Глеб Павловский.Я хотел бы поставить Вам сразу вопрос, важный для каждого из нас в отдельности и для нас обоих, как для всех в этой стране, которая мучительно ищет сегодня свое лицо, отступая перед ликами, являющимися из ее глубины. Вопрос таков: кто мы?

Михаил Гефтер.Вопрос, бьющий в точку наших бед и превратностей. Бурно обсуждая прошлое, мы как бы остерегаемся заглянуть далеко вперед либо отделываемся на этот счет расхожими фразами. Вроде бы будущее, каким бы оно ни было — «западническим» или вовсе иным, — сомнений не вызывает. Оно нам обеспечено. Но так ли?

Я не о ядерной развязке, не о разрушении биосферы, не о каком–либо другом планетарном катаклизме. Домашние напасти, разумеется, не отгорожены от вселенских угроз, но и не исчерпываются ими. Как назвать эту нашу тревогу? Или она угрожающе безымянна? Чувствуем ее кожей, словами, услышанными на улице либо в печатном поединке; она вламывается событиями, от каких кровь леденеет (от крови же — сумгаитской, тбилисской — и леденеет), но, даже оставаясь неравнодушными, добираемся ли до сути?

В самом деле — кто мы такие? Мы как целое? Да и есть ли оно, это целое? Не призрак ли, не застывшее ли воспоминание? И мы сами — не чужие ли в собственном доме?

Уже в наименовании нашем какая–то неловкость. «Советский народ», «советские люди» — что это, национальность или верноподданство? Будучи французом, вы можете стать коммунистом, монархистом, клерикалом, оставаясь французом. Франция, абстрактно говоря, может сменить свой строй, сохраняясь Францией. А мы, поскольку советские, то обязываемся ими оставаться, невзирая ни на что? Мы, выходит, навечно приписаны к этому идеологическому этнониму?

Слышу заранее реплику в ответ: благодарите «ваш» Октябрь. Не стану сейчас оспаривать, хотя не отказываюсь от спора. Хотел бы только призвать к здравому взгляду на вещи: от себя не уйти. Некуда. Был Октябрь, были иные вехи. Был Сталин. Была и покуда есть сверхдержава — прижитое нами с ним детище. Теперь мы решились демонтировать ее. Неважно, что нужда заставила, все равно — сделан шаг вперед. Рубежный шаг. Символ его — уход из Афганистана: с последним солдатом мы вернулись к себе. Предположим лучшее — навсегда.

Г. П.Это похоже на «новый советский изоляционизм»…

М. Г.Не будем пугаться слов. Все зависит от того, какое содержание мы в них вкладываем. Если изоляционизм — это оторванность от того, чем живет и дышит, страдает и мыслит «остальной» Мир, то естественно отнестись к этому по меньшей мере критически… Но можно и иначе посмотреть на возвращение к себе. Тогда речь пойдет о другом: о другом образе Мира и соответственно — своем месте в нем.

Попробуем встать на зыбкую почву футурологии. Вглядимся в 2000–й. Два допущения: первое — мы уже не держава во вчерашнем, человекоуничтожительном смысле («безопасность» имела ведь и такой смысл); мы разоружились, не исключено, что односторонне, исходя из реалистической гипотезы: на наше территориальное существование никто не посягает, как и на образ жизни, заново избранный для себя.

А вот и второе допущение, нелегкое, даже горестное для привычного сознания: XX век за это оставшееся время нам не догнать, на «мировой уровень» не выйти. Может, и построим квартиру для каждого, но будет ли у каждого персональный компьютер — более чем сомнительно. Проблема хлеба насущного останется не один год на «передовой».

Теперь столкнем оба допущения. Переформулируем вопрос в исходном, российском, «чаадаевском» смысле. Скажем: даже не догнавши век уходящий, мы не лишены возможности изготовиться к ХХІ–му, и путь к этому — стать Миром внутри себя. Местом, где «развитое» встретится с «развивающимся» — не на каком–то очередном форуме, а в бытии, внутри собственной повседневности.

А наша повседневность — заведомо не от нуля. Это несводимая ни к какому общему знаменателю разность жизненных укладов, представлений о собственности, отношений к труду, разность, образуемая природой и историей, речью и нравом. В ее корнях — столетия, тысячелетия. И наш искомый Мир внутри и древностен и абсолютно нов: нов — как добровольное сообщество цивилизаций, как их согласие–диалог…

Но надо искать. Не откладывая. Ведь разнообразие — мираж, если оно сковано и собрано в целое однообразящей властью, ее замашками, ее институциональным обиходом, ее идеологией и психологией. Что упрямее в нашем дальнем и ближнем наследие, чем это? В чем живучее сталинизм?

ГЛ.Да, из нынешних наших споров как–то ушла сталинская борьба с многоцивилизационной Россией — не только с крестьянством, верой или обычаем, а с тем симбиозом российских земель, упраздненным еще до коллективизации, в ходе так называемой «административно–территориальной реформы», исходный пункт которой — 1923 год. Это была Россия земель и земств, местных учреждений, краев — и краеведческих обществ, волостей — и волостных властей, наиболее приближенных к человеку и к его опыту. Были местные республики, были религиозно–трудовые коммуны — все это стерто с карты, как ластиком. И поразительно, что сегодня мы как бы принимаем сталинскую карту страны за основу перестройки, принимаем за данность этот унифицированно–безликий массив. Иногда мне кажется, что и современный либерал предпочитает такое стертое состояние общества, как белый ватман для своих реформ–иероглифов. Этакое бюрократическое эсперанто…

М. Г.«Бюрократическое»? Это слово не уходит с газетных полос, не сходит с языка в очередях и в избирательных декларациях. Но что означает для нас, в нашем доме, — бюрократизм: волокиту, чиновное бездушие, некомпетентность, коррупцию? Это все внешние приметы, местная разновидность мирового монстра. Наш же монстр — с особой родословной, ибо в основе его — узурпация власти над человеком, — власти, которой вообще не должно быть. Узурпация, а точнее, десуверенизация, вторгающаяся в элементарные условия человеческого сосуществования с претензией распоряжаться.

Вы назвали дату — 1923 год. Вроде бы не из самых страшных год, но если пристальней, то как не ощутить дыхание катастрофы? В самый канун 1923–го утверждается Союз ССР. Триумф, позади которого острые схватки. Сталинский план (окраинные республики входят в РСФСР) отвергнут, верх взяла ленинская идея объединения на равных началах. Ленина на съезде нет, он в лапах смертельной болезни, но еще не ушла речь.

Последняя программная диктовка — национальный вопрос. Начал диктовать 30–го, кончил 31 декабря. Там, на учредительном съезде, — восторги, тут — апокалипсис. «При таких условиях очень естественно, что «свобода выхода из союза», которой мы оправдываем себя, окажется пустою бумажкою…» Не говорил ли прежде сам: самоопределение наций без права на отделение — фикция? И вот уже само это право видится ему самообманом, который в руках обманщика способен превратить в ничто интернационализм, задержать и изуродовать «завтрашний день во всемирной истории». Что же вместо? Назад к самоопределению без отделения, но только к непритворному самоопределению, охраняемому законом, культурой, развитием человека в массе? Либо и этого мало, нужно большее, еще не опробованное?

На расстоянии десятилетий проступает столкновение принципов. Первый: «мы» (правящий коммунистический центр) отдаем частицу врученной нам революцией власти разновеликим составляющим новой Евразии. Второй: «мы», разновеликие равноправные, по взаимному, фиксируемому договором согласию уступаем центру то из своего (непререкаемого!) суверенитета, что обеспечивает общие интересы, гарантирует целостность и согласие.

Одно и другое «мы» — совместны ли?

Сегодня приходится признать: нет. Это даже не историк утверждает, не наш современник — это свидетельствует Сталин. Это он доказал несовместимость. Это он «довершил» предсмертный ленинский замысел уничтожением его… Преступник у власти все–таки случайность (хотя и из тех, что предусмотрены историей). Преступная же власть возвращает с непременностью к истокам, обязывая заново взвесить альтернативу, столь страшной ценой проясненную.

Сейчас мы переживаем, судя по всему, последнюю фазу агонии сталинского массива, сталинской однозначности судеб — людей и народов. Руины прошлого также входят в наследство, и не только явные руины, но и запрятанные в человеке, рвущиеся страшными толчками наружу. Руины трех Россий: старой русской многоземельной; рухнувшей имперской; и недостроившейся, недостройкой погубленной, многоукладной «нэповской России». Руины — они же проблема. Во что мы, нынешние, собираемся перестроить свой дом — Евразию?

Г. П.Но сегодня, когда до следующего тысячелетия осталось меньше поколения сроку, простая географическая карта обещает нам совершенно иной Мир — и иных соседей, чем прежде. Европа завершает последние приготовления к интеграции 1992 года, так возникает новая реальность, экономически труднопроницаемая для нас и для наших восточноевропейских союзников. Вулканический полумесяц мусульманского мира сулит одни неприятности. Турция — наш новый кредитор, а там дальше встают еще два гиганта, две страны–региона — Индия и Китай; на Востоке же Япония! Когда Герман Кан в 1970–м назвал книгу «Япония — новая сверхдержава», это воспринималось как рекламный парадокс. Сегодня — геополитическая банальность.

М. Г.Мы говорим о «мировом уровне», «мировом стандарте», но что это значит? Я понимаю это так: мировое (сегодня!) — это то, что нужно конкретным людям — у нас в России, в Америке или в Китае, в любом месте, причиняя при этом наименьший ущерб ныне живущим и особенно их потомкам. Этого не достичь никому в одиночку! Это проблема этнокультурного оптимума: вектора взаимообусловленных и совместно творимых различий. Не подражания, а особой идентификации себя в Мире…

Задумаемся, почему потерпевшие поражение в 1945 году действуют в этом отношении успешнее других? Япония — пример того, как страна входит, если уже не вошла, в следующий век. Италия, сорок лет не вылезающая из нестабильности, с отсталым Югом, занимает ныне одно из первых мест в Европе. А ФРГ? Гитлер почти унифицировал Германию, сломав все обычаи, права и барьеры земель. Сегодня же эти городские и земельные различия — один из главных источников богатства и жизнеспособности разделенной страны. А мы, победители, застряли в той войне, в ее стереотипах, в ее комплексах и страхах. Освободиться от них нелегко, и не только людям моего возраста. Ибо есть властная связь между цеплянием за прошлое и легкомысленным отбрасыванием его. Что говорить, наследие наше — мучительно трудное, но и необходимое человеку, как дыхание. Вы правы — нас все теснее окружает будущее, и разные лики его содержат призыв: обрести свое Завтра, открытое собственным различиям, и в меру этого гибко и нестесненно сопрягаемое с будущим наших соседей по глобусу.

И наша Евразия — это не просто географическая данность и даже не просто факт российской истории: тут не миновать и мирового контекста. В заложниках этого «факта» и этого «контекста» в конечном счете — мы все. Стало быть, и проблема оборачивается другой стороной: как выйти из заложничества, из плена?

В рамках истории — или даже эти рамки окажутся тесными? Смею предположить, что и Ленин на рубеже ухода из жизни неявно рвался из этого плена, тщетно бился о заданные прошлым рамки. Как будто частность — предлагал наименоваться «Союзом советских республик Европы и Азии». Помышляя о расширении? Едва ли. Скорее, это попытка миновать тот идеологический этноним, с которого мы начали разговор. Скорее — первообраз мира в Мире: идея, еще не имеющая плоти.

Опоздал ли Ленин? Не успел дотянуть «грузинское дело» до общероссийского, увязавши нэп с Евразией? Это кажется очевидным. Но непраздный вопрос: не скрывается ли в этом опоздании нечто эвристическое, прежде–временное, к чему еще надо было идти и прийти, как и к «нэповской России»? А на пути — заслоны. Не только позавчерашние и вчерашние, но и сегодняшние. И не только ведомственные шлагбаумы, но и духовные.

Ведь даже радикально мыслящие люди, как сговорившись, ищут по сей день одно–единственное решение для всех отечественных широт и долгот. Если не сплошная кукуруза, то всеобщий арендный подряд. Если не «коммунистическое» выравнивание бедностью, то «долой альтруизм!». То, что не можем без очередного «изма», еще полбеды. Главная же беда — спотыкаемся на интеграции различий. Вот где нервный узел всех проблем и всех опасностей!

Г. П.Но у кого же нам и учиться интеграции, как не у Европы? Россия возникла на Востоке христианского мира с двояким обличьем: страны, непричастной Западу — и не могущей отвлечься от него, вечно обращенной к Западу своими идеалами, мечтами, страхами. С тех пор доныне, ощущая себя Европой, мы оспариваем все европейское. Правда, сегодня мы спорим с Западом все неуверенней…

М. Г.А о чем спор? О чем спорили те, от кого «мы»? Думаю, что спор вращался вокруг человечества: быть ему или не быть? Именно — человечества, какое, по первичной догадке и по самой сути своей, — единственное. Оно — все и все. И тогда ничего другого нет; в него равно входяти мертвые и живые.Христианский Мир таким был «задуман», и мировая история в собственном смысле не что иное, как ряд попыток реализовать человечество. Несколько огрубляя, можно бы сказать, что сформировался европейский проект человечества, а вне и внутри его — российский. Мы говорим, естественно, о духе, об образах и идеях, но ведь не на пустом месте они. Как не вернуться здесь от проектов к самим Европе и России?

Они — откуда? Допустимо ли представить их порознь? Каждая определила собой другую. Россия, ставши целым, отграничила Европу, но и та, в свою очередь, Россией очертила Азию. Возникновение России — составная часть возникающего Мира. Одновременность — непосредственная связь того и другого!

Не пора ли освободиться от предрассудка, что Россия — это «просто» развернутая во времени и пространстве Русь удельных княжеств, где Москве провидение уготовило роль объединителя? Историк заведомо не упустит сказать о монгольском нашествии как о препятствии, подлежавшем устранению. А между тем (позволю себе категоричность в гипотезе) без этого величайшего «выброса» Азии в Мир, без самоотката и самораспада Чингисовой державы, без оставленного ею в наследство пространства экспансии не было бы и России…

Любой народ, любая страна — заложники своих начал. Мы же — не страна. Мы — страна стран. Мы — наследники сугубо разных начал. Мы — кентавр отроду, встроенный напрямую в мировой процесс. Отсюда наша особая зависимость от судьбы тех проектов, суммарное название которых — «человечество»: единственное единство. Но эти проекты, столь много давшие людям, на наших глазах пришли к исчерпанию, к тому завершающему итогу, где жертвы, уже понесенные и угадываемые впереди, перевесили добытое во благо; и нет иного выхода из угрозы вселенского взаимного отторжения, чем стать (и остаться!) Миром миров, каждый из которых — суверенная проекция возврата человека из истории в эволюцию. Мы в России, затем в СССР были долгое время полигоном, на котором вновь и вновь испытывались на разрыв «чужие» и свои проекты человечества. Что же дальше?

Переначать себя в качестве иного полигона? Либо — прочь вообще всякие полигоны. Скромнее и ответственней: определить, узаконить свое действительное призвание — «всего лишь» одного из многих миров в Мире?!

Всего лишь один из… — может ли быть цель человечнее и практичней, неопробованней и достойнее? Кровь прошлая и кровь последнего года зовут нас: не медлите!!

Г. П.Такая цель отличается благородной скромностью и, вероятно, более всего по душе нашим соседям. Но, признаться, я не готов согласиться с таким будущим. И подозреваю, с ним вообще трудно примириться человеку русской культуры.

М. Г. Я могбы в оправдание сказать: не сразу пришли ко мне эти задевшие вас слова, кое–чем за них в жизни моей заплачено… Однако рассказ о себе — не доказательство. Но вот вам другое, более внятное: Тбилиси, 9 апреля 1989 года. Четвертая годовщина перестройки — и загубленные жизни, кровь безвинных. Я спрашиваю себя: что на наших сегодняшних весах весит больше — избирательный бюллетень или саперная лопатка, вдохновляющие результаты выборов, которыми перечеркнулись сугубо разные прогнозы и расчеты, или провокация силы (иначе назвать тбилисскую ночь было бы непростительной ложью)? Не сомневаюсь: виновные будут названы, все до единого, и также — все до единого — наказаны. А народные депутаты уже подали пример поведения, отвечающего их званию и мандату. Однако — достаточно ли протеста и кары? Нужен следующий шаг: всеобщее обязательство не допустить повторения. Всеобщее, иначе повторений не избежать. Выводящее нас за пределы привычного, касается ли это Слова либо буквы Закона, нравственного долга наравне с конституционным устройством!

Мы очень избирательны в отношении к тому, что было. Вчера — «славься», сегодня — анафема. Соблазнительней изобличать призраки, чем обнаружить их неуходящую власть над собой. Вроде бы не лицемер увещевает ссорящиеся этносы: будьте терпимей! А знает ли сам, знаем ли мы все, как жить вместе? Врозь и вместе! Ибо без нового врозь — не будет и нового вместе, либо хозяином этого «вместе» окажется снова внутренний оккупант.

Воздавая должное усердию тех, кто, изучив подоплеку наших межнациональных отношений, прогнозирует их «горячие точки», я позволю себе усомниться в самой возможности предотвратить катастрофы локальными решениями. Путь к согласию — в открытости чувств и мыслей. Без доморощенного кулака и без «правоохранительной « дубинки!.. К должному и возможному идти от крайнего: а может, нам и в самом деле разойтись подобру–поздорову? Если же нет, если поперек этого взаимная выгода и Мир, легко детонируемый атомом и бунтом, то не избежать того, чтобы самоопределиться заново в качестве целого. Чтобы каждый народ, неограниченный хозяин своего дома и своей земли, условился с другими хозяевами о новом модусе сожительства, новом интеграционном «механизме».

В этой точке (убежден) сходятся все нынешние наши экономические, социальные, культурные напасти и проблемы. Либо мы станем творимой проекцией мирового сообщества, либо все, несть им числа, врозь взятые хозрасчетные единицы, кооперативы и индивидуалы, культурные сообщества и неформальные почины, обречены на бесплодное, изнурительное оспаривание «сильного центра», а тот, в свою очередь, приговорен к нарастающему бессилию от собственной силы… Отчего погибли динозавры? Есть много гипотез. Я думаю, оттого, что они были динозаврами.

Начало начал — Хартия согласия. Она нужна и малым, и великим. В том числе, и даже прежде всего, русским, и именно потому нужнее, что трудней достанется, потребовав превозмогания самих себя. В качестве русских? Да, в этом качестве — русских, которые на самом деле разные русские, сибирские ли, уральские ли, рязанские или донские, русские латыши или русские евреи, которым мешает стать едиными в естественных различиях страшный и хваткий, как Вий, призрак единства властвующих: единства и соучастников и жертв (!) распорядительства отечественными судьбами. «Вологодский конвой шутить не любит» — эту поговорку довелось испытать на себе зэкам разных национальностей, а таится в ней угроза, адресованная без изъятия всем, не исключая, разумеется, и самих вологодцев.

Вчерашний день? Если бы так. Ему еще стать вчерашним — и условие этому: иное Завтра. Да, «всего лишь» один из миров в Мире…

Апрель 1989