У больших портовых городов, особенно южных, есть особая прелесть. Они сочетают легкость жизни с трудом, систематичность и размеренность суши с морским скитальчеством, нарядность больших улиц с захолустностью окраин, деловую шумливость порта с шумливостью припортовых кварталов.

Марсель можно назвать главным и типичнейшим представителем больших портовых городов. В нем не то суша празднует свою победу над морем, пришвартовав к себе крепкими канатами морских гигантов, — не то, наоборот, морская волна далеко выплеснулась на берег, обернулась шумной и гульливой человеческой волной, заполнила собою узкие и отвратительные переулки старого порта, разлилась по кафе на главной улице Канабьер. И не понять уж тут, как связались и слепились две стихии — вода и земля.

Марсель — город красивый. Без всякой предвзятости можно сказать, что географически Марсель красивее Ниццы; берег не такой прямой линией тянется, изрезан он, причудливо изгибается, вдруг за поворотом куда-то совсем в сторону убежит, а то врежется в море высоким выступом. И горизонт не пустынен — четко рисуется на нем громада острова Иф — острова Монте-Кристо — песчаного цвета глыба, и на ней такая же песчаная, охряная крепость-тюрьма, издали окна на башнях, как черные точки.

Самое же замечательное в Марселе — удлиненный четырехугольник порта. Вдоль всей набережной бесчисленные лодки, лодчонки, парусники, баркасы, фелюги — пестрые полосы бортов лениво покачиваются в темно-зеленой воде, снасти переплетаются на огромных и высоко вознесенных крестах мачт. А подальше, с двух сторон, высятся железные прозрачные башни, соединяющие противоположные набережные порта — между ними очень высоко лежит мост из переплетенных рельс, и на нем подвешен железными канатами особый такой воздушный паром — низко скользит он над водой — не то качели медлительные, не то палуба какая-то.

К закату особенно хорошо смотреть на эти железные башни, четким черным кружевом лежат они на алой подкладке зари или легким дымом лиловым затянутся — поползет через них в город морская сырость, соленый туман средиземноморский.

Есть в Марселе хозяин — ветер морской. В нем-то, наверное, и заключается звено между морем и сушей, онто и пропитывает все марсельские улицы духом соленым и пряным. Все выметет, все приберет. Всегда в Марселе ветер, всегда в нем особенная ветряная неспокойность, подвижность особая, даже тревожность. Тут, наверное, живет Муза Дальних Странствий, тут томит она многих тайной дали, пространства, скитальчества, вечных поисков нового.

И сюда же приводит она из других стран всяких скитальцев, искателей, бродяг, которых не захотела кормить их родина, которые не понадобились в размеренной жизни их стран.

Марсель — город международный.Ине только все народы Европы имеют здесь своих представителей — все страны мира послали сюда своих граждан: есть здесь азиаты, узкоглазые и желтолицые, есть американцы, и южные темные, почти оливковые, и северные, загорающие красным цветом, рыжеватые. Главным же образом много в Марселе африканцев. Можно сказать даже, что в огромной своей части Марсель — город африканский, это двери из Африки в Европу, или африканское окно в Европу. Тут было бы легко себе представить рождение особой философии, философии Еврафрики.

Особенно около порта, на широких и пустынных улицах, у стен огромных пакгаузов много черного африканского люда. И есть такие, что и на негров не похожи — зря негром и черными называют — они на самом деле только коричневые. Тут же настоящие черные, без отметины коричневой, скорее — в синее отдает их кожа, и белки глаз не кофейные, как у негров, а голубые, даже темноголубые.

Много их в двенадцать часов сбивается у дверей рабочих столовых, портовых, шумных и грязных харчевен. Шумливый народ, но безобидный, скорей.

Хотя безобидность эта тоже относительна. Если посидеть часок в кафе — можно увидеть, как два ажана[117]мимо поведут человека, черного, коричневого, смуглого, во всяком случае — глаза в землю опущены, сам приземистый, низколобый, рабочая блуза порвана, видно, не легко дался, пришлось над ним закону потревожиться и потрудиться. Идет теперь тихо, руки в кандалах — дело кончено.

В старом порту есть кварталы, куда лучше и днем не заходить. А если кто забредет, то с трудом и вырвется. И места-то около самой мэрии — так что все их беспутство будто и узаконено, будто кто-то решил — никакие правила для портового города не писаны, жизнь здесь под другими законами стоит. Бродят тут пьяные и неистовые матросы всех национальностей, затевают драки, ругаются. Громко кричат полуодетые испитые женщины, трепаные, с такими красными губами — будто помидор закусили и держат его зубами. Смех, крики, ругань, слезы — все вместе. И над всем, все покрывая, — бездонное убожество, бездонная нищета, — будто верная тропинка к самой преисподней, верная дорожка к самой глубине адовой.

Трудно представить, кому этот убогий и мучительный порок привлекателен. Тут и воздух гнилой и вонючий, тут и люди потерянные. И твердо сливаются во единую крепость бездолье и порок, скорбь и озлобленность, беспутство и каторжный портовый труд.

И если сюда забрести — так захлебнешься самым этим воздухом, пропитанным озлобленной скорбью, дешевым и нудно-будничным развратом, что потом никак не поймешь, откуда у людей смелость берется на свете — мирно спать, сыто есть, нежно любить, радоваться, веселиться, заниматься своими делами, наживать деньги, делать карьеру, — когда врата в преисподнюю открыты и днем, и ночью — и никто их захлопнуть не хочет.

Весь Марсель — портовый, деловой, веселящийся, французский, инородный, скорбящий и развратничающий — весь Марсель надо иметь перед глазами, чтобы правильно понять, как существует в нем особая республика — в самом центре, — между вокзалом PLM и университетскими огромными корпусами.

На этот раз республика не южного какого-нибудь африканского племени, а республика народа голубоглазого и русоволосого — республика народа российского.

Вообще русских в Марселе и в его пригородах много — пять с половиной тысяч. Но главная их часть разбросана на большом пространстве, занята в различных производствах и поэтому не связана никаким общим бытом.

И только несколько сот человек объединены на площади за марсельским вокзалом и живут в странном городе — малом среди огромного Марселя, деревянном среди каменных глыб университета и вокзальных пакгаузов.

Город этот носит название лагеря Виктора Гюго. Часть его населена армянскими беженцами, но и они находятся под русским управлением, часть же — и главная часть, дающая характер всему этому причудливому образованию, чисто русская, не только русская — чисто беженская.

Уж это одно — явление в полной мере удивительное — длительная сохранность, чуть ли не пятнадцатилетняя — такого временного явления, как беженец — никакого врастания в местную жизнь, никакого созидания быта, рассчитанного на длительные годы, — ничего этого в лагере не заметно.

Весь он изрезан правильными узкими улицами, которые кажутся еще уже, чем они есть, потому что почти всегда во всю свою длину разделены на узчайшие коридоры бесконечными полотнищами сохнущего белья. На улицы выходят микроскопические палисадники — с одним подсолнухом или небольшой грядкой петуньи. Через них вы проникаете в жилое помещение, которое носит название не комнаты, не квартиры, а кабины. Иногда две кабины соединены вместе для жительства семьи побольше, предваряют их еще навесики для хозяйственного скарба; все это — снятый с колес огромный табор, застывшая волна беженства, странный жизненный кавардак, сгрудившийся маленькими слепившимися домишками или, обратно, разместившийся в бесконечно длинном бараке, переделанном в маленькие, теснейшие стойла.

Население густое. Одних детей шныряет по улицам-щелям без конца. Все знают друг друга до последнего предела, знают, кто что ел сегодня, с кем помирился, с кем поссорился, более того — о чем думает, что предполагает делать — все знают, без единого исключения.

Думается, что жизнь здесь должна быть особенно трудна и несносна именно этим неизбежным и принудительным сиденьем друг у друга на шее.

И особенно это трудно, потому что низкие толевые крыши объединяют воедино людей очень разнообразных — с разной жизненной судьбой, с разными вкусами, разными настроениями.

Тут в кабинке недавно умерла от туберкулеза молодая девушка, родители все свои гроши на нее пролечили — сейчас убиты, не до людей им. Напротив — каждую ночь пьянка и скандал: холостые ребята у станичника собираются, Кубань поминают. А дальше — семейный дом, вся забота в воспитании детей, а дальше — ни детей, ни семьи, развал один, начался и, наверное, конца ему не будет. Вот за стеною кто-то поссорился, кричат, а тут человек с ночной работы выспаться хочет; и так все: каждый — хочет или не хочет — а неизбежно является помехой другому.

Немного вдали от лагеря — церковь, тоже в бараке — чистая, но и по воскресеньям довольно пустынная. Марсельцы не очень свою церковь посещают. Рядом с ней библиотека, книг порядочно, более тысячи томов — только уж очень пестрый состав этой библиотеки, читаются все больше романы.

Ближе к лагерю школа и детский сад. Помещение неплохое, вообще это дело могло бы пойти, но как-то непонятно мало детей и в школе, и в детском саду. Нельзя и предположить, чтобы у русской колонии Марселя детей было бы меньше двух десятков — а между тем в школу только такое количество приходит.

На елках они обнаруживаются — это, между прочим, во всех городах так: по количеству детей на елках совсем нельзя сказать, сколько их в школе будет — приблизительно одна двенадцатая часть.

Жизнь тут требует особого описания. К этому дальше вернемся.

Сейчас же надо помянуть, что лагерь марсельский — еще довольно уютная и оседлая система жизни, если его с инвалидным лагерем сравнить.

Тот к берегу ближе, на крутом скате форта св. Николая — тоже бараки облезлые, только раскинуты они шире, между ними пространства больше. Зато самые постройки французами давно на слом определены (это, впрочем, и о лагере Виктора Гюго говорят). У инвалидов жилища их — кабинки эти — между собою картонными перегородками переделены, говорят, один любопытный человек к соседу своему вилкой такую перегородку расковырял. Живут они здесь на столе казенном. Стол лучше помещения, а помещение и терпимо только потому, что солнца много в Марселе. Часто только на него и надежда одна: печи греют, пока топятся, да и в этом деле плохо, потому что против марсельского ветра ни одна печь не устоит.

Надо бы еще, говоря о марсельских жилищах, помянуть про одну католическую ночлежку, чуть не на восемьсот человек. Неделю могут даром, потом по франку в ночь, а дают: суп горячий, душ обязательный или ножная ванна и новому человеку — чистое белье.