* * *

Не помню я часа Завета[33],

Не знаю Божественной Торы[34].

Но дал Ты мне зиму и лето,

И небо, и реки, и горы.

Не научил Ты молиться

По правилам и по законам —

Поет мое сердце, как птица,

Нерукотворным иконам,

Росе, и заре, и дороге,

Камням, человеку и зверю.

Прими, Справедливый и Строгий,

Одно мое слово: я верю.

* * *

Наконец-то. Дверь скорей на ключ.

Как запущено хозяйство в доме,

В пыльных окнах еле бьется луч,

Мыши где-то возятся в соломе.

Вымету я сор из всех углов,

Добела отмою стол мочалой,

Соберу остатки дум и слов —

И сожгу, чтоб пламя затрещало.

Будет дом, а не какой-то склеп,

Будет кров — не душная берлога.

На тарелке я нарежу хлеб,

В чаше растворю вина немного.

Сяду, лоб руками подперев...

(Вот заря за окнами погасла.)

Помню повесть про немудрых дев[35],

Как не стало в их лампадах масла.

Мутный день, потом закат, закат.

Ночь потом — и тишина бормочет.

Холодом рассветным воздух сжат,

Тело сну противиться не хочет.

Только б не сковал мне волю сон...

Пахнет пол прохладной тишиною,

Еле видны рамы у окон,

Все налито гулкой чернотою.

Дух, боренье в этот час усиль.

Тише. Стук. Кричит пред утром петел.

Маслом сыт в лампаде мой фитиль.

Гость вошел. За ним широкий ветер.

* * *

Не слепи меня, Боже, светом,

Не терзай меня, Боже, страданьем.

Прикоснулась я этим летом

К тайникам Твоего мирозданья.

Средь зеленых, дождливых мест

Вдруг с небес уронил Ты крест.

Поднимаю Твоей же силой

И кричу через силу: Осанна.

Есть бескрестная в мире могила.

Над могилою надпись: Гаяна[36].

Под землей моя милая дочь,

Над землей осиянная ночь.

Тяжелы Твои светлые длани,

Твою правду с трудом понимаю.

Крылья дай отошедшей Гаяне,

Чтоб лететь ей к небесному раю.

Мне же дай мое сердце смирять,

Чтоб Тебя и весь мир Твой принять.

* * *

«И каждую косточку ломит,

И каждая мышца болит.

О Боже, в земном Твоем доме

Даже и камень горит.

Пронзила великая жалость

Мою истомленную плоть.

Все мы — ничтожность и малость

Пред славой Твоею, Господь».

Мне голос ответил: «Трущобы, —

Людского безумья печать, —

Великой любовью попробуй

До славы небесной поднять».

* * *

Жить в клопиной нищенской каморке...

Что-то день грядущий принесет?

Нет, люблю я этот тихий гнет,

О, Христос, Твой грустный мир прогорклый.

Не внезапно, не в иные сроки,

А все время, с горем пополам,

По моим по сумрачным углам

Виден мне простор иной, широкий.

Нищенство и пыль, и мелочь, мелочь,

И забота, так что нету сил...

Но не Ты ль мне руку укрепил?

Отвратил губительные стрелы?

Все смешалось: радость и страданье,

Темнота, и ширь, и верх, и дно,

И над всем звенит, звенит одно

Ликованье.

* * *

Сила мне дается непосильная,

Не было б ее — давно упала бы,

Тело я на камнях распластала бы,

Плакала б, чтобы услышал жалобы,

Чтоб слезой прожглась земля могильная.

Отпер ты замок от сердца бедами.

Вот лежит теперь дорога скатертью

Во все стороны. То быть мне матерью,

То поставил над церковной папертью.

Чем еще велишь мне быть — неведомо.

Сердцем все заранее угадано,

Сердце принимает все заранее —

Принужденное, как вольное страдание,

Средь углей кадильницы пылание

Духа человеческого — ладана.

Дух мой... Сочтены тобою дни его.

Ты решил, карающий и губящий,

Подарил, ведущий нас и любящий,

Сохраненное тобою рубище

От многострадального, от Иова.

* * *

О, горлица моя, лети, лети же,

Среди раздувшихся, раздутых рек.

Вода на убыли и берег ближе,

И ударяется о дно ковчег.

О, горлица, среди разверстых хлябей

Лети, лети, ищи себе приют.

Не для тебя законы жизни рабьей,

Которыми в ковчеге все живут.

И ринулась, бесшумно полетела,

Мелькнула искрой меж небес и вод,

А мы гребем размеренно, умело,

А мы гребем, гребем мы целый год.

Не рано ли? Ветрами рвутся снасти,

Ковчег кипучими волнами сжат.

Из водной, яростной, разверстой пасти

Еще нам не извергнут Арарат.

Ковчег огромный будто душегубка,

Как паутина — снасти, мачта — жердь.

Ты не вернешься, вольная голубка,

И Арарат твой чаемый был смерть.

Гребите, братья, веруйте в усладу

Земли, восставшей из морского дна.

В обетованье семицветных радуг

Моя голубка больше не видна.

* * *

Мне кажется, что мир еще в лесах,

На камень камень, известь, доски, щебень.

Ты строишь дом. Ты обращаешь в прах,

В единый мир, где будут петь молебен.

Растут медлительные купола...

Неименуемый, Нездешний, Некто,

Ты нам открыт лишь чрез твои дела,

Открыт нам, как Великий Архитектор.

На нерадивых ты подъемлешь бич,

Бросаешь их из жизни в сумрак ночи.

Возьми меня, я только твой кирпич,

Строй из меня, Непостижимый Зодчий.

* * *

Мы не выбирали нашей колыбели,

Над постелью снежный пьяный ветер выл,

Очи матери такой тоской горели,

Первый час — страданье, вздох наш криком был.

Господи, когда же выбирают муку?

Выбрала б, быть может, озеро в горах,

А не вьюгу, голод, смертную разлуку,

Вечный труд кровавый и кровавый страх.

Только ты дал муку, мы ей не изменим,

Верные на смерть терзающей мечте,

Мы такое море грудью вспеним,

Отдадим себя жестокой красоте.

Господи, ты знаешь — хорошо на плахе

Головой за вечную отчизну лечь.

Господи, я чую, как в предсмертном страхе

Крылья шумные расправлены у плеч.

* * *

Средь этой мертвенной пустыни

Обугленную головню

Я поливаю и храню.

Таков мой долг суровый ныне.

Сжав зубы, напряженно, бодро,

Как только опадает зной,

Вдвоем с сотрудницей, с тоской,

Я лью в сухую землю ведра.

А где-то нивы побелели

И не хватает им жнецов.

Зовет Господь со всех концов

Работников, чтоб сжать поспели.

Господь мой, я трудиться буду,

Над углем черным буду ждать,

Но только помоги мне знать,

Что будет чудо, верить чуду.

Не тосковать о нивах белых,

О звонких выгнутых серпах,

Принять обуглившийся прах

Как данное тобою дело.