, и свой собственный грех: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Омой меня от беззакония моего, ибо беззаконие мое я сознаю. Тебе, Тебе единому согрешил я, и лукавое пред очами Твоими сделал». В милосердии Божием Давид открывает нищету человеческую, столь далекую от Бога, но исполненную надежды, как поется об этом в другом псалме: «В свете Твоем узрим свет».

И снова мы слышим призыв к внутреннему обновлению: «Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные» (Пс 50. 10). Давид нарушил молчание, замыкавшее его в самом себе, то молчание, которое не дает признать свой грех: «Когда я молчал, обветшали кости мои» (Пс 31. 3).

У святого Франциска Сальского были причудливые представления о естественной истории, но он с их помощью слагал прелестные притчи. Он рассказывает, что если волк, охотясь за овечкой, схватит ее за лапки, овечка закричит, на крик прибежит пастух и прогонит волка; поэтому хитрый волк хватает овечку за горло; овечка не может закричать, и волк спокойно уволакивает свою добычу. Так вот, молчание погубит мои кости, если я не захочу признать своей вины. Но стоит мне вернуться на путь верности, как молчание превращается в хвалу Богу: «Тебе, о Боже, молчание — хвала» (Пс 64).

И вот уже Давид в ожидании милости Божией говорит: «отврати лицо Твое от грехов моих, и изгладь беззакония мои». При этом у него вырываются удивительные слова: «Сердце чисто сотвори во мне, Боже».

Слово «творить», которое мы встречаем в этом стихе, употребляется в Библии исключительно в применении к Богу: подлежащим к глаголу ‘творить’ всегда является Бог, и этот глагол не применяется по отношению к человеку. Это означает, что «сотворение заново», о котором молит Давид, не может быть ни плодом рук человеческих, ни результатом жертвоприношений. Изменить сердце возможно только Богу, Творцу неба и земли.

«Не отвергни от меня лица Твоего, и Духа Твоего Святаго не отними от меня. Возврати мне радость спасения моего... Господи! отверзи уста мои... Ибо жертвы не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу дух сокрушенный; сердца сокрушенного /и разбитого/ Ты не презришь, Боже» (13-19).

Необходимо остановиться подробнее на этом месте. В Израиле существовало множество различных жертв для искупления тех или иных прегрешений, но ни убийство, ни прелюбодеяние не могли быть искуплены. За такие грехи виновный подлежал смерти. Но каким судом должно было судить царя, причем царя теократического государства, представлявшего одновременно и главу государства, и помазанника Божия? Разве мог он быть предан казни и побит камнями? Давид находился перед неразрешимой дилеммой: необходимость искупления и невозможность его осуществления. Правда, придут бедствия, предсказанные пророком Нафаном, но не поразят Давида непосредственно; как отец и муж, он перенесет горе в сердце своем. Он хотел бы сам заплатить за свой грех, но нет на земле суда, который мог бы его приговорить.

И вот сердце подсказывает Давиду путь необычный и в те времена никому не известный: «Какую жертву принести Богу? Сокрушенный дух, сокрушенное и разбитое сердце, Господи, Ты не отвергнешь». Это внутренняя жертва, которая должна заменить внешний искупительный ритуал. Разумеется, речь идет не о преходящем и незначительном сокрушении. Минутный стыд проходит быстро, говаривала моя соседка в Марселе. Но жертвой по преимуществу, угодной Богу, бесспорно, является сокрушение сердца в смиренном признании греха.

Пять веков спустя в аналогичной ситуации, хотя внешне она выглядела иначе, встает та же дилемма. Последний царственный потомок Давида, Седекия, захвачен в плен, закован и ослеплен. Анания, Азария и Мисаил среди прочих способных и крепких сложением израильских юношей уведены ко двору Навуходоносора. И только эти трое мучеников отказались поклоняться золотому истукану.

За непослушание Навуходоносору они брошены в раскаленную печь; но это лишь внешняя причина, на самом деле — это расплата перед Богом за грехи Израиля. Эти трое тоже могли бы сказать: «Тебе Единому согрешили». И хотя, как известно, они отказались поклониться идолу, но, солидарные со своим народом, они несут на себе его позор: «Ты совершил истинные суды во всем, что навел на нас и на святый град отцов наших Иерусалим, потому что по истине и по суду навел Ты все это на нас за грехи наши. Ибо согрешили мы и поступили беззаконно, отступив от Тебя, и во всем согрешили. Заповедей Твоих не слушали и не соблюдали их, и не поступали, как Ты повелел нам, чтобы благо нам было. <...> Но не предай нас навсегда ради имени Твоего, и не разруши завета Твоего. Не отними от нас милости Твоей ради Авраама, возлюбленного Тобою, ради Исаака, раба Твоего, и Израиля, Святого Твоего, которым Ты говорил, что умножишь семя их, как звезды небесные и как песок на берегу моря. Мы умалены, Господи, паче всех народов и унижены ныне на всей земле за грехи наши» (Дан 3. 28-37).

Мисаил, Анания и Азария, как когда-то Давид, не имеют возможности принести искупительную жертву. Они в плену, где нет ни храма, ни священника: «И нет у нас в настоящее время ни князя, ни пророка, ни вождя, ни всесожжения, ни жертвы, ни приношения, ни фимиама, ни места, чтобы нам принести жертву Тебе и обрести милость Твою». На грани смерти они оказались в безвыходном положении перед Богом. Они желали бы принести искупление за весь народ, но лишены этой возможности. Им остается одно, то же самое, что сделал Давид; эта мысль и приходит Азарии, и он восклицает словами Давида: «Но с сокрушенным сердцем и смиренным духом да будем приняты». И Азария продолжает: «Как при всесожжении овнов и тельцов и как при тысячах тучных агнцев, так да будет жертва наша пред Тобою ныне благоугодною Тебе, ибо нет стыда уповающим на Тебя» (Дан 3. 38-40).

«Сердце сокрушенное и смиренное, Боже, Ты не отвергаешь!» Если невозможно было Азарии, как и Давиду, принести жертву по законам ритуала, то они предложили взамен сокрушенную душу свою и дух сокрушенный и смиренный с молитвою из псалма, и смирение их сердец стоило больше тысяч самых тучных ягнят. Азария знал заранее, что не обманется в своем доверии к Богу, потому что за этой жертвой следовала другая (этого Давид не мог сделать) — жизнь всех троих: «Да будет жертва наша пред Тобою ныне благоугодна Тебе»; да, именно так, — и сокрушенное сердце и надвигающаяся смерть в раскаленной печи.

Все это имеет ближайшее отношение к нам. В жертве, которую мы прославляем на Евхаристическом служении, Христос не приносит в жертву Себя одного (с каким трудом дается нам понимание этого!); все Тело Христа, все Его Мистическое Тело приносится в жертву, чтобы стать во Христе «жертвой живой» в хвалу славы Божией.

Однако какое же это нашло выражение не только в наших повседневных молитвах, но и в самой Евхаристии? Какими словами выражаем мы принесение в жертву самих себя, наше личное участие в жертве Христа? Словами Азарии! «In spiritu humilitatis et cum animo contrito suscipiamur a Te, Domine». Латинский текст слово в слово совпадает с молитвой Азарии и повторяет слова Давида. При каждой Евхаристии мы встречаем Азарию, молящегося в печи, и Давида, сокрушенного грехом, и повторяем те же слова... только в современных переводах этот текст померк до неузнаваемости. Много проще сказать: «Нищие и смиренные, мы молим Тебя, Боже», хотя поистине следовало бы повторить за Азарией: «Но с сокрушенным сердцем и смиренным духом да будем приняты, да будет жертва наша пред Тобою ныне благоугодна Тебе». Вот каким образом мы входим в среду этих великих людей; через это мы также приобщаемся к спасительному действию Христа; и мы теперь умоляем Его, дабы Он даровал нам сердце сокрушенное, умаленное, разбитое, раздробленное — это и есть внутренняя жертва сердца.

Давид оставил нам завещание: каковы бы ни были наши грехи, истинная жертва — в том, чтобы человек предал себя полностью Богу, сознавая всю свою ничтожность и возлагая на Него всю надежду на полное обновление. «Сердце чистое сотвори во мне... дух сокрушенный и сердце смиренное Ты не презришь». Эти молитвенные слова вселяют уверенность в том, что никакие грехи, даже смертные, не смогут отлучить от Бога кающееся сердце.

Пасхальный Агнец был без греха и изъяна, он был совершенен, и вместе с тем Господь принимает человека в мерзости и тлении, если только сердце его сокрушено и он раскаялся; а ведь сокрушение сердца, может быть, и приходит лишь тогда, когда человек увидит всю свою мерзость! Без особых грехов только святые способны испытывать сокрушение сердца; нам же грешным, нередко случается падать очень низко. И, может быть, иным из нас и нужно бы пасть пониже, чтобы воскликнуть: «Сердце чистое сотвори во мне!» Однако воздержимся от этих опасных путей!

С другой стороны, эта молитва, которую с духом сокрушенным мы повторяем при каждой Евхаристии и с помощью которой мы стремимся выразить наше участие в жертве, эта же самая молитва ввергает нас в гущу трагической действительности. Когда мы видим вокруг себя аборты, концентрационные лагеря, ужасающие бедствия, связанные с засухой и неурожаем, когда мы смотрим на все это даже издалека, в нас просыпается задремавшая совесть. Что делать? Осудить? Легко сказать: осудить! Как осудить женщину, сделавшую аборт? Оправдать? (Чего проще!) Ни одно решение не принесет удовлетворения. Не существует идеального выбора. Как бы мы ни поступали, руки наши будут замараны, а если нет, — говорил Пеги, — значит, у нас просто и не было рук. Как бы ни было мало зло, добром оно от этого не станет.

Классовая борьба, перевороты, восстания, пытки, похищение заложников, смертные казни, — словом, весь этот калейдоскоп насилия постоянно находится в нашем поле зрения, независимо оттого, причастны ли мы к нему или нет. И вот перед нами тоже встает безвыходная дилемма Давида и Азарии.

В этих условиях нам невыносимо утверждать духовное совершенствование, заповеданное Христом, — да и что мы знаем, возмущаясь действительностью, о наших подспудных мотивах, — и столь же невыносимо хранить молчание перед лицом бедствий, понимая, что трагическая действительность угрожает всеобщей гибелью. Таким образом, и в оправдании, и в осуждении мы все равно остаемся сопричастными грешниками. Мой Друг, доктор Шарль Ноде, писал мне: «Такова наша человеческая доля, что мы должны спокойно относиться и к суровым столкновениям с реальностью и к необходимости применяться к ней. В этом суть нашей конфликтной судьбы, которая никогда не будет безысходной, если мы принимаем ее просветленно, без потворства и отвращения, и терпеливо несем наши тяготы».

И вот тут-то, во всем своем значении, встает молитва Божьей Матери. За приветствием Ангела, за словами Елисаветы («Благословенна ты в женах») доносится до нас, как шум морского прибоя, молитва всего человечества: «Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас грешных ныне и в час смерти нашей».

Потому попросим у Божьей Матери помощи в осознании грехов наших, не угрызений совести, а покаяния и способности к внутренней жертве. «Желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю». «Кто избавит меня от сего тела смерти? Благодарю Бога моего Иисусом Христом» (Рим 7. 18-19, 24-25).