Нужна ли читателю эта книга, судить ему. Я же хочу объяснить, почему она нужна мне.

Не стану отклонять естественную дозу авторского честолюбия. Хотя немалая часть публикуемого писалась сначала «в стол» и, уж во всяком случае, без уверенности в открытом прижизненном выходе в свет, читатель имелся в виду. Как правило, в числе, для коего хватило бы пальцев, но все–таки не на одной руке; это было бы нарочитым заострением одиночества. Даже в самое дурное время одиноким я не был. И названные «пальцы» — родня: тот небольшой круг друзей (притом молодевших с годами), который не просто заменил оставленное мною академическое сообщество, но и явил собою неизмеримо большее — Россию и Мир. Их вместе. Соединил московские Черемушки с Питером и Одессой, Свердловском и Иркутском, воскресил погасший, казалось навсегда, Крым моего детства, прочертил прямую от мест, запечатленных глазом, к неувиденным, но теперь также моим: будь то близлежащие Бутырки и Лефортово, либо сибирский лагерь строгого режима и «нестрогая» ко–мяцкая ссылка, или вовсе вольные, по нашим домашним понятиям, «бухаринские» Набережные Челны. Раскидистые эти отечественные широты сомкнулись с запредельными, отныне также моими, хотя и по сей день я ни разу не пересекал советской границы. Но «тот» Мир пришел в мой дом: француженкой и немкой, аргентинцем и англичанином, итальянцем, обрусевшим в Москве, и выходцем из Харькова, пустившим корень и в калифорнийскую землю, и в испанскую, — людьми моей профессии из Японии, Европы и Штатов, теми, кто стремится доскональнее узнать нас, дабы лучше понять себя, как и все, что Александр Твардовский в сердцах назвал «муравьиною злою возней маленькой нашей планеты».

Я отдаю себе отчет, что в этих скороговоркой поименованных обстоятельствах моей жизни нет ничего исключительного. И упоминаю о них, с одной стороны, из чувства признательности, которое жаждет подтвердиться множеством подробностей, порой достаточно драматических (оставляю исполнение этого до лучших времен). Другая же сторона, не менее существенная в личном плане, вводит непосредственно в предмет этой книги. Как определить его, не пытаясь реферировать и тем паче представлять в виде некоего итога? Итога–то как раз и нет. Предмет — вопросы, которые я задаю себе, поскольку всякий раз, приближаясь к возможному ответу, обнаруживаю за ним «внутреннюю стену», упираюсь в нее и начинаю спрашивать себя вновь. О чем же?

Множественность смыслов, заключенных в русском слове «мир» позволяет разъяснить и сам предмет, и его властную притягательность, его безграничность. В равной степени я мог бы сказать, что безграничность эта исконна и конечна, но и это не вполне так, по крайней мере для меня. Ибо на пути к Миру — заданному и неосуществимому — я расстался со многими иллюзиями и предрассудками, получив взамен мучительную загадку, обязывающую и обрекающую… На незавершаемость замыслов? На черновики в качестве главного продукта, что произвожу в течение многих лет? Да, на это. Но все–таки и на большее.

Не исключено, что, говоря это, я в какой–то мере стремлюсь заинтриговать читателя и выудить у него нечто вроде индульгенции загодя. Если и так, то руководит мною более серьезный побудительный мотив: потребность обрести в читающем если не единомышленника, то пусть несогласного, ноедино–предметника.Сейчас мне хочется протянуть руку второму (разумеется, не за счет первого). Если бы это рукопожатие состоялось, я был бы счастлив.

Остается добавить немногое. С тех уже давних лет, когда события внятно разъяснили, что я и до того имел основания считать себя космополитом, эта внеанкетная принадлежность с нарастающей остротой побуждала меня выяснять свои отношения с тем человеческим пространством, с которым я связан самим актом появления на свет. Сознательно не употребляю здесь слова «родина» — ввиду его неопределенности, затертости повседневным употреблением и навязчивости, с которой множество людей у нас, властных и пока безвластных, пытаются отождествить себя с ним. Одного этого было бы достаточно, чтобы отойти в сторону и переждать — в надежде на разумные времена. На ведь можно и не дождаться. Да и как удержать выношенный собственной жизнью вопрос: что же она такое — эта замкнутая чересполосица цивилизаций, эта державная и человеческая Евразия, у которой трагический удел: покушаясь на «чужое», неизменно разить себя? И, одушевляясьсамостью,превращать ее в недуг неполноценности, а свой спрос на Мир — в обязательство объять его целым, объять и исчерпать.

«Для нас, русских душой, одна Россия самобытна, одна Россия истинно существует; все иное есть только отношение к ней, мысль, привидение…» Карамзин не иронизировал, не самобичевался, напротив — доводом этим побуждал друга, Александра Тургенева, к самоотверженному гражданскому действию. Не укажи имени того, кто открыл русским историю России, иной наш современник поторопится, пожалуй, зачислить его в предтечи нынешней декларируемой русофилии. Между тем — не обмолвка, не предрассудок. Чище и страшнее. Капкан!

Разве устарело:все иное — и мысль и привидение?Разве не вернулось к нам, сегодняшним? Разве такая уж натяжка, измеривши этим судьбы, которым срок — века, опознать разломы–рубежи? Перешагнув от «третьего Рима» к «мировой революции», а от нее к 1990–м, увидеть, сколь близки они: непомерностью масштаба, непосильностью проблем.

Критерий, что ни говори, странный. Мы привыкли к иному — к классовой несовместимости, к несовпадению духовных посылок, к противостоящим поколениям или, наоборот, близости к «вечному»: неистребимому этносу, неискоренимой потребности в «почве»… Вызволить ли больную душу, жаждущую домашнего покоя, напоминанием о том, что Дом наш изначально мировой? Гордость ли это, либо напасть, либо аритмия переходов от взлетов к падениям с густым осадком того и другого на нашем историческом «дне»?

Это уразуметь ныне важнее важного, но удастся ли, не приняв за точку отсчета давнюю Россию, вломившуюся в Мир, и совсем недавнюю, посягнувшую на то, чтобы отождествить себя с Миром–человечеством?.. Схожесть начал — близость концов. Россия, пытавшаяся одолеть власть пространства раздвижкой пределов его (силою ли силы, мощью ли Слова), не потому ли сошлась с коммунизмом, что «все иное» и для нее и для него «есть только отношение»: к ней, к нему?

Есть либо ушло, рази навсегда?!

Все, о чем думаю последние десятилетия, к этому поворачивает. О судьбе принято говорить либо метафорически, либо посмертно. Но видно так уж написано на роду оставшимся в живых людям моего поколения, что метафора — «карамзинская» — совпала с буквальностью бытия.

Врозь не уйти — от коммунизма и от той России, что Атлантида XX века (погребенная под пеплом, истомившая себя мифами и антимифами…). Не уйти, иначе как отыскав сомнению напарника в поступке. Ибо сомнение нуждается в этом куда больше, чем решимость изобличать и сокрушать.

Моя полынь. Не она ли уводила от профессионального призвания (факты!) в метафизические дебри? Если и уводила, и даже в ущерб ему, то потому, что там, именно в тех дебрях, виделся мне «человек–факт», который и есть предмет истории, показанный современности — и отторгаемый ею.

Достаточное ли тому доказательство — содержимое этой книги? Само по себе, вероятно, нет. Но мне кажется, результат будет более благоприятным, если читатель присовокупит ее к литературе последних десятилетий, которую принято числить диссидентской. Я сравнительно поздно вступил на эту стезю.

Решение, принятое в 1976–м, можно лишь условно окрестить выбором. Отчасти оно было логическим продолжением того, что предшествовало этому, отчасти же — внезапным. Возможно, не сделай этого шага, я бы просто выбыл из жизни.

В этом кратком слове затруднительно передать мое понимание диссидентства, основанное на опыте соприкосновения и сотрудничества со средой, которую столь же верно именоватьинакомыслящими,как иинакоживущими.Скорее даже последнее; точнее, ближе к сути. Сейчас диссиденты из «отщепенцев» превращаются в творимую заново легенду. Отщепенцами они действительно были, легенда же может лишь помешать усвоению их урока. Не усредненного, но общего — при разительных несовпадениях во взглядах и нравах.

Общее как раз будто налицо, если всматриваться из сегодня во вчера: разве не от них «перестройка»? Как не вспомнить мудрую детскую присказку: «да» и «нет» не говорите… Ибо общее, о котором речь, не результат, а оспаривание его — в любом виде. Диссидентство не избирало это целью, его приговорили: к ограничению «малым», к защите отдельного человека, к упорству в отстаивании права быть собою.

Инакоживущие неприметно обрели сизифов лик Человека, предвестие этим исход 1980–х. Параллель, возможно, покажется неоправданной. Нам ли, застигнутым импровизациями и сквозняками перестройки, катить в гору камень? Да и что за камень и где гора? Этой репликой ввожу в последний раздел книги и в связь, какую нахожу между людьми Семидесятых и поколением, которому переступить границу тысячелетий.

Что суждено ему? Далеко вперед не заглянешь, пророчествовать же не только трудно, но и опасно… Исторические гороскопы ведь не что другое, как перекладывание своих бед и «вопросов без ответа» на тех, кто после. А пленникам Результата освободиться ли разом и от его кандалов, и от его вериг?

Хотя древние числили историю музой, людям моей профессии не дано передать мысль с той лаконической мощью, какой обладает Образ. Все то, что составило эту книгу, исчерпывающе выражено в восьми строках моего любимого поэта, которые я избрал в качестве эпиграфа, объединяющегоТЕиЭТИгоды.

…Скорбь подсказывает упованию: не пропусти свой час. Мы не знаем, сколь долгим час этот может быть. Лишь чувствуем: упущенный, он не возвратится.

* * *

Тексты, вошедшие в состав этого сборника, разные по хронологии и вместе с тем отмечены общностью сюжетов и проблем, в силу этого едва ли не дословностью, по крайней мере в том, что касается «вопросов без ответа». Устранить их значило бы устранить время, в какое эти тексты рождались. Для автора время это кончилось. Он подводит итог — себе. Отсюда и построение книги, и отбор текстов (вошли далеко не все). Однако, сведенные воедино, они как бы заявились вновь — если и не требуя, то, во всяком случае, побуждая вернуться к ним — ради самоосмысления этой не вполне ожиданной целостности. К тому же некоторые из статей (с середины 1980–х) стали появляться в печати. Журналы «Век XX и мир», «Рабочий класс и современный мир», «Октябрь» и «Коммунист», а также издательство «Прогресс» предоставили мне свои страницы. Естественно, что в сборник соответствующие тексты вошли с учетом уточнений и редакционной правки, внесенных в них автором. Однако, само собой, исключались «экстраполяции» последующего в то, что принадлежало иным временным срезам.

Читатель вправе упрекнуть автора в скупости комментариев. Но кроме экономии места, мне казалось, что избыток разъяснений помешает воспринять лексику и интонации, в которых время запечатлевает себя в отдельном человеке. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь.

Книга эта — плод коллективных усилий. Если бы не настойчивость моих сыновей и молодых друзей, ей бы вообще не появиться. Благодарность — лишь внешнее выражение чувств, которые испытываю я к тем, кто вложил в эту книгу свой труд, свою мысль и привязанность к автору. Мне доставляет удовольствие возможность назвать имена Елены Высочиной, Вероники Гаррос, Татьяны Кальяновой, Галины Козловой, Валерия Абрамкина, Валентина и Владимира Гефтеров, Алексея Каратаева, Владимира Максименко, Глеба Павловского, Марка Печерского, Бориса Равдина, Михаила Рожанского, Светланы Неретиной, Лоренцо Скаккабороцци, Виктора Сокирко. Я не могу не воспользоваться случаем, чтобы не выразить признательность за поддержку и взаимопонимание Л. И. Богораз, Н. К. Лошкаревой, Т. А. Ноткиной, С. С. Сергеевой, А. К. Авеличеву, А. А. Ананьеву, А. А. Беляеву, Н. Б. Биккенину, Ю. Г. Буртину, Хуану Кобо, А. П. Лавуту, О. Р. Лацису, И. Б. Левину, И. К. Лантину. К первой, после многолетнего запрета, открытой публикации моего текста написал слова уважения и согласия Ю. Н. Афанасьев, это также не может быть забыто. Некоторые из текстов стали доступны французскому читателю благодаря блестящим переводам Denis Paillard, спасибо ему.

В испытаниях тех и этих лет моя жена была неизменно рядом. Терпение ее и поддержка и в этой книге.

Выходу этой книги в свет я обязан молодому коллективу из Набережных Челнов, образовавшему еще во второй половине 80–х годов клуб имени Н. И. Бухарина. О причинах, побудивших их стать издателями моего текста, написал Валерий Писигин. Мне остается ответить словами благодарности.

Так случилось, что, когда сборник этот еще не вышел из стадии замысла, меня постигла сердечная авария. Я остался жив благодаря заботе и умению врачей и медсестер отделения интенсивной кардиологии больницы АН СССР. Признательный им всем, я считаю себя вправе назвать одно, особенно дорогое мне имя — врача Галины Алексеевны Александровой.