Давайте окинем их взором, как если бы мы уже находились среди них, и спросим у святых, в чем тайна их святости. Каким путем все эти женщины и мужчины, столь несхожие по возрасту, среде, эпохе, сумели достигнуть такого уровня простоты и равновесия, на котором немощь и отвага, слабость и святость, тяжесть и благодать, короче, человеческое и божеское сопрягаются и соторжествуют. Святые, каждый из них, являют нам дивный прообраз соработников Бога.

Если мы начнем наше повествование с одного из последних высказываний Терезы Младенца Иисуса: «Да, я поняла, что такое смирение сердца, и мне кажется, что я смиренна», то не для того, чтобы снова говорить о ней. Она будет для нас отправной точкой в том вопрошании, с которым мы обратимся к ряду святых — Терезе Авильской, Фоме Аквинскому, Франциску Сальскому. Каждый из них полностью разделяет то, что было сказано другими святыми о смирении, и хорошо понимает, что это значит. Соглашаясь в этом, они сразу же вводят нас в молитву и в действие, ибо смирение (humilite от слова humus — земля) характеризует добрую почву, приносящую плоды, а не бесплодные скалы.

В работе с послушницами Тереза из Лизье поняла глубокую и невидимую связь, соединяющую смирение с силой и величием. И тут, сразу же, мы встречаемся с первой и важнейшей характеристикой: смирение не есть ни слабость, ни вялость. Тереза не любила послушниц, которые были, по ее выражению, «сонями». Она оставила нам прекрасный портрет апостола, наш портрет, ибо каждый из нас призван быть для кого-то апостолом. Эти строки хорошо известны, но нам полезно их сейчас перечитать в свете нашей темы:

«Я хорошо знаю, что меня находят строгой. Они(те, которых она называла своими овечками)могут говорить все, что им вздумается, но в глубине души они сознают, что я люблю их любовью истинной и что я никогда не поступлю как наемник, бросающий свое стадо при виде волка. Я готова положить за них жизнь, но моя любовь к ним настолько чиста, что я не хотела бы, чтобы они о ней узнали. И никогда, по милости Божией, я не пыталась привлечь к себе их сердца. Я понимала, что мое служение состоит в том, чтобы вести их к Богу и помочь им понять, что здесь на земле Вы, моя Матушка(речь идет о настоятельнице Марии Гонзаг),представляете Иисуса видимого, Которого они должны любить и почитать».

Мы видим пример смирения в действии, смирения, которое ничего не ищет для себя, ничего не захватывает, но ведет к той, которой вверено попечение о монастыре.

«Я уже говорила Вам, что, обучая других, я сама многому научилась. Прежде всего, увидела, что все души проходят одинаковые борения, но что, с другой стороны, сами они так сильно отличаются друг от друга, что мне не стоило труда понять слова одного из Отцов: «Души отличаются друг от друга гораздо больше, нежели лица». Вот почему и невозможно одинаковое обращение со всеми».

А вот описание смирения:

«В отношении некоторых я чувствую, что мне следует принизиться и не бояться признавать мои собственные борения и неудачи; видя, что я страдаю теми же слабостями, что они, мои меньшие сестры признаются мне в ошибках, за которые себя упрекают, и радуются, что я могу их понять на собственном опыте. Но с другими я видела, что нужно, для их же блага, проявлять много твердости и никогда не возвращаться к тому, что уже было сказано. Принижение себя в этом случае было бы не смирением, а слабостью. Милостью Божией я не боюсь борьбы, и нужно, чтобы я любой ценой исполняла мой долг. Много раз мне приходилось выслушивать такие слова: «Если вы хотите чего-либо добиться от меня, нужно обращаться со мной с мягкостью; силой вы ничего не достигнете». Ноя знаю, что никто не может быть хорошим судьей в своих собственных делах, и на другой день та же сестра приходит ко мне со словами: «Вчера вы были правы в вашей строгости. Поначалу меня это возмутило, но позднее я все припомнила и убедилась, что вы были совершенно справедливы».

Итак, Тереза ставит нам первый указатель пути: смирение не есть слабость. В христианстве, и это его особенность, смирение вступает в игру тогда, когда человек устремляется к великому. Это качество того, кто вдохновляется на великие дела. Сфера действия смирения — это великие восхождения, а вовсе не любительская прогулка в горы, в которой почти ничем не рискуют, разве что подвернуть ногу. Это то качество, которое явлено в гимне Марии «Величит душа Моя Господа», ибо если Она могла сказать: «сотворил Мне величие Сильный», это означает, что Она признает тем самым Себя смиренной и ничтожной рабой.

Обратимся теперь к св. Фоме Аквинскому, строгому теологу, который не бросал слов на ветер. Он тоже признавал, что смирение — это качество, нужное для того, чтобы взяться за великие дела. Смирение возникает в той сфере человека, которая одновременно является источником вдохновления на великие дела и высокие поступки. Почему? Если мы ставим перед собой трудные задачи, это предполагает сознание собственной силы, и поскольку мы боимся спасовать перед трудностями, нам требуется источник дополнительных сил и твердости — возвышенность души. Именно она побуждает нас на великие дела и вершина ее — это христианская надежда, вызывающая в нас ожидание всего самого высокого в мире. Но, переживая такую душевную возвышенность, нужно не терять голову, знать меру в наших больших замыслах и сохранять хладнокровие перед тем мнением, которое сложится вокруг нас. А также, и это, может быть, самое важное, принимаясь за большие начинания, не впадать в самомнение и не считать себя исполненным величия, благородства и высоких чувств. Итак, мы оказываемся перед дилеммой. С одной стороны, мы устремлены на высокие дела, ибо мы созданы для них и от этого зависит наше человеческое достоинство; мы несем ответственность за свою судьбу, призваны к жизни вечной, мы наделены духовными качествами, мы верим в Бога, и было бы мучительно и недостойно потратить отпущенное нам время на глупости и ничтожную заурядность. С другой стороны, мы должны сознавать свою ничтожность. Св. Тереза Младенца Иисуса говорила: «Я ничто, маленькое ничто». Смиренный, согласно св. Фоме Аквинскому, сознает себя тварью: не владея ничем сам, он, тем не менее, устремлен на великие дела, но перед Богом он в Церкви, или в миру, или в области науки и т. д., сознает свое состояние зависимости, ибо постоянно получает от Него благодать, бытие, жизнь. Его взор достаточно ясен, чтобы, преодолев все человеческое, устремиться к высокому, и в то же время смиренный человек постоянно ощущает свое ничтожество перед Богом, не поддаваясь опьянению славой и успехом. Смирение — это такое качество, которое, вступая в действие в моменты благородного вдохновления, не дает нам забыть о нашем тварном состоянии. Оба качества нуждаются друг в друге: величие души, призывающее к подвигам, и смирение: «Что у тебя есть такого, чего бы ты не получил от Бога?»

Напротив, гордость есть своевольное желание моего собственного Я; вместо того, чтобы отдаваться высокому делу при сознании собственной ничтожности, гордость выдвигает на первый план мое Я. В этом случае мои поступки определяются не высокими побуждениями, а желанием возвысить мое ничтожное, глупое, маленькое Я. И именно это не дает Богу побудить меня к совершению истинно великих дел. Особенно прекрасно в Деве Марии было то, что Она сумела понять, что принимала в Себя Слово, ставшее плотью, и сознавала вместе с тем, что Она ничто и все получено Ею от Бога, подобно зеркалу, которое не оставляет себе ни одного луча брошенного на него света, отсылая все его великолепие обратно к солнцу.

Отец Ридо открывает в словах св. Терезы из Лизье то, что могло бы у другого стать признаком непомерных претензий. Тереза обладала, по собственному признанию, «безумной амбицией» и непомерными желаниями, которые не давали ей покоя. Она желала быть первой. Среди подвигов святых она «избирала все». «Я рождена для славы, — говорила она, — и мне кажется, что Господь предназначил меня для великих дел. Я всегда любила великое и прекрасное». Ее идеалом было рыцарство в той форме, как его понимали девушки ее времени. «В детстве я мечтала о полях сражений. Когда я начала изучать историю Франции, подвиги Жанны д’Арк приводили меня в восхищение; в сердце моем рождалось желание ей подражать; мне казалось, что Господь предназначил меня для великих дел. И я не ошиблась». Св. Тереза Младенца Иисуса хотела быть одновременно и Юдифью Ветхого Завета, и Жанной д’Арк. «Огненное сердце и душа воина» — говорила она.

Отец Ридо вспоминает и другого человека, невзрачного баскского рыцаря, у которого тоже было непомерное честолюбие — Игнатия Лойолу. Начитавшись рыцарских романов, которые заполняли его досуг во время длительной болезни, он стал мечтать о доблестных подвигах; а позднее он загорелся таким же честолюбием, прочитав жития святых. Со временем честолюбивые мысли очищаются и отстаиваются; они сохраняют свою возвышенность, но Игнатий становится смиренным, что и позволило ему осуществить высшее из своих притязаний.

Смирение не выражается в робких жестах, потупленных взорах, несодержательных словах: «незначительность» не есть смирение. Смирение, в конечном счете, есть духовная нищета, бедность сердца, первая заповедь блаженства. Можно сказать, что все святые следовали ему и были в этом единодушны.

Об этом неустанно говорила св. Тереза Авильская, Великая Тереза, покровительница св. Терезы Малой:

«Смирение подобно пчеле, которая непрестанно трудится внутри сот, и без этой работы все поит о бы насмарку. Но взгляните на эту пчелу: она выползает из улья и летит собирать мед с цветов».

Согласно Терезе Авильской необходимо как познание самого себя (это внутренность сот, сознание собственной немощи), так и, одновременно, — взор, устремленный на Бога:

«Взгляните на пчелу. И пусть душа, прилежно познающая самое себя, если она согласна мне верить, время от времени оставляет свои соты и совершает взлет, чтобы увидеть красоту и величие своего Бога. И там, легче, чем внутри себя, она обнаружит собственную немощь. Поверьте мне, мы много больше преуспеем в добродетели, прилепившись к добродетели Бога, чем увязая в собственной тине. Я не знаю, хорошо ли выразила свою мысль, но до тех пор, пока мы находимся на этой земле, ничто не приносит нам больше пользы, чем смирение.

Созерцая величие Бога, мы убеждаемся в собственной ничтожности, глядя на Его чистоту, убеждаемся в собственной нечистоте, видя Его смирение, познаем, как далеки мы от того, чтобы быть смиренными».

Итак, смиренный, прежде всего, созерцает величие Бога; когда мы взираем на Бога, «наш разум и наша воля облагораживаются и возрастают наши способности ко всем видам добра...», мы поднимаемся над болотом нашей ничтожности и как бы отрываемся от собственной почвы:

«Вот почему я говорю вам, что наш взор должен быть прикован к сокровищу нашему Иисусу Христу и к святым, ибо от них научимся мы истинному смирению. Таким образом облагородится наш ум, и познание самих себя и немощи человеческой перестанет подавлять нас и приковывать к земле».

Св. Тереза Авильская умеет хорошо выразить то, что хочет сказать: отговорок у нас остается немного.

Необходимо подчеркнуть такой момент: христианский оптимизм — это преимущественно оптимизм смирения. Мой друг, умерший в прошлом году, о. Пьер де Менас, человек незаурядный, атеист, ставший верующим, ученый, мистик, переживший тяжелые испытания, но сохранивший чувство юмора, говорил, что «нужно всегда уметь видеть свое истинное Я». Что же такое мое истинное Я? «Мое истинное Я — это то, что есть во мне самого высокого, даже если оно непрочно и шатается в бурю». И он продолжал, повторяя за Терезой Авильской: «Но как только мы сосредоточиваемся на собственной ничтожности и даже на грехах, мы рискуем принять их за наше истинное Я». Наше истинное Я — не в ничтожности и слабости, истинное Я — это Я, исходящее от Бога: «Пока мы взираем на себя, мы ничего не видим, кроме собственного убожества, да еще в наихудшей его части. Один взгляд в сторону божественной любви к нам примиряет нас с нашим убожеством и дает нам понять, что Бог хочет и может вывести нас из него при условии, что мы не будем Ему препятствовать и отбросим злую безнадежность». Неверие в то, что наше ничтожество может быть преодолено — это нечто вроде «эрзаца смирения», которым демоны орудуют с большим коварством, пользуясь нашим депрессивным характером.

Ап. Павел говорил: «По данной мне благодати, всякому из вас говорю: не думайте о себе более, нежели должно думать; но думайте скромно, по мере веры, которую каждому Бог уделил» (Рим 12. 3). Смирение, «скромное думание о себе», есть плод веры. Психологически противоположностью смирения являются не гордость и тщеславие, а тревога. Об этом говорила св. Тереза Авильская в своем выразительном стиле:

«Поверьте, если душа истинно смиренна, даже в том случае, когда Господь никогда не посылает ей утешения, Он дает ей такой мир и согласие с Его волей, что они делают ее более счастливой, чем многие другие со всеми утешениями... В одних случаях острое чувство собственной ничтожности может быть смирением и добродетелью, а в других — сильным искушением... Я знаю, что это такое... Смирение, как бы велико оно ни было, не вызывает ни тревоги, ни потрясения, ни неустойчивости; оно сопровождается миром, утешением, покоем. Поистине, видя свое ничтожество, мы скорбим, мы едва осмеливаемся взывать к милосердию Божиему. Но если это смирение подлинное, в огорчении, которое мы испытываем, так много пленительного, что мы жаждем испытывать его постоянно; оно не тревожит и не сжимает душу; напротив, оно расширяет ее и делает ее более способной служить Богу. Все другие огорчения вносят тревогу и беспорядок, будоражат душу и полны горечи. Так дьявол хочет заставить нас поверить, что мы достигли смирения, и тем самым, по возможности, отнять у нас доверие к Богу».

Если противоположность смирения — беспокойство, то противоположностью беспокойства является мир, покой. Мир есть признак и спутник смирения. Здесь мы вступаем в излюбленную для св. Франциска Сальского область. Для него «смирение должно быть великодушным и умиротворяющим». Умиротворяющим!

«Пусть ваше мужество будет смиренным, а смирение мужественным. Пребывайте в этом состоянии с кротостью и даже с веселием и радостью. Если вы замечаете у себя недостатки, исправляйте их, но старайтесь делать это с удовольствием, как любители садоводства, когда они подрезают ветви в своем саду».

Исправление наших недостатков должно доставлять нам удовольствие. В этом заключается «кроткое и мирное смирение сердца». И потому смиренные не удивляются ни своим неудачам, ни своей медлительности. Почему же Господь допускает такое? «Наш Господь Бог придает такое большое значение смирению, что Он не останавливается перед тем, чтобы попустить нас согрешить для того, чтобы мы таким путем приобрели святое смирение». Прежде, в Марселе, мы часто говорили, что две вещи способствуют духовному возрастанию христианского деятеля, мирянина или священника, — Евхаристия и «газовые фонари...», о которые расшибаешь себе нос! «Огорчение должно быть терпеливым и спокойным. Ваши немощи и ваши недуги не должны вас удивлять, Господь видел и не такое», добавляет Франциск Сальский.

Сказка братьев Гримм ярко иллюстрирует этот юмор Бога, Который ничему не удивляется! Одному хитрому портняжке удалось с помощью какой-то уловки проникнуть в Рай. Он собрался туда в такое время, когда там никого не было. Вероятно, весь небесный двор был в то время на прогулке. Портняжка видит престол Божий, садится на него и видит также скамеечку, которая служит Господу Богу ступенькой. Все прекрасно. Но так как все это было в Раю, то вдруг он начинает видеть все, что происходит на земле. И тут он замечает, что его соседка, бедная хлопотливая женщина, ворует какую-то вещь. В пылу святого негодования — ибо из Рая это поведение кажется отвратительным — портняжка хватает скамеечку и запускает ее в бедную женщину на земле... Как раз в это время возвращается небесный двор, и Господь Бог появляется вместе со всем народом. На этот раз портняжка струсил оттого, что незаконно проник в Рай, и спрятался как можно лучше за престолом. Но куда пропала скамеечка? Все бросились на поиски и обнаружили дрожащего портного. «Что ты тут делаешь?» Портняжке пришлось рассказать, как было дело. «А где же скамеечка?» Тогда портняжка признался, что, увидев соседку, совершающую ужасный грех, он запустил в нее скамеечкой. Но тут ангелы спросили его: «А ты забыл, как ты сам обманывал добрых людей на материи, которую тебе приносили на платья?» А Господь Бог добавил: «И вообще, если каждый раз, когда люди совершают глупости на земле, Я буду швырять им в голову табуретку, Мне не хватит всей мебели, находящейся на небесах!»

Это и есть мудрость Франциска Сальского: «Господь видел и не такое, но Его милосердие не отворачивается от презренных, а старается им помочь». Конечно, мы должны стремиться совместить и то, и другое: «при пламенной любви к добру хорошо, а не небрежно исполнять свои обязанности, но мы никак не должны огорчаться, если порой поддаемся искушениям, ибо первое зависит от нашей веры, а второе — от нашей немощи, а от нее мы никогда не избавимся в нашей смертной жизни».

Единственным серьезным прегрешением, грехом против Духа Святого, является нежелание признавать свои слабости, стремление любой ценой называть добром то определенное конкретное зло, которое мы совершаем. То, что добро и зло не называются больше своими истинными именами, составляет, по-видимому, самую явную ущербность нынешней цивилизации. Правда, мне могут возразить, что это восходит к очень давнему времени, когда Адам и Ева, не считаясь с Богом, пожелали сами провести границу между добром и злом.

Одним из плодов смирения, о котором говорил св. Франциск Сальский, является кротость по отношению к другим и самому себе. Быть терпимым к самому себе, невзирая на недостатки, «не досадовать на себя и на свои несовершенства, ибо из кротости по отношению к себе вытекает кротость к ближнему». Это очевидно, и если я впадаю в гнев на кого-либо, то именно тогда, когда мне не хватает кротости к самому себе. Это значит, что у меня не было того смирения, которое порождает «радость приятия другого со всеми его недостатками».

Может быть, это и слишком литературное толкование, но св. Франциск Сальский пояснял притчу о десяти девах следующим образом: «И оказалось, что только у пятерых было припасено масло добродушия и милосердной кротости. Ровность нрава, кротость и благость сердца еще более редки, чем совершенное целомудрие, а потому и более желанны».

Нельзя смешивать отрешенность от себя и замыкание в себе; эти два процесса, столь схожие на первый взгляд, разделены границей, которая есть смирение. В первом случае действует Бог, Он «подравнивает ветки»; во втором случае действует мое оскорбленное самолюбие, которое запирается на ключ и переживает обиду.

Почему и как, в конечном счете, смирение сердца побуждало святых к столь многообразной и плодотворной деятельности? Ответ прост: потому что смирение сердца является источником внутренней свободы и реализма и тем самым зажигает «зеленый свет» на пути к молитве и действию.

Свобода обусловливается тем, что мы не беспокоимся о самих себе: Что обо мне подумают? Обращают ли на меня внимание? Что скажут другие? Что будет, если я сделаю то-то и то-то? Что будет, если я не справлюсь?... Смирение сердца освобождает нас не только от зависимости от чужих суждений о нас, но в особенности от мнимых суждений, которые мы приписываем людям, ибо очень часто бывает так, что мы живем в придуманном мире и боимся призраков. Из этого не следует, что мы должны пренебрегать мнением людей, которые побуждают нас к осознанию наших возможностей и наших слабостей, но это значит, что мы не должны смущаться тем, что другие могут о нас сказать или подумать. Сам ап. Павел не был безразличен к мнению других. Вот как он выходит из положения, зная о несогласии с ним Коринфян: «Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы или как судят другие люди; я и сам не сужу о себе. Ибо хотя ничего не знаю за собою, но тем не оправдываюсь; судия же мне Господь. Посему не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения, и тогда каждому будет похвала от Бога». Тереза из Лизье идет еще дальше:

«Если другие не признают ваших качеств, это ничего не отнимает у вас и не делает вас беднее, зато другие лишаются внутренней радости, ибо нет ничего приятнее, чем думать хорошо о нашем ближнем. Когда обо мне говорят дурно, если это правда, то тем хуже для меня; но если это ложь, том тем хуже для того, кто это говорит, ибо он сам делает себя несчастным. Тем хуже для тех, кто судит о вас неблагосклонно, и тем лучше для вас, если вы смиритесь перед Богом».

«Что называете вы большим умом, — говорит св. Франциск Сальский, — что понимаете под умом малым? Большой ум только у Бога, Который так добр, что охотно поселяет его в умах малых; Он любит ум малых детей и располагает им по Своему усмотрению лучше, чем умами старых».

Отвержение всего воображаемого приводит нас к реализму в действиях. Это с большой тонкостью объясняет св. Тереза Авильская:

«Я говорила, что иногда дьявол внушает нам высокие желания для того, чтобы мы, пренебрегая служением Господу нашему в вещах доступных, находили удовлетворение в том, что желали невозможного!»

Мы задаемся великими идеалами, и, видя, что ничего не достигли, успокаиваем свою совесть тем, что думали о них, а тем временем то, что было доступно нам и ожидалось от нас, осталось несделанным. «Не останавливаясь на всем том, что вы можете сделать, я скажу вам сразу же: не стремитесь принести пользу всему миру и довольствуйтесь тем, что можете ее принести людям, в обществе которых вы живете», — говорит святая Тереза Авильская.

Папа Павел VI указал, что подобный реализм отличал и св. Терезу Младенца Иисуса. Он назвал его «парадоксом надежды», «антиподом незрелости, пассивности и грусти».

«Величие св. Терезы, — указывал папа Павел VI, — состоит в реализме ее участия в жизни христианской общины, в которой люди призваны жить настоящим моментом. Это участие, столь характерное для св. Терезы, представляется нам особой милостью, столь необходимой в наше время. Многие христиане не знают, как согласовать на деле возможность расцвета собственной личности с требованиями религиозного послушания и жизнью вообще; свободу с подчинением властям, святость с церковными институтами; правдивость взаимоотношений и милосердие; харизматические различия и единство; повседневный реализм и «пророческое» обличение настоящего. Св. Тереза постоянно сталкивалась с этими проблемами. Было бы бесполезно искать у нее современного определения этих вопросов и еще более бесполезно — систематического их разрешения. Но невозможно отрицать те интуитивные озарения, которые определяли ее повседневные взаимоотношения с сестрами и ее участие в узких рамках совместно-согласованной жизни <...> Чтобы начать действовать, она не ожидала установления идеального образа жизни, более совершенного окружения, скорее она способствовала их изменению изнутри. И смирение давало простор для любви».

Мы не ошибемся, если в связи с этим перечитаем главу XIII первого Послания к Коринфянам, заменив при этом слово «любовь» словом «смирение»: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а смирения не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею смирения: то я ничто. И если я раздам все свое имение и отдам тело мое на сожжение, а смирения не имею, нет мне в том никакой пользы. Смирение долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не ищет своего, не радуется неправде, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».

Хорошо также перечитать отрывок из послания к Колоссянам, в котором апостол связывает воедино все составные части смирения: «Итак, облекитесь, как избранные Божий, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение» (Кол 4. 12).

Все сказанное, в конечном счете, заключено в одной фразе, преобразовывавшей сердца святых: «...научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем: и найдете покой душам вашим».

Этими словами Спаситель Сам приобщается к блаженству нищих и кротких, к блаженству милостивых и жаждущих мира. И мы должны стать причастными этому блаженству. Будем просить Бога о даровании нам великой милости: чтобы в стремлении к подвигу и великодушию, в стремлении улучшить что-либо в мире и в Церкви мы не забывали, что все дается Богом, не бросали небесные табуретки в головы наших братьев. Лучше оставлять их в руках Божиих.